- Скрывать не буду, случалось, потому как убеждён, что лучше пусть, хоть и тайно, обвенчаны будут, нежели во грехе и без благословения господнего жить станут.
Яков Платонович хоть и был в глубине души согласен со священником, ничем сего внешне не проявил. Из-за стола вышел, на краешек стола присел, переводя разговор на более доверительный лад, и вопрос свой повторил, потому как желанного ответа не услышал:
- Так как часто венчания тайные проводите?
Отец Никодим опять бороду пригладил, губами пожевал, вспоминая:
- В этом месяце два раза обращались, в прошлом четыре, в декабре ещё один раз приезжали, а до того с самого лета тихо было.
- Вы не узнавали, все пары благополучно венчание пережили?
Вопрос прозвучал резко, пожалуй даже на грани богохульства, но священник не обиделся, рукой махнул, отчего широкий рукав монашеского облачения птичьим крылом плеснул:
- Господь с Вами, сын мой, все живы и в полном благоденствии, дай им бог и дальше всевозможной милости.
«Все живы, - мысленно повторил Штольман, - все тайно обвенчанные пары живы, а Олег и Василиса погибли. Почему?»
Яков Платонович вернулся за стол, передвинул справа налево чернильницу, строго посмотрел на священника:
- Пару, которую Вы вчера венчали, Вы ранее знали? Или, может, видели? Рассказывал Вам о них кто-нибудь?
Отец Никодим нахмурился, глаза вверх поднял, вспоминая, помолчал минуты три, а потом размеренно головой покачал:
- Девицу видал неоднократно в дни больших церковных праздников, во время которых верующие обходом по всем церквям да часовням идут, а вот молодца, лукавить не стану, ранее не встречал. Оно и понятно, господин из военных, у них свои часовни с церквями имеются.
Священник вовремя остановился, решив не озвучивать своих соображений о новомодных мыслителях, склонных сомневаться во всём, в том числе, вот богохульники, даже в существовании самого господа бога! Господин следователь-то, поди, из таких же будет, если вообще не иноверец, фамилия-то самая что ни на есть немецкая, а значит и веры её носитель католической. Отец Никодим перекрестился и зашептал молитву, некстати вспомнив взбудоражившую весной весь Петербург историю о коварных иезуитах, то ли погубивших, то ли едва не сведших в могилу сына благородного польского пана, решившего сменить католическую веру на православную, дабы обвенчаться с любимой.
- Значит ни с невестой, ни с женихом Вы лично знакомы не были, - Яков машинально потянулся в ящик стола за картами, но в самый последний момент руку убрал, священник и так не спешит откровенничать, не стоит его ещё больше против себя настраивать.
- Лично не имею чести знать, а девицу видел, - терпеливо повторил отец Никодим, подавляя нетерпение. Вот ведь, прости господи, служба у человека, по сто раз одно и то же вопрошать, мечом карающим на земле служить, от господ богатых да знатных пренебрежение терпеть, да ещё каждый день судьбу испытывать, со смертью в салки играть.
Никодим, коего когда-то в миру звали Прохором Антипычем, человеком был незлобивым, а потому всем сердцем посочувствовал господину следователю и возгорелся желанием ему помочь. Только вот чем, если жених и невеста в одинокую часовенку пришли только один раз, на венчание, которое завершилось для них смертию? Священник задумчиво губами пошевелил, головой покачал, дабы мысли, вспугнутыми зайцами скачущие, хоть немного угомонились и стройными рядами встали, бороду пригладил, да и возопил во всё горло:
- Вспомнил! Слава тебе, господи, вспомнил!
От могучего баса отца Никодима господин следователь едва на месте не подпрыгнул, зыркнул так, что все мифические существа, способные взором в прах или камень обращать, почувствовали себя посрамлёнными, и вопросил строго, словно ангел в день страшного суда:
- И что же Вы такое вспомнили?
- Вспомнил, - отец Никодим от удовольствия даже в ладоши прихлопнул, по-мальчишески гордясь своей сообразительностью, - вспомнил, как есть вспомнил!
- Вы меня заинтриговали, - Штольман насмешливо приподнял бровь.
- Служка у меня другой был, - священник опять взмахнул рясой, словно намереваясь воспарить над столом господина следователя. – Так-то всегда Михаил на венчаниях, а тут другой был, Егор, он… - Никодим замялся, - милостью божией отмечен.
- В каком смысле?
Священник губы поджал, силясь совместить духовное с мирским, ответил осторожно, словно по тонкому льду шествуя:
- Блаженен он, снисходит на него иногда милость божия, и становится он гласом божиим.
Во взгляде господина следователя отчётливо читалось скептическое недоверие, левая бровь приподнялась и изломилась в холодной насмешке, но голос меж тем оставался ровным и сдержанным:
- И что же Егор провозгласил Олегу Петровичу и его невесте?
Отец Никодим от столь невинного вопроса даже взмок весь, плечи опустил, словно из него разом весь воздух выпустили:
- Когда Егор имя новобрачных узнал, побелел весь, затрясся, а потом сказал, что не должно нам венчание проводить, потому как смерть за ними придёт и с собой обоих заберёт.
- Так прямо и сказал: смерть придёт?
Тон Якова Платоновича оставался скучающе-скептическим, словно он лишь из вежливости продолжал беседу и ни единому слову в ней не верил, однако те, кто имел честь хорошо узнать господина Штольмана, непременно заметили бы, как в глубине глаз его вспыхнул яркий огонёк интереса. Отец Никодим господина следователя знал плохо, а потому мнимым равнодушием оскорбился до глубины души, весь мальчишеский запал растерял, пробурчал неохотно:
- Так прямо и сказал, какой мне резон Вам врать? И вообще, дел у меня в часовне не меряно, не считано, недосуг мне с Вами тут беседы разводить.
Услышав обиженную отповедь, Штольман опустил голову, пряча добродушную усмешку. Будь в кабинете Анна, она непременно ринулась бы на защиту всего логике не поддающегося вообще и неправедно оскорблённого священника в частности. Анна Викторовна – натура впечатлительная, с обострённым чувством справедливости, ух, она бы по поводу скепсиса высказалась! Яков так отчётливо представил свою супругу, что на миг помстилось: рядом она, стоит за плечом, на священника с состраданием смотрит. Штольман не утерпел, оглянулся, никого не увидел и чуть слышно вздохнул, тут же за свою мимолётную слабость себя укорил, головой качнул, на служебный лад настраиваясь:
- Егора где найти можно?
Никодим бороду пригладил, ответил степенно, размеренно, как служителю церкви и подобает:
- Так, знамо дело, где. У отца Иллариона.
Яков Платонович резко втянул носом воздух. С отцом Илларионом у Штольмана знакомство было давнее и отнюдь не дружеское: оба упрямые, гордые, решительные, за свои убеждения горой стоящие, но при этом один верил в божественное, а другой в логику и разум. Когда один ревнивец, зарезавший жену, прикрыл свой грех облачением послушника, отец Илларион ни в какую не пожелал выдать его господину следователю. Штольман готов был обвинить священника в укрывательстве преступника, если бы через три дня душегуб не свалился в колодец и не сломал себе шею. Что это было: божий ли промысел или же вполне земная месть, Яков Платонович не знал до сих пор, так как провести расследование сей кончины ему никто не дал. Ясно было одно: отец Илларион греховодникам не попустительствовал, и на том спасибо.
- Ну что ж, - Яков вздохнул тягостно, понимая, что неприятной встречи не избежать, - благодарю за помощь. Из города не уезжайте, могут возникнуть ещё вопросы.
- Да господь с Вами, куда я поеду? Часовенка же у меня, - отец Никодим поднялся, помялся немного, а потом осенил следователя широким крестом. – Храни Вас господь, сын мой.
Стального отлива глаза Штольмана смягчила лёгкая улыбка. Священник не знал, что Яков Платонович вспомнил о своём голубоглазом ангеле-хранителе, неустрашимой и романтичной непоседе Аннушке, ставшей его путеводной звездой.
Случайно ли, что сама Анна Викторовна в сей момент тоже своего супруга вспоминала, призывая себе в помощь его невозмутимость и спокойствие? Конечно, Аннушка благодаря призракам уже знала, что родственники Василисы люди весьма своеобразные, если не сказать совсем уж жёстко, обвинив их в самодурстве, которое более пристало бесящимся от скуки провинциальным помещикам, чем уважаемым жителям столицы. Личная встреча показала, что Василисушке не просто не повезло с родственниками, а крупно не повезло. Зато сразу стало понятно, почему бедная девушка согласилась на тайное венчание, которое бросает тень на доброе девичье имя. Из такой-то семьи быстрее ветра понесёшься к любому, кто позовёт, даже на наружность и нрав смотреть не станешь.
Анну Викторовну сначала держали в передней, словно просительницу какую, выпытывая, кто она и зачем пожаловала, затем, когда барышня начала уже закипать, точно походный самовар, пригласили в гостиную, где её принял не глава семьи, а какой-то то ли поверенный, то ли дальний родственник. Мужчина из глубин матово поблёскивающего кожаного кресла сальным взором обшарил Анну Викторовну, отчего она гадливо передёрнула плечами, и мурлыкающим тоном предложил присесть.
- Благодарю, - холодно отозвалась Анна, опускаясь на низенький стульчик с пыточно-прямой спинкой.
- Позвольте представиться, Герман Владимирович, - мужчина поднялся из кресла, отвесил глубокий поклон и опять сел, не сводя с Анны Викторовны блестящих глаз, - с кем имею честь?
- Анна Викторовна Штольман.
При упоминании фамилии Штольман по лицу Германа Владимировича скользнула лёгкая гримаска, голос потерял сиропность, а поза развязность. Мужчина посуровел, подобрался в кресле, словно готовился отражать незримую атаку:
- Прошу простить моё любопытство, следователь петербургского отделения полиции Яков Платонович Вам родственник?
- Муж, - гордо ответила Анна, и не думая скрывать столь милое сердцу родство. – Яков Платонович – мой супруг.
Германа Владимировича откровенно перекосило, он невнятно пробормотал что-то, что в равной мере можно было считать и поздравлениями, и сожалениями, нервно вытер лоб и выпалил:
- А говорят, Вы с духами общаться можете?
- Совершенно верно, - сей факт Анна Викторовна скрывать тоже не собиралась, благо в Петербурге, да ещё и за широкой спиной любимого Яшеньки, а также полковника Варфоломеева, занятия спиритизмом ничем предосудительным не считались.
Герман Владимирович окончательно скис, неуклюже поднялся из кресла, нервно рванул узел шейного платка и пробормотал, тщательно избегая взгляда голубых глаз Анны:
- Пожалуй, Вам лучше побеседовать с Тимофеем Макаровичем, сей момент я его позову.
Анна ответить ничего не успела, грузный Герман Владимирович выскользнул из комнаты быстрее ошпаренной кошки, за дверью звучно выдохнув и прошипев что-то неразборчивое. Какой из всего этого следовал вывод? Правильно, только один: Якова Платоновича тут знали и опасались. Аннушка улыбнулась, с нежной гордостью подумав о муже. Какой же он всё-таки замечательный, как ей с ним повезло! Яша самый чудесный, самый настоящий, с ним никто не сравнится! А какой у него голос, а глаза, такие проницательные, кажется, всё насквозь видят.
- Угу, до мельчайших косточек просвечивают, только вот чувства девичьи неведомы остаются, - фыркнула тётка Катерина, появляясь перед племянницей и тыкая ей в грудь полупрозрачным пальцем. – Ты, душа моя, не о том думаешь, нынче не время в облаках витать, тебя, тетёху, неровен час из дома с позором выставят али потравят, а ты и знать не будешь.
- Никто меня не отравит, - возмутилась Анна, - им это невыгодно.
Катерина закатила глаза:
- Невыгодно было Увакову со Штольманом связываться, князю Якова Платоновича на дуэль вызывать, герою нашему на обеих дуэлях в воздух стрелять, но их же ни одного сии расчёты не остановили, верно? А уж Яков-то Платонович должен был головой думать, тоже мне, рыцарь печального образа!
- Тётя, - попыталась урезонить разошедшуюся призрачную родственницу Анна, но та и при жизни-то не спешила к воззваниям прислушиваться, считая их пустой тратой времени.
- Не тётькай, - отмахнулась Катерина, - лучше слушай внимательно: в доме этом ничего не ешь и не пей, меньше говори да больше слушай, а самое главное – не спорь ни с кем, ясно? Ежели с тобой чего случится, Яков с нас всех головы снимет, даром, что в призраков не шибко верит.
Анна собралась было возразить, что она не ребёнок и сама в состоянии о себе позаботиться, но не успела, дверь бесшумно отворилась, впуская седого старца, на изборождённом морщинами лице которого застыла печать вечного недовольства.
- Значит Вы и есть та самая медиум, - проскрипел старец, бесцеремонно разглядывая Анну Викторовну, - и зачем пожаловали? Привет от Васьки передать? Так мы в её приветах не нуждаемся, так ей и скажите: как сбежала она к своему вояке, так и не стало у нас дочери. Распустёха бесстыжая, даже помереть тихо не могла, такую кашу заварила!
Анна вспыхнула, вскинулась, готовая броситься на защиту несчастной девушки, но тётка Катерина положила ей на плечо ледяную ладонь и прошипела в самое ухо:
- Молчи, станешь спорить, ничего не узнаешь.
- Это же надо было такое учудить: отравиться сразу после венчания! Дура, ой, дура, нет, зря я всё-таки её маленькую не пришиб, ещё когда узнал, что папаша её беспутый… - старик так стремительно замолчал, что даже зубы клацнули, точно замок, запирающий семейные тайны. – Шли бы Вы, барышня, по своим делам, нечего Вам тут делать.
Спорить Анна не стала, холодно простилась и покинула негостеприимный дом. Ей было над чем подумать и что рассказать Якову, а значит визит к Василисиным родственникам прошёл не зря. А всё-таки до чего же неприятные люди! Анна Викторовна поморщилась, пальто поправила (ветер крепчал всё сильнее, неприятно холодя лицо, теребя подол и проникая в рукава) и направилась в полицейское управление. Совсем как раньше, в Затонске, когда Аннушка прибегала к Якову Платоновичу в любое время, один раз застав сурового следователя даже дремлющим в кабинете. Яков лишь совсем недавно признался, что ждал визитов Анны, потому и засиживался допоздна, всенепременно выпроваживая верного Антона Андреевича, который никак не мог понять, почему его начальник не спешит домой после службы. Анна лучезарно улыбнулась, подставляя личико проглянувшему из-за туч солнышку. Вот уж, право слово, погода Петербурга, то дождь зарядит, то ветер ледяной подует, а через мгновение уже солнышко вовсю засияет. И всё это, между прочим, в один месяц, да что там, день единый произойти может, причём февральский, сиречь зимний. Пётр Иванович, помнится, всегда шутил, что в столице все времена года перемешаны, в единый ком сбиты, только календарь и подскажет, лето сейчас, зима или весна. Аннушка опять подставила личико солнцу, наслаждаясь его совсем уже весенним теплом. Вот и зиме конец скоро… Анна споткнулась и замерла, точно громом поражённая. Как она могла забыть, как?!
- Ты чего? – соткавшаяся прямо из воздуха бабушка коснулась прохладной ладонью лба внучки. – Заболела что ли? Али, хе-хе, привидение увидела? Так это для тебя не редкость.
- Не смешно, - отмахнулась Анна Викторовна от заботливой родственницы, - у Яши скоро именины!
- А ты что, только сейчас об этом вспомнила? – тётка Катерина, чью ядовитость ещё при жизни сравнивали с воспетым Александром Сергеевичем Пушкиным анчаром, ехидно хмыкнула и поцокала языком. – Ай-яй-яй, душечка, как же ты могла!
Яков Платонович хоть и был в глубине души согласен со священником, ничем сего внешне не проявил. Из-за стола вышел, на краешек стола присел, переводя разговор на более доверительный лад, и вопрос свой повторил, потому как желанного ответа не услышал:
- Так как часто венчания тайные проводите?
Отец Никодим опять бороду пригладил, губами пожевал, вспоминая:
- В этом месяце два раза обращались, в прошлом четыре, в декабре ещё один раз приезжали, а до того с самого лета тихо было.
- Вы не узнавали, все пары благополучно венчание пережили?
Вопрос прозвучал резко, пожалуй даже на грани богохульства, но священник не обиделся, рукой махнул, отчего широкий рукав монашеского облачения птичьим крылом плеснул:
- Господь с Вами, сын мой, все живы и в полном благоденствии, дай им бог и дальше всевозможной милости.
«Все живы, - мысленно повторил Штольман, - все тайно обвенчанные пары живы, а Олег и Василиса погибли. Почему?»
Яков Платонович вернулся за стол, передвинул справа налево чернильницу, строго посмотрел на священника:
- Пару, которую Вы вчера венчали, Вы ранее знали? Или, может, видели? Рассказывал Вам о них кто-нибудь?
Отец Никодим нахмурился, глаза вверх поднял, вспоминая, помолчал минуты три, а потом размеренно головой покачал:
- Девицу видал неоднократно в дни больших церковных праздников, во время которых верующие обходом по всем церквям да часовням идут, а вот молодца, лукавить не стану, ранее не встречал. Оно и понятно, господин из военных, у них свои часовни с церквями имеются.
Священник вовремя остановился, решив не озвучивать своих соображений о новомодных мыслителях, склонных сомневаться во всём, в том числе, вот богохульники, даже в существовании самого господа бога! Господин следователь-то, поди, из таких же будет, если вообще не иноверец, фамилия-то самая что ни на есть немецкая, а значит и веры её носитель католической. Отец Никодим перекрестился и зашептал молитву, некстати вспомнив взбудоражившую весной весь Петербург историю о коварных иезуитах, то ли погубивших, то ли едва не сведших в могилу сына благородного польского пана, решившего сменить католическую веру на православную, дабы обвенчаться с любимой.
- Значит ни с невестой, ни с женихом Вы лично знакомы не были, - Яков машинально потянулся в ящик стола за картами, но в самый последний момент руку убрал, священник и так не спешит откровенничать, не стоит его ещё больше против себя настраивать.
- Лично не имею чести знать, а девицу видел, - терпеливо повторил отец Никодим, подавляя нетерпение. Вот ведь, прости господи, служба у человека, по сто раз одно и то же вопрошать, мечом карающим на земле служить, от господ богатых да знатных пренебрежение терпеть, да ещё каждый день судьбу испытывать, со смертью в салки играть.
Никодим, коего когда-то в миру звали Прохором Антипычем, человеком был незлобивым, а потому всем сердцем посочувствовал господину следователю и возгорелся желанием ему помочь. Только вот чем, если жених и невеста в одинокую часовенку пришли только один раз, на венчание, которое завершилось для них смертию? Священник задумчиво губами пошевелил, головой покачал, дабы мысли, вспугнутыми зайцами скачущие, хоть немного угомонились и стройными рядами встали, бороду пригладил, да и возопил во всё горло:
- Вспомнил! Слава тебе, господи, вспомнил!
От могучего баса отца Никодима господин следователь едва на месте не подпрыгнул, зыркнул так, что все мифические существа, способные взором в прах или камень обращать, почувствовали себя посрамлёнными, и вопросил строго, словно ангел в день страшного суда:
- И что же Вы такое вспомнили?
- Вспомнил, - отец Никодим от удовольствия даже в ладоши прихлопнул, по-мальчишески гордясь своей сообразительностью, - вспомнил, как есть вспомнил!
- Вы меня заинтриговали, - Штольман насмешливо приподнял бровь.
- Служка у меня другой был, - священник опять взмахнул рясой, словно намереваясь воспарить над столом господина следователя. – Так-то всегда Михаил на венчаниях, а тут другой был, Егор, он… - Никодим замялся, - милостью божией отмечен.
- В каком смысле?
Священник губы поджал, силясь совместить духовное с мирским, ответил осторожно, словно по тонкому льду шествуя:
- Блаженен он, снисходит на него иногда милость божия, и становится он гласом божиим.
Во взгляде господина следователя отчётливо читалось скептическое недоверие, левая бровь приподнялась и изломилась в холодной насмешке, но голос меж тем оставался ровным и сдержанным:
- И что же Егор провозгласил Олегу Петровичу и его невесте?
Отец Никодим от столь невинного вопроса даже взмок весь, плечи опустил, словно из него разом весь воздух выпустили:
- Когда Егор имя новобрачных узнал, побелел весь, затрясся, а потом сказал, что не должно нам венчание проводить, потому как смерть за ними придёт и с собой обоих заберёт.
- Так прямо и сказал: смерть придёт?
Тон Якова Платоновича оставался скучающе-скептическим, словно он лишь из вежливости продолжал беседу и ни единому слову в ней не верил, однако те, кто имел честь хорошо узнать господина Штольмана, непременно заметили бы, как в глубине глаз его вспыхнул яркий огонёк интереса. Отец Никодим господина следователя знал плохо, а потому мнимым равнодушием оскорбился до глубины души, весь мальчишеский запал растерял, пробурчал неохотно:
- Так прямо и сказал, какой мне резон Вам врать? И вообще, дел у меня в часовне не меряно, не считано, недосуг мне с Вами тут беседы разводить.
Услышав обиженную отповедь, Штольман опустил голову, пряча добродушную усмешку. Будь в кабинете Анна, она непременно ринулась бы на защиту всего логике не поддающегося вообще и неправедно оскорблённого священника в частности. Анна Викторовна – натура впечатлительная, с обострённым чувством справедливости, ух, она бы по поводу скепсиса высказалась! Яков так отчётливо представил свою супругу, что на миг помстилось: рядом она, стоит за плечом, на священника с состраданием смотрит. Штольман не утерпел, оглянулся, никого не увидел и чуть слышно вздохнул, тут же за свою мимолётную слабость себя укорил, головой качнул, на служебный лад настраиваясь:
- Егора где найти можно?
Никодим бороду пригладил, ответил степенно, размеренно, как служителю церкви и подобает:
- Так, знамо дело, где. У отца Иллариона.
Яков Платонович резко втянул носом воздух. С отцом Илларионом у Штольмана знакомство было давнее и отнюдь не дружеское: оба упрямые, гордые, решительные, за свои убеждения горой стоящие, но при этом один верил в божественное, а другой в логику и разум. Когда один ревнивец, зарезавший жену, прикрыл свой грех облачением послушника, отец Илларион ни в какую не пожелал выдать его господину следователю. Штольман готов был обвинить священника в укрывательстве преступника, если бы через три дня душегуб не свалился в колодец и не сломал себе шею. Что это было: божий ли промысел или же вполне земная месть, Яков Платонович не знал до сих пор, так как провести расследование сей кончины ему никто не дал. Ясно было одно: отец Илларион греховодникам не попустительствовал, и на том спасибо.
- Ну что ж, - Яков вздохнул тягостно, понимая, что неприятной встречи не избежать, - благодарю за помощь. Из города не уезжайте, могут возникнуть ещё вопросы.
- Да господь с Вами, куда я поеду? Часовенка же у меня, - отец Никодим поднялся, помялся немного, а потом осенил следователя широким крестом. – Храни Вас господь, сын мой.
Стального отлива глаза Штольмана смягчила лёгкая улыбка. Священник не знал, что Яков Платонович вспомнил о своём голубоглазом ангеле-хранителе, неустрашимой и романтичной непоседе Аннушке, ставшей его путеводной звездой.
***
Случайно ли, что сама Анна Викторовна в сей момент тоже своего супруга вспоминала, призывая себе в помощь его невозмутимость и спокойствие? Конечно, Аннушка благодаря призракам уже знала, что родственники Василисы люди весьма своеобразные, если не сказать совсем уж жёстко, обвинив их в самодурстве, которое более пристало бесящимся от скуки провинциальным помещикам, чем уважаемым жителям столицы. Личная встреча показала, что Василисушке не просто не повезло с родственниками, а крупно не повезло. Зато сразу стало понятно, почему бедная девушка согласилась на тайное венчание, которое бросает тень на доброе девичье имя. Из такой-то семьи быстрее ветра понесёшься к любому, кто позовёт, даже на наружность и нрав смотреть не станешь.
Анну Викторовну сначала держали в передней, словно просительницу какую, выпытывая, кто она и зачем пожаловала, затем, когда барышня начала уже закипать, точно походный самовар, пригласили в гостиную, где её принял не глава семьи, а какой-то то ли поверенный, то ли дальний родственник. Мужчина из глубин матово поблёскивающего кожаного кресла сальным взором обшарил Анну Викторовну, отчего она гадливо передёрнула плечами, и мурлыкающим тоном предложил присесть.
- Благодарю, - холодно отозвалась Анна, опускаясь на низенький стульчик с пыточно-прямой спинкой.
- Позвольте представиться, Герман Владимирович, - мужчина поднялся из кресла, отвесил глубокий поклон и опять сел, не сводя с Анны Викторовны блестящих глаз, - с кем имею честь?
- Анна Викторовна Штольман.
При упоминании фамилии Штольман по лицу Германа Владимировича скользнула лёгкая гримаска, голос потерял сиропность, а поза развязность. Мужчина посуровел, подобрался в кресле, словно готовился отражать незримую атаку:
- Прошу простить моё любопытство, следователь петербургского отделения полиции Яков Платонович Вам родственник?
- Муж, - гордо ответила Анна, и не думая скрывать столь милое сердцу родство. – Яков Платонович – мой супруг.
Германа Владимировича откровенно перекосило, он невнятно пробормотал что-то, что в равной мере можно было считать и поздравлениями, и сожалениями, нервно вытер лоб и выпалил:
- А говорят, Вы с духами общаться можете?
- Совершенно верно, - сей факт Анна Викторовна скрывать тоже не собиралась, благо в Петербурге, да ещё и за широкой спиной любимого Яшеньки, а также полковника Варфоломеева, занятия спиритизмом ничем предосудительным не считались.
Герман Владимирович окончательно скис, неуклюже поднялся из кресла, нервно рванул узел шейного платка и пробормотал, тщательно избегая взгляда голубых глаз Анны:
- Пожалуй, Вам лучше побеседовать с Тимофеем Макаровичем, сей момент я его позову.
Анна ответить ничего не успела, грузный Герман Владимирович выскользнул из комнаты быстрее ошпаренной кошки, за дверью звучно выдохнув и прошипев что-то неразборчивое. Какой из всего этого следовал вывод? Правильно, только один: Якова Платоновича тут знали и опасались. Аннушка улыбнулась, с нежной гордостью подумав о муже. Какой же он всё-таки замечательный, как ей с ним повезло! Яша самый чудесный, самый настоящий, с ним никто не сравнится! А какой у него голос, а глаза, такие проницательные, кажется, всё насквозь видят.
- Угу, до мельчайших косточек просвечивают, только вот чувства девичьи неведомы остаются, - фыркнула тётка Катерина, появляясь перед племянницей и тыкая ей в грудь полупрозрачным пальцем. – Ты, душа моя, не о том думаешь, нынче не время в облаках витать, тебя, тетёху, неровен час из дома с позором выставят али потравят, а ты и знать не будешь.
- Никто меня не отравит, - возмутилась Анна, - им это невыгодно.
Катерина закатила глаза:
- Невыгодно было Увакову со Штольманом связываться, князю Якова Платоновича на дуэль вызывать, герою нашему на обеих дуэлях в воздух стрелять, но их же ни одного сии расчёты не остановили, верно? А уж Яков-то Платонович должен был головой думать, тоже мне, рыцарь печального образа!
- Тётя, - попыталась урезонить разошедшуюся призрачную родственницу Анна, но та и при жизни-то не спешила к воззваниям прислушиваться, считая их пустой тратой времени.
- Не тётькай, - отмахнулась Катерина, - лучше слушай внимательно: в доме этом ничего не ешь и не пей, меньше говори да больше слушай, а самое главное – не спорь ни с кем, ясно? Ежели с тобой чего случится, Яков с нас всех головы снимет, даром, что в призраков не шибко верит.
Анна собралась было возразить, что она не ребёнок и сама в состоянии о себе позаботиться, но не успела, дверь бесшумно отворилась, впуская седого старца, на изборождённом морщинами лице которого застыла печать вечного недовольства.
- Значит Вы и есть та самая медиум, - проскрипел старец, бесцеремонно разглядывая Анну Викторовну, - и зачем пожаловали? Привет от Васьки передать? Так мы в её приветах не нуждаемся, так ей и скажите: как сбежала она к своему вояке, так и не стало у нас дочери. Распустёха бесстыжая, даже помереть тихо не могла, такую кашу заварила!
Анна вспыхнула, вскинулась, готовая броситься на защиту несчастной девушки, но тётка Катерина положила ей на плечо ледяную ладонь и прошипела в самое ухо:
- Молчи, станешь спорить, ничего не узнаешь.
- Это же надо было такое учудить: отравиться сразу после венчания! Дура, ой, дура, нет, зря я всё-таки её маленькую не пришиб, ещё когда узнал, что папаша её беспутый… - старик так стремительно замолчал, что даже зубы клацнули, точно замок, запирающий семейные тайны. – Шли бы Вы, барышня, по своим делам, нечего Вам тут делать.
Спорить Анна не стала, холодно простилась и покинула негостеприимный дом. Ей было над чем подумать и что рассказать Якову, а значит визит к Василисиным родственникам прошёл не зря. А всё-таки до чего же неприятные люди! Анна Викторовна поморщилась, пальто поправила (ветер крепчал всё сильнее, неприятно холодя лицо, теребя подол и проникая в рукава) и направилась в полицейское управление. Совсем как раньше, в Затонске, когда Аннушка прибегала к Якову Платоновичу в любое время, один раз застав сурового следователя даже дремлющим в кабинете. Яков лишь совсем недавно признался, что ждал визитов Анны, потому и засиживался допоздна, всенепременно выпроваживая верного Антона Андреевича, который никак не мог понять, почему его начальник не спешит домой после службы. Анна лучезарно улыбнулась, подставляя личико проглянувшему из-за туч солнышку. Вот уж, право слово, погода Петербурга, то дождь зарядит, то ветер ледяной подует, а через мгновение уже солнышко вовсю засияет. И всё это, между прочим, в один месяц, да что там, день единый произойти может, причём февральский, сиречь зимний. Пётр Иванович, помнится, всегда шутил, что в столице все времена года перемешаны, в единый ком сбиты, только календарь и подскажет, лето сейчас, зима или весна. Аннушка опять подставила личико солнцу, наслаждаясь его совсем уже весенним теплом. Вот и зиме конец скоро… Анна споткнулась и замерла, точно громом поражённая. Как она могла забыть, как?!
- Ты чего? – соткавшаяся прямо из воздуха бабушка коснулась прохладной ладонью лба внучки. – Заболела что ли? Али, хе-хе, привидение увидела? Так это для тебя не редкость.
- Не смешно, - отмахнулась Анна Викторовна от заботливой родственницы, - у Яши скоро именины!
- А ты что, только сейчас об этом вспомнила? – тётка Катерина, чью ядовитость ещё при жизни сравнивали с воспетым Александром Сергеевичем Пушкиным анчаром, ехидно хмыкнула и поцокала языком. – Ай-яй-яй, душечка, как же ты могла!
