Алиса не хотела покидать спасительный подоконник, и отрывать ее пришлось почти силой. После чего она попыталась вцепиться в Женю, как утопающий в спасательный круг. Глядя в это напряженное лицо, Женя забеспокоилась уже всерьез.
— Ты довольно взрослая девица, это не в первый раз происходит. Что-то не так? — в голосе Жени проскользнули нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть.
— Можно я тут побуду? — всхлипывая, бормотала Алиса, цепляясь за последнюю возможность не возвращаться в квартиру.
— Нет, — Женя крепко схватила девочку за руку и потащила вверх по ступенькам. Если позволить Алисе остаться тут и расплакаться, будет еще хуже. Дверь в квартиру оказалась незапертой, как портал в другое измерение, который кто-то забыл закрыть.
— Почему ты оставила квартиру открытой? — удивилась Женя.
Марьяна с Алисой занимали комнату в коммуналке, но по факту жили. Бытом в семье занималась дочь, а мама ограничивала свое участие тем, что зарабатывала деньги. Как и у любого творческого индивидуума, периоды достатка сменялись полным отсутствием средств, но Алиса, серьезная не по годам, быстро научилась экономить и делать запасы на черный день. Она стала настолько рассудительна в свои четырнадцать, что подруг у нее практически не было. Ей приходилось сталкиваться с проблемами, которые обычно решают взрослые. О чем она могла разговаривать с одноклассницами, занятыми разными, с ее точки зрения, глупостями?
На Алисе, помимо обязанности учиться, был дом, своевременная оплата счетов, наличие продуктов и готовка, уборка и прочие хозяйственные дела. А самое главное — творческая единица со всеми слабостями и недостатками – мать. Марьяна умудрялась заниматься чем и кем угодно, только не дочерью. У нее были периоды взлетов и падений, застои и загулы, влюбленности и разочарования, она меняла виды деятельности, увлекалась росписью по стеклу и делала витражи, изучала технологию батиков, принималась за вяленые гобелены, брала заказы на оформление кафе. В общем, вела активную нескучную жизнь. Алисе досталась другая ее сторона. Но она не сетовала, наоборот, радовалась, что живет с матерью и готова была заниматься чем угодно, только бы все продолжалось.
Похоже, Алиса снова осталась одна.
Марьяна лежала на кресле и была безнадежно мертва.
Это как-то сразу бросалось в глаза, что лежит тело, оболочка… что оно какое-то пустое. То, что было раньше неугомонной Марьяной, исчезло без следа. Наверное, и астральное тело тоже куда-то убежало, подумала почему-то Женя, глядя на спокойное лицо подруги, которое при жизни никогда не бывало таким умиротворенным. Словно смерть дала ей то, чего не могла дать жизнь – покой.
Женя застыла около ширмы, которой была разделена комната. Ширму они когда-то раскопали на блошином рынке, и Марьяна придумала двухстороннюю роспись, и с той стороны, что была обращена к ней, ширму украшал затейливый орнамент, и в этих переплетениях линий было больше жизни, чем в художнике, их придумавшем. Все, что изображала Марьяна, практически всегда выглядело живым. В любой своей работе умудрялась оставить себя. Талант…
На мгновение Жене показалось, что линии орнамента шевелятся, как нити в ее сне, соединяя разные части рисунка в единое целое. Она моргнула, и видение исчезло.
О чем я думаю, о чем я думаю, о чем я думаю…
Мысли Жени никак не могли вернуться к главному – что делать. Вызывать скорую? Полицию? Хотя какая полиция…
Нежелание Алисы идти домой стало понятным только сейчас. А она еще тащила ее сюда почти силой. И кто она после этого?
— Алиса, ты где? — Женя выглянула за дверь, чувствуя, как внутри нарастает паника, которую нужно подавить любой ценой.
Девочка нашлась на кухне, мыла какую-то посуду. Она была сосредоточена, движения рук доведены до полного автоматизма. Это выглядело профессионально – капнуть моющего средства из пластикового флакона на губку, провести круговыми движениями по тарелке или чашке, сполоснуть. Так мог действовать робот или на худой конец андроид. Но ребенок… Процесс завораживал, как течение воды, уносящей все лишнее.
— Что ты делаешь? — невпопад спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Ну не оставлять же так, — продолжала оттирать тарелки Алиса, словно чистота посуды могла что-то исправить в этом внезапно рухнувшем мире.
Женя догадалась – посуда осталась от Марьяны и чтобы чем-то занять себя, Алиса принялась за привычную работу. Работу, которая давала иллюзию контроля над хаосом.
— Оставь посуду, если можно, — на это действо было больно смотреть.
— Мне лучше что-то делать, — подняла потерянные глаза девочка. В них отражалась бездна, которую Женя боялась увидеть.
— Когда вы с мамой говорили?
— Вчера, часов в десять, — Алиса говорила тихо, словно боясь, что громкие звуки могут разбудить то, что лучше не тревожить. — Она сказала, что ей надо работать, и чтобы я ее не отвлекала, — в голосе Алисы проскользнула горечь, привычная, как старая рана. — Она про тебя спрашивала, говорила, что не может дозвониться.
— У меня какой-то глюк в телефоне, некоторые звонки не проходят, — ответила Женя. — Ночью от нее пришло сообщение, я перезвонила, она не ответила.
Женя часто бывала здесь. Титанические усилия дочери по наведению порядка всегда побеждались безалаберностью матери. Творческий беспорядок ликвидировать не удавалось никогда. И даже разделение комнаты мало помогало, Марьяна вторгалась на чужую территорию, оставляя там свои краски, кисти, растворители. Теперь же, когда Алиса отсутствовала больше двух недель, здесь воцарился полный всепобеждающий бардак. Завалы вещей и предметов непонятного назначения покрывали все имеющиеся поверхности. В этом не было, в принципе, ничего необычного, Марьяна не утруждала себя такими мелочами, как уборка. Но вот мольберт у окна…
На нем стояло то, что раньше, возможно, было картиной. Работой, как называла Марьяна свои холст-масло. Ни холста, ни масла там уже не наблюдалось. Был остов, скелет, несущая конструкция. Подрамник без холста. Просто скрепленные между собой деревяшки с обрывками холстины. Лохмотья жалобно топорщились на раме и дрожали от малейшего ветерка. Другие остатки холста лежали на полу и тоже шевелились при малейшем дуновении. Место действия выглядело удручающе.
Женя подошла ближе. Среди обрывков холста на полу она заметила фрагмент с перламутровым пятном, которое, казалось, светилось изнутри. Что-то в этом пятне было завораживающим.
Похоже, Марьяна растерзала практически готовую работу. Что-то ей не понравилось. Или напугало. А потом умерла.
Так. Стоп. Умерла?
От чего может внезапно умереть тридцатичетырехлетняя женщина? Не от израненной картины же.
Хотя все и так ясно… ее личная химия против другой химии… чужая оказалась сильнее..
Женя не знала, что делать. Но знала, что должна быть сильной. Ради Алисы. Ради девочки, которая слишком рано стала взрослой и которой сейчас нужна опора.
— Она умерла, да? — спросила она тихо.
Женя кивнула, не в силах произнести это вслух. Она обняла Алису, чувствуя, как та дрожит.
— Все будет хорошо, — сказала Женя, хотя сама не верила своим словам. — Я с тобой. И никуда не уйду.
За окном сгущались тучи, несмотря на жару. Первые капли дождя застучали по стеклу, как будто кто-то просился внутрь. Вода. Всегда вода.
Женя крепче прижала к себе Алису, глядя на безжизненное тело подруги. Что-то подсказывало ей, что это только начало. Что смерть Марьяны лишь первая капля в потоке, который вот-вот хлынет в их жизни.
И где-то в глубине сознания она слышала шепот, похожий на плеск волн:
Глубина зовет. Ответишь ли ты?
Против Системы
После того, как приехали все, кто должен появиться в таких случаях, словно актеры второго плана в петербургской драме, провели необходимые процедуры и все оформили, вопрос о том, что делать дальше, оставался по-прежнему актуальным.
— У девочки есть родственники? Кто может ее забрать? — обратился к Жене один из присутствующих.
— Я могу, — ответила она, удивляясь собственным словам не меньше, чем окружающие.
— Вы ей кто? — в голосе звучало подозрение.
— Знакомая, — Женя сама не понимала, что толкнуло ее на это заявление. Она, которая всегда избегала темы детей, вдруг вызвалась заботиться о подростке.
— Сейчас приедет служба опеки, пусть разбираются, — отмахнулся мужчина.
— Алиса и так натерпелась, а тут еще и это, — Женя почувствовала, как внутри нарастает раздражение. Бюрократия в такой момент казалась особенно нелепой.
— Порядок такой. Мало ли для какой цели вам девочка понадобилась, — в его тоне сквозило недоверие, которое петербуржцы испытывают ко всему, что кажется слишком простым решением.
— Так спросите ее.
— Ее слова не имеют значения. Мы не имеем права отдавать ребенка не родственникам.
Женщина из органов опеки выглядела еще несговорчивее полицейских. Хмурое непроницаемое лицо, невозмутимый взгляд, как у билетерши Мариинского театра, к которой подошли без галстука.
— Мы не можем отдать ребенка постороннему лицу, — произнесла она с интонацией, не предполагающей диалога.
— Я не посторонняя. Алиса хорошо меня знает, — возразила Женя, хотя внутренний голос шептал:
Ты с ума сошла? Ты же не любишь детей. Ты всегда это говорила.
— Знаю, — подтвердила Алиса. — Можно мне к Жене? Я не хочу непонятно куда.
— Любой ребенок, оставшийся без попечения родителей, получает защиту у органов опеки и попечительства, — принялась цитировать свою библию чиновница. — Теперь мы являемся законными представителями ребенка. Передать права другому лицу можно только после решения совета.
— А сейчас Алиса может пожить у меня? — спросила Женя, удивляясь собственной настойчивости. Еще вчера она бы первая предложила следовать правилам.
— Только если вы родственники, — отрезала женщина тоном, каким обычно говорят, что разговор окончен.
— Разве вы не видите, в каком она состоянии? Ей нужна помощь, в том числе и психологическая. У меня профильное образование… — Женя сама не верила, что использует свой диплом психолога как аргумент. Диплом, который был зарыт подальше, чтобы не напоминать о ее дурацких планах.
— У нас есть свои психологи.
— Наверняка их рабочее время закончилось, — Женя посмотрела на часы с видом человека, знающего, что в пять вечера в Петербурге останавливается все, кроме разводных мостов.
— Пожалуйста, разрешите мне с Женей, — тихо попросила Алиса.
Глядя на ее застывшее лицо, Женя прикидывала, можно ли рискнуть дать взятку или такая попытка еще больше осложнит ситуацию. Женщина выглядела малоинформативно для принятия решения, понять, склонна ли она к излишествам, было сложно. Именно это пристрастие нередко выдавало потенциальных взяточников. Им вечно не хватало на удовлетворение своих нужд. В их глазах присутствовала затаенная печаль, как у человека, который знает, что никогда не сможет позволить себе квартиру с видом на Неву. А тут на лице полное безразличие ко всему, словно у статуи из Летнего сада, случайно оказавшейся в квартире.
— Скорее всего, девочке придется уйти из гимназии, — заметила женщина, проглядывая документы Алисы.
— Почему? — удивилась Женя.
— Это частная гимназия. Бюджет такое не покрывает. Придется переводить в районную СОШ, — в голосе звучало что-то похожее на удовлетворение, как будто мысль о том, что кто-то лишится привилегий, доставляла ей удовольствие.
— Я внесу что нужно. Ей нет необходимости менять школу, она отлично учится, — только сейчас до Жени стал доходить масштаб изменений, которые должны навалиться на Алису. Как будто девочка внезапно оказалась героиней романа Диккенса, перенесенного в современный Петербург.
— Вам надо подать заявление.
— До начала учебного года мы этот вопрос решим. А что во время каникул делают дети, которые находятся у вас? — Женя почувствовала, что начинает мыслить как мать, хотя всегда считала, что материнский инстинкт обошел ее стороной, как солнце обходит Петербург большую часть года.
— Что надо, то и делают.
— Я работаю в Планетарии, мы могли бы включить их в экскурсию с лекциями, пусть посмотрят на звездное небо, поднимутся в обсерваторию. Им будет интересно, — Женя сама удивлялась своей настойчивости. Обычно она избегала лишних контактов с людьми, а тут вдруг предлагает экскурсии для целой группы детей.
— Я подумаю, — в голосе женщины впервые появилась нотка заинтересованности, как у человека, которому предложили билет на закрытый показ. — А кем вы работаете?
— Руковожу клубом-галереей. Мы проводим не только выставки, но и мастер-классы, лекции, концерты. Вы можете привести своих детей на любое наше мероприятие, на следующей неделе будет мастер-класс по обучению необычной технике пейзажа, — Женя говорила быстро, как человек, пытающийся успеть на последний автобус.
— Я подумаю, — повторила женщина, но уже с меньшей холодностью.
— Детям это интересно. К нам приходят с детьми. Есть отдельная программа, — Женя чувствовала, что нащупала слабое место в броне чиновницы, как археолог, обнаруживший трещину в монолите.
— А сколько человек можно привести? У нас на попечении семнадцать детей разного возраста, — в голосе проскользнула практичность, свойственная всем петербуржцам, когда речь заходит о бесплатных культурных мероприятиях.
— Приводите всех. Я договорюсь, — Женя сама не верила, что предлагает это. Она, которая избегала шумных групп и предпочитала тишину галереи после закрытия.
— Посмотрим, — женщина явно колебалась.
— Не забирайте Алису. Я оставлю свои координаты, можете позвонить директору Планетария, справиться обо мне. И приду в любое время, чтобы оформить документы на опеку. Так это называется? — Женя говорила с отчаянной решимостью человека, который понимает, что переходит Рубикон, но не может остановиться.
— Мне надо позвонить, — женщина вышла в коридор, оставив Женю наедине с мыслями о том, что она, кажется, совершает самую большую глупость в своей жизни.
Женщина долго разговаривала с кем-то тем же безразличным тоном, которым общалась с Женей. После заглянула в комнату.
— Вам разрешили пока оставить девочку. Вы напишете заявление, вся ответственность за ребенка на этот период ложится на вас.
— Спасибо, — выдохнула Женя, чувствуя одновременно облегчение и ужас от осознания того, что только что сделала.
— Рано благодарить. Если с ребенком что-то случится, вас привлекут к уголовной ответственности, — предупредила она.
— Постараюсь, чтобы ничего не случилось, — пообещала Женя, хотя внутренний голос кричал:
Что ты наделала? Ты же ничего не знаешь о детях!
— Мы будем ждать результатов заключения о причине смерти ее матери. После этого вы должны явиться с девочкой и оформить остальные документы. А потом уже будем принимать решение.
Дома Женя с Алисой оказались поздно, уставшие до одури, как туристы после дня в Эрмитаже. Сил хватило только на чай с бутербродами. Дальше надо было спать. Нашлось успокоительное, а заодно и снотворное. Это помогло, Алиса быстро уснула. Во сне она выглядела настолько растерянной, что Женя расплакалась. Наконец-то она могла себе это позволить. Перестать держать себя в руках, немного расслабиться и поплакать, как дождь, который весь день сдерживался, а к вечеру все-таки прорвался.
Она добрела до кухни и, забравшись с ногами на диван, тихонько ревела, запивая слезы остывшим чаем.
— Ты довольно взрослая девица, это не в первый раз происходит. Что-то не так? — в голосе Жени проскользнули нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть.
— Можно я тут побуду? — всхлипывая, бормотала Алиса, цепляясь за последнюю возможность не возвращаться в квартиру.
— Нет, — Женя крепко схватила девочку за руку и потащила вверх по ступенькам. Если позволить Алисе остаться тут и расплакаться, будет еще хуже. Дверь в квартиру оказалась незапертой, как портал в другое измерение, который кто-то забыл закрыть.
— Почему ты оставила квартиру открытой? — удивилась Женя.
Марьяна с Алисой занимали комнату в коммуналке, но по факту жили. Бытом в семье занималась дочь, а мама ограничивала свое участие тем, что зарабатывала деньги. Как и у любого творческого индивидуума, периоды достатка сменялись полным отсутствием средств, но Алиса, серьезная не по годам, быстро научилась экономить и делать запасы на черный день. Она стала настолько рассудительна в свои четырнадцать, что подруг у нее практически не было. Ей приходилось сталкиваться с проблемами, которые обычно решают взрослые. О чем она могла разговаривать с одноклассницами, занятыми разными, с ее точки зрения, глупостями?
На Алисе, помимо обязанности учиться, был дом, своевременная оплата счетов, наличие продуктов и готовка, уборка и прочие хозяйственные дела. А самое главное — творческая единица со всеми слабостями и недостатками – мать. Марьяна умудрялась заниматься чем и кем угодно, только не дочерью. У нее были периоды взлетов и падений, застои и загулы, влюбленности и разочарования, она меняла виды деятельности, увлекалась росписью по стеклу и делала витражи, изучала технологию батиков, принималась за вяленые гобелены, брала заказы на оформление кафе. В общем, вела активную нескучную жизнь. Алисе досталась другая ее сторона. Но она не сетовала, наоборот, радовалась, что живет с матерью и готова была заниматься чем угодно, только бы все продолжалось.
Похоже, Алиса снова осталась одна.
Марьяна лежала на кресле и была безнадежно мертва.
Это как-то сразу бросалось в глаза, что лежит тело, оболочка… что оно какое-то пустое. То, что было раньше неугомонной Марьяной, исчезло без следа. Наверное, и астральное тело тоже куда-то убежало, подумала почему-то Женя, глядя на спокойное лицо подруги, которое при жизни никогда не бывало таким умиротворенным. Словно смерть дала ей то, чего не могла дать жизнь – покой.
Женя застыла около ширмы, которой была разделена комната. Ширму они когда-то раскопали на блошином рынке, и Марьяна придумала двухстороннюю роспись, и с той стороны, что была обращена к ней, ширму украшал затейливый орнамент, и в этих переплетениях линий было больше жизни, чем в художнике, их придумавшем. Все, что изображала Марьяна, практически всегда выглядело живым. В любой своей работе умудрялась оставить себя. Талант…
На мгновение Жене показалось, что линии орнамента шевелятся, как нити в ее сне, соединяя разные части рисунка в единое целое. Она моргнула, и видение исчезло.
О чем я думаю, о чем я думаю, о чем я думаю…
Мысли Жени никак не могли вернуться к главному – что делать. Вызывать скорую? Полицию? Хотя какая полиция…
Нежелание Алисы идти домой стало понятным только сейчас. А она еще тащила ее сюда почти силой. И кто она после этого?
— Алиса, ты где? — Женя выглянула за дверь, чувствуя, как внутри нарастает паника, которую нужно подавить любой ценой.
Девочка нашлась на кухне, мыла какую-то посуду. Она была сосредоточена, движения рук доведены до полного автоматизма. Это выглядело профессионально – капнуть моющего средства из пластикового флакона на губку, провести круговыми движениями по тарелке или чашке, сполоснуть. Так мог действовать робот или на худой конец андроид. Но ребенок… Процесс завораживал, как течение воды, уносящей все лишнее.
— Что ты делаешь? — невпопад спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Ну не оставлять же так, — продолжала оттирать тарелки Алиса, словно чистота посуды могла что-то исправить в этом внезапно рухнувшем мире.
Женя догадалась – посуда осталась от Марьяны и чтобы чем-то занять себя, Алиса принялась за привычную работу. Работу, которая давала иллюзию контроля над хаосом.
— Оставь посуду, если можно, — на это действо было больно смотреть.
— Мне лучше что-то делать, — подняла потерянные глаза девочка. В них отражалась бездна, которую Женя боялась увидеть.
— Когда вы с мамой говорили?
— Вчера, часов в десять, — Алиса говорила тихо, словно боясь, что громкие звуки могут разбудить то, что лучше не тревожить. — Она сказала, что ей надо работать, и чтобы я ее не отвлекала, — в голосе Алисы проскользнула горечь, привычная, как старая рана. — Она про тебя спрашивала, говорила, что не может дозвониться.
— У меня какой-то глюк в телефоне, некоторые звонки не проходят, — ответила Женя. — Ночью от нее пришло сообщение, я перезвонила, она не ответила.
Женя часто бывала здесь. Титанические усилия дочери по наведению порядка всегда побеждались безалаберностью матери. Творческий беспорядок ликвидировать не удавалось никогда. И даже разделение комнаты мало помогало, Марьяна вторгалась на чужую территорию, оставляя там свои краски, кисти, растворители. Теперь же, когда Алиса отсутствовала больше двух недель, здесь воцарился полный всепобеждающий бардак. Завалы вещей и предметов непонятного назначения покрывали все имеющиеся поверхности. В этом не было, в принципе, ничего необычного, Марьяна не утруждала себя такими мелочами, как уборка. Но вот мольберт у окна…
На нем стояло то, что раньше, возможно, было картиной. Работой, как называла Марьяна свои холст-масло. Ни холста, ни масла там уже не наблюдалось. Был остов, скелет, несущая конструкция. Подрамник без холста. Просто скрепленные между собой деревяшки с обрывками холстины. Лохмотья жалобно топорщились на раме и дрожали от малейшего ветерка. Другие остатки холста лежали на полу и тоже шевелились при малейшем дуновении. Место действия выглядело удручающе.
Женя подошла ближе. Среди обрывков холста на полу она заметила фрагмент с перламутровым пятном, которое, казалось, светилось изнутри. Что-то в этом пятне было завораживающим.
Похоже, Марьяна растерзала практически готовую работу. Что-то ей не понравилось. Или напугало. А потом умерла.
Так. Стоп. Умерла?
От чего может внезапно умереть тридцатичетырехлетняя женщина? Не от израненной картины же.
Хотя все и так ясно… ее личная химия против другой химии… чужая оказалась сильнее..
Женя не знала, что делать. Но знала, что должна быть сильной. Ради Алисы. Ради девочки, которая слишком рано стала взрослой и которой сейчас нужна опора.
— Она умерла, да? — спросила она тихо.
Женя кивнула, не в силах произнести это вслух. Она обняла Алису, чувствуя, как та дрожит.
— Все будет хорошо, — сказала Женя, хотя сама не верила своим словам. — Я с тобой. И никуда не уйду.
За окном сгущались тучи, несмотря на жару. Первые капли дождя застучали по стеклу, как будто кто-то просился внутрь. Вода. Всегда вода.
Женя крепче прижала к себе Алису, глядя на безжизненное тело подруги. Что-то подсказывало ей, что это только начало. Что смерть Марьяны лишь первая капля в потоке, который вот-вот хлынет в их жизни.
И где-то в глубине сознания она слышала шепот, похожий на плеск волн:
Глубина зовет. Ответишь ли ты?
Глава 3
Против Системы
После того, как приехали все, кто должен появиться в таких случаях, словно актеры второго плана в петербургской драме, провели необходимые процедуры и все оформили, вопрос о том, что делать дальше, оставался по-прежнему актуальным.
— У девочки есть родственники? Кто может ее забрать? — обратился к Жене один из присутствующих.
— Я могу, — ответила она, удивляясь собственным словам не меньше, чем окружающие.
— Вы ей кто? — в голосе звучало подозрение.
— Знакомая, — Женя сама не понимала, что толкнуло ее на это заявление. Она, которая всегда избегала темы детей, вдруг вызвалась заботиться о подростке.
— Сейчас приедет служба опеки, пусть разбираются, — отмахнулся мужчина.
— Алиса и так натерпелась, а тут еще и это, — Женя почувствовала, как внутри нарастает раздражение. Бюрократия в такой момент казалась особенно нелепой.
— Порядок такой. Мало ли для какой цели вам девочка понадобилась, — в его тоне сквозило недоверие, которое петербуржцы испытывают ко всему, что кажется слишком простым решением.
— Так спросите ее.
— Ее слова не имеют значения. Мы не имеем права отдавать ребенка не родственникам.
Женщина из органов опеки выглядела еще несговорчивее полицейских. Хмурое непроницаемое лицо, невозмутимый взгляд, как у билетерши Мариинского театра, к которой подошли без галстука.
— Мы не можем отдать ребенка постороннему лицу, — произнесла она с интонацией, не предполагающей диалога.
— Я не посторонняя. Алиса хорошо меня знает, — возразила Женя, хотя внутренний голос шептал:
Ты с ума сошла? Ты же не любишь детей. Ты всегда это говорила.
— Знаю, — подтвердила Алиса. — Можно мне к Жене? Я не хочу непонятно куда.
— Любой ребенок, оставшийся без попечения родителей, получает защиту у органов опеки и попечительства, — принялась цитировать свою библию чиновница. — Теперь мы являемся законными представителями ребенка. Передать права другому лицу можно только после решения совета.
— А сейчас Алиса может пожить у меня? — спросила Женя, удивляясь собственной настойчивости. Еще вчера она бы первая предложила следовать правилам.
— Только если вы родственники, — отрезала женщина тоном, каким обычно говорят, что разговор окончен.
— Разве вы не видите, в каком она состоянии? Ей нужна помощь, в том числе и психологическая. У меня профильное образование… — Женя сама не верила, что использует свой диплом психолога как аргумент. Диплом, который был зарыт подальше, чтобы не напоминать о ее дурацких планах.
— У нас есть свои психологи.
— Наверняка их рабочее время закончилось, — Женя посмотрела на часы с видом человека, знающего, что в пять вечера в Петербурге останавливается все, кроме разводных мостов.
— Пожалуйста, разрешите мне с Женей, — тихо попросила Алиса.
Глядя на ее застывшее лицо, Женя прикидывала, можно ли рискнуть дать взятку или такая попытка еще больше осложнит ситуацию. Женщина выглядела малоинформативно для принятия решения, понять, склонна ли она к излишествам, было сложно. Именно это пристрастие нередко выдавало потенциальных взяточников. Им вечно не хватало на удовлетворение своих нужд. В их глазах присутствовала затаенная печаль, как у человека, который знает, что никогда не сможет позволить себе квартиру с видом на Неву. А тут на лице полное безразличие ко всему, словно у статуи из Летнего сада, случайно оказавшейся в квартире.
— Скорее всего, девочке придется уйти из гимназии, — заметила женщина, проглядывая документы Алисы.
— Почему? — удивилась Женя.
— Это частная гимназия. Бюджет такое не покрывает. Придется переводить в районную СОШ, — в голосе звучало что-то похожее на удовлетворение, как будто мысль о том, что кто-то лишится привилегий, доставляла ей удовольствие.
— Я внесу что нужно. Ей нет необходимости менять школу, она отлично учится, — только сейчас до Жени стал доходить масштаб изменений, которые должны навалиться на Алису. Как будто девочка внезапно оказалась героиней романа Диккенса, перенесенного в современный Петербург.
— Вам надо подать заявление.
— До начала учебного года мы этот вопрос решим. А что во время каникул делают дети, которые находятся у вас? — Женя почувствовала, что начинает мыслить как мать, хотя всегда считала, что материнский инстинкт обошел ее стороной, как солнце обходит Петербург большую часть года.
— Что надо, то и делают.
— Я работаю в Планетарии, мы могли бы включить их в экскурсию с лекциями, пусть посмотрят на звездное небо, поднимутся в обсерваторию. Им будет интересно, — Женя сама удивлялась своей настойчивости. Обычно она избегала лишних контактов с людьми, а тут вдруг предлагает экскурсии для целой группы детей.
— Я подумаю, — в голосе женщины впервые появилась нотка заинтересованности, как у человека, которому предложили билет на закрытый показ. — А кем вы работаете?
— Руковожу клубом-галереей. Мы проводим не только выставки, но и мастер-классы, лекции, концерты. Вы можете привести своих детей на любое наше мероприятие, на следующей неделе будет мастер-класс по обучению необычной технике пейзажа, — Женя говорила быстро, как человек, пытающийся успеть на последний автобус.
— Я подумаю, — повторила женщина, но уже с меньшей холодностью.
— Детям это интересно. К нам приходят с детьми. Есть отдельная программа, — Женя чувствовала, что нащупала слабое место в броне чиновницы, как археолог, обнаруживший трещину в монолите.
— А сколько человек можно привести? У нас на попечении семнадцать детей разного возраста, — в голосе проскользнула практичность, свойственная всем петербуржцам, когда речь заходит о бесплатных культурных мероприятиях.
— Приводите всех. Я договорюсь, — Женя сама не верила, что предлагает это. Она, которая избегала шумных групп и предпочитала тишину галереи после закрытия.
— Посмотрим, — женщина явно колебалась.
— Не забирайте Алису. Я оставлю свои координаты, можете позвонить директору Планетария, справиться обо мне. И приду в любое время, чтобы оформить документы на опеку. Так это называется? — Женя говорила с отчаянной решимостью человека, который понимает, что переходит Рубикон, но не может остановиться.
— Мне надо позвонить, — женщина вышла в коридор, оставив Женю наедине с мыслями о том, что она, кажется, совершает самую большую глупость в своей жизни.
Женщина долго разговаривала с кем-то тем же безразличным тоном, которым общалась с Женей. После заглянула в комнату.
— Вам разрешили пока оставить девочку. Вы напишете заявление, вся ответственность за ребенка на этот период ложится на вас.
— Спасибо, — выдохнула Женя, чувствуя одновременно облегчение и ужас от осознания того, что только что сделала.
— Рано благодарить. Если с ребенком что-то случится, вас привлекут к уголовной ответственности, — предупредила она.
— Постараюсь, чтобы ничего не случилось, — пообещала Женя, хотя внутренний голос кричал:
Что ты наделала? Ты же ничего не знаешь о детях!
— Мы будем ждать результатов заключения о причине смерти ее матери. После этого вы должны явиться с девочкой и оформить остальные документы. А потом уже будем принимать решение.
Дома Женя с Алисой оказались поздно, уставшие до одури, как туристы после дня в Эрмитаже. Сил хватило только на чай с бутербродами. Дальше надо было спать. Нашлось успокоительное, а заодно и снотворное. Это помогло, Алиса быстро уснула. Во сне она выглядела настолько растерянной, что Женя расплакалась. Наконец-то она могла себе это позволить. Перестать держать себя в руках, немного расслабиться и поплакать, как дождь, который весь день сдерживался, а к вечеру все-таки прорвался.
Она добрела до кухни и, забравшись с ногами на диван, тихонько ревела, запивая слезы остывшим чаем.
