Р’фир Адара, уже не такая быстрая и суетливая, довольно долго хлопотала на кухне. Её черты тоже начали меняться, обнажая змеиное нутро. И хоть Адара была несколько младше Р’хас Рехарта, создавалось впечатление, что она торопилась поспеть за мужем, а тот, словно дожидаясь её, напротив, как мог растягивал последние дни. Это было невероятно трогательно, но, даже смотря на них, как на пример идеальной пары, Ренисе не испытывала зависти и желания оказаться в подобных отношениях. Она совершенно не понимала, отчего Адара так спешит закончить свой путь и никак не отпустит дряхлеющего Р’хас Рехарта, и зачем дядюшка Ре истязает свою плоть, вместо того, чтобы ей поддаться и устремиться к новому этапу жизни, совсем непохожей на прежнюю. Впрочем, сейчас она была чрезвычайно рада тому, что им довелось свидеться.
Отец собрался сразу после ужина и умчался в ночь. Как бы странно это не выглядело, Рениса, которую стоило бы считать пленницей, лично запирала ворота своей тюрьмы, причём делала это добровольно. Беспокоясь о Р’хас Рехарте, она не хотела, чтобы старик тратил свои скромные силы. Заперев тяжёлый засов, Рениса задержалась на небольшом крыльце, вглядываясь в густеющую черноту. Она вбирала морозный стылый воздух, заставляя себя привыкать к холодам. Впереди суровая зима, и едва ли кому-то удастся вытащить теперь её из этого логова!
— Риса, — Рука старика упала ей на плечо. Р’хас Рехарт, несмотря на хромоту, беззвучно появился и встал рядом. Они с минуту молчали, но это была совсем не та тишина, что висела в экипаже. Ни напряжения, ни лишних вопросов и натужных тем. Возникшее безмолвие несло в себе лишь скромную тихую радость. И после долгих лет разлуки, старик спросил только одно: — Хочешь… порисовать?
***
Она сидела в мастерской сутками напролёт, отвлекаясь только на еду и душ. И хотя Р’фир Адара заботливо устроила ей спальню в комнате напротив, Рениса заглянула туда лишь однажды. Присев на широкую мягкую кровать, она с минуту решала, нужно ли ей немного подремать, но так как холодное осеннее солнце ещё не село за горизонт, передумала и вновь отправилась к мольберту. Иногда они переговаривались с дядюшкой Ре за работой, но их разговор по-прежнему касался только мастерства. Р’хас Рехарт тактично не влезал в её жизнь неудобными вопросами, вместо этого подарив ничем не ограниченную свободу творчества. Он даже не просматривал бесчисленные наброски и эскизы, выходящие из-под руки Ренисы и аккуратно сложенные в грубо сбитый ящик. Дядюшке Ре сам смастерил его на следующий вечер, а, вручая, сказал:
— Твоим работам нужно место и право на тайну. Я не хотел бы ненароком стать свидетелем твоих секретов или неудач. Кому, как не мне знать, что некоторым картинам необходимо подольше побыть рядом с создателем, прежде чем встречаться с кем-то ещё, а некоторым и вовсе лучше никогда не попадаться никому, кроме художника, на глаза!
В этом был весь Р’хас Рехарт. Понимающий, тонкий и чуткий. Впрочем, его жена так же не опускалась до мелочных сплетен и наговоров. Р’фир Адара тихонько хлопотала по дому, появляясь в мастерской только, что принести чаю или же позвать в столовую. Лишь изредка она позволяла себе посетовать на залёгшие у Ренисы от недостатка сна круги под глазами, но ни разу не попыталась вмешаться в её режим. Как и дядюшка Ре, его жена не влезала в чужую жизнь. Завтракая с ними каждое утро, Рениса невольно ловила себя на завистливой мысли, что была бы рада, будь они её родителями. И пускай она никогда не видела бы ничего, кроме скудных северных пейзажей, а блюда на столе едва ли отличались изысканностью, ей не пришлось бы скандалить и устраивать истерики, чтобы добиться права заниматься избранным делом.
Поглощённая рисованием, Рениса вскоре потеряла всякий счёт времени. Перепутав день с ночью, она уже не могла сообразить, минуло ли всего три дня или уже прошла целая неделя с её приезда. Неизменно росло количество портретов самых разнообразных жителей союза. Были здесь написанный тушью суровый и грозный Император эльфов, выведенная густыми чернилами обольстительная и коварная агни Касайрис, нежная акварель досталась задумчивому и растерянному юному королю Дамиану, а яркая, насыщенная гуашь — надменному драконеанину Гволкхмэю. Слоистой пастелью Рениса нарисовала целый вампирский клан во главе с послом Ариатом, тогда как жестокие бэрлокские принцы заслужили только грубый графитный карандаш. Мягким разноцветными восковыми мелками Рениса изобразила соблазнительную красавицу Нэйдж. И та, признаться, вышла настолько удачно, что от картины было трудно отвести взгляд. Она манила и притягивала к себе, словно ей каким-то образом передался невероятный магнетизм роковой красотки. Попав под его чары, Рениса хотела уже показать портрет дядюшке Ре, однако, окинув результат придирчивым оценивающим взглядом, ей стало неловко и даже стыдно. Уж слишком откровенной и вызывающей показалась ей Нэйдж, потому, дабы не смущать никого, она спрятала работу на самое дно ящика. Там же покоилась и целая стопка самых разнообразных эскизов и небольших картин, посвящённых Данье. Это походило на какое-то наваждение. Частенько принимаясь за чей-то мужской портрет, Рениса, сама того не замечая, начинала менять очертания и цвета, пока перед ней вновь не появлялся меланхоличный полукровка. Смотря на него, ей всё чаще становилось тоскливо и одиноко, а сердца болезненно сжимались в груди. Она теряла покой и некоторое время могла думать только о нём, вспоминать его лукавую улыбку, лёгкий, чуть раздражающий, цветочный аромат и приятный бархатный голос. Порой ей овладевали и вовсе дикие мысли. В теле вдруг поднималась необъяснимая волна, и вслед за ней появлялось страстное желание оказаться с Данье рядом, прикоснуться к нему, прильнуть, словно кошка, жаждущая ласки, ощутить тепло его рук и силу объятий. Не зная, как унять вдруг обезумевшие чувства и жар, Рениса вскакивала с места и резко открывала окно, подставляя разгорячённое лицо колким поцелуям северного ветра. И наступал отлив, приносящий вместе с собой стыд и угрызения совести. Очередной портрет полукровки немедленно прятался под стопку зарисовок, чтобы не мозолить глаза и не бередить угомонившиеся чувства. Рениса ставила перед собой новый листок и, чтобы не искушать себя, начинала рисовать женский облик. И на бумаге радостно плясала огненная богиня, или блистала дорогими нарядами опасная леди Ярина, а иногда даже появлялась серьёзная принцесса Шанталь, склоняющаяся над свитками и окружённая колбами, склянками и кристаллами. Но проходило совсем немного времени, и всё повторялось. Снова рука выводила волнующие черты, а сердца принимались стучать чаще в томительном предвкушении.
Хуже этой эмоциональной пытки были только слишком яркие и запоминающиеся сны, в которых неизменно присутствовал Аулус. Он появлялся в любое время среди дня и ночи, стоило только Ренисе прикрыть глаза и немного задремать. Увидев его во второй раз, она очень удивилась и с беспокойством ожидала, что демон вновь начнёт требовать от неё ответа. Однако Аулус с ней даже не заговорил. Словно и не замечая её присутствия, он подошёл к ящику с работами, вытащил оттуда свежие зарисовки и с большим интересом принялся их рассматривать. На его тонких губах заиграла хитрая улыбка, которая стала только шире, когда демон отыскал свой портрет. Рениса ощутила, как горят кончики ушей, почему-то ей было неловко показывать эту работу, хотя, стоило признать, Аулус вышел очень похожим. Тот же благородный профиль с чёткими пропорциональными линиями, те же ум и глубина во взгляде. Несмотря на непростую работу с углём и выпачканные пальцы, сам портрет не имел ни единого грязного пятна. Воистину на Ренису в тот момент снизошло вдохновение. Чуть позже она нарисовала Аулуса, как и всех демонов, ещё и чернилами, и хотя та картина вышла более яркой и красочной, в ней не хватало какой-то животворящей искры. Портрет вышел уж слишком официальным и был не так тепло принят демоном.
В последующие дни Рениса видела Аулуса не всегда. Иногда она ощущала только его незримое присутствие. Он, словно верный пёс, держался неподалёку, карауля её покой. В другие разы Аулус пристраивался на рабочем табурете дядюшки Ре, и тогда Ренисе становилось неспокойно. Демон, как бы невзначай, бросал каверзные вопросы и с нескрываемым удовольствием наблюдал за её реакцией. Он мог внезапно спросить, почему она завидует непростой судьбе старшей сестры, как поступила, если бы у неё обнаружился великий дар, или же, что думает об ущемлении прав женщин в нагском Царстве, и нравятся ли ей эльфы. И Ренисе никак не удавалось отмолчаться. Слова сами лились из её уст, вскрывая истинные мысли и чувства, а странные сны вмиг оборачивались настоящими кошмарами. Рениса просыпалась в холодном поту и ещё несколько минут приходила в себя, успокаивая и убеждая, что то было всего лишь очередное бредовое видение. Однако с каждым днём внутри разрастался страх, а голову всё настойчивее посещали нелепые мысли, будто однажды чудовищный кошмар утянет её в свою глубину и она уже не сможет проснуться. Всё это, в конечном счёте, привело Ренису к затяжной бессоннице.
И так, коротая очередную ночь за мольбертом, Рениса вдруг ощутила страстное желание вновь нарисовать Нэйдж. Вот только теперь её захотелось изобразить красками, а не карандашами. В порыве внезапного вдохновения Рениса с увлечением принялась экспериментировать с палитрой, находя всё более интересные и необычные оттенки. Ведя штрих за штрихом, она будто бы не рисовала даже, а преображала обычный плоский эскиз в объёмную и почти реальную картину. А когда пришло время накладывать тени, Рениса уже не могла отделаться от странного ощущения, что девушка вот-вот сойдёт с листа бумаги и зашуршит по полу дорогим бальным платьем. Желая избавиться от возникшей иллюзии, Рениса на секунду зажмурила глаза, но стоило ей их открыть, как в мастерской появился Аулус.
— У вас невероятный талант, сейлини Рениса! — Раздался голос демона за спиной, заставив вздрогнуть и обернуться.
«Неужели я опять уснула?» — подумала она, пытаясь понять, как же так получилось. Её рука всё ещё сжимала кисть, а на второй лежала только что смешанная палитра. Всё было ровно так же, как и минуту назад, только без застывшего в шаге от неё демона. Рениса собиралась ущипнуть себя, дабы убедиться, что всё происходит наяву и уже опустила руку, чтобы отложить кисть. Однако в следующий момент её окатила волна необъяснимой ревности. Она вдруг заметила, что демон всё это время, не отрываясь, взирает на портрет Нэйдж. Алые глаза Аулуса заблестели, а на губах расползлась игривая улыбка, словно демон намеривался немного пофлиртовать. Рениса внезапно ощутила лютую ненависть к собственной работе и к беспринципной соблазнительнице Нэйдж. Ослепительная красотка, похоже, способна была сводить с ума даже своим изображением!
— Если вам так нравится, можете забрать! — сжимая кулаки от охватившей ярости, с вызовом предложила Рениса. В ту минуту она была готова разодрать проклятый портрет в клочья!
Аулус с некоторым удивлением перевёл взгляд на Ренису.
— Позвольте уточнить, сейлини, что именно я могу забрать? — деловито спросил он.
— Портрет, на который вы так пялились! — раздражённо буркнула Рениса, отводя глаза в сторону. Хамить в лицо демону она не осмелилась, хотя, признаться, сама поразилась этой внезапной вспышке. Внутри неё уже плескался страх за подобное своеволие, но Рениса втайне надеялась, что происходящее всё-таки очередной сон. Прежде ей ещё никогда не приходилось так откровенно срываться.
— Хм, признаться, я сегодня рассчитывал забрать другое, — вкрадчиво заметил демон.
— Я не рисовала вас больше, — настороженно произнесла Рениса, отчего решив оправдаться перед Аулусом. — Но, если вы хотите забрать старые эскизы, то без труда отыщите их вон там, — кивнув в сторону ящика, закончила она.
— Боюсь, вы поняли меня превратно, сейлини. — Голос демон стал ещё мягче, и оттого подозрительнее. — Мне нужны не портреты, а художница.
— Что?! — ошарашенная Рениса воззрилась на него, позабыв о недавней неловкости. Аулус хитро улыбался кончиками губ, а в его глазах блестел лукавый огонёк. Демон явно что-то задумал!
— Я так и не получил однозначного ответа на моё предложение, — напомнил он, после чего, одарив красноречивым взглядом, добавил: — потому счёл затянувшее молчание за согласие.
— Но… — тут же попыталась возразить Рениса. — Но я вам уже объясняла, что отец отправил меня в ссылку, и я никак не могу покинуть имение!
— Не прячьтесь за нелепыми оправданиями, сейлини! — нахмурившись, пригрозил демон, а затем, чуть смягчившись, продолжил: — Вопрос не в том, что вы можете, я спрашивал вас, чего вы хотите. Стать женой полководца, пожертвовав своими интересами и желаниями ради карьеры вашего брата, или же, повлиять на судьбу мира и раскрыть свой истинный дар?!
«Это сон, совершенно точно сон!» — усмехнулась про себя Рениса. Только во сне кто-то мог предположить, что у неё есть какой-то дар, способный на что-то повлиять! И раз уж ей всё привиделось, то почему бы не сделать неожиданный выбор и хоть на минутку почувствовать себя значимой?
— Я… не хочу замуж, — осторожно проговорила Рениса. — И, пожалуй, если это не шутка, и я на самом деле владею каким-то даром, я бы не отказалась его раскрыть.
Она покосилась на Аулуса в ожидании, но так и не смогла увидеть его реакции. Перед глазами всё начало расплываться, как всегда бывало перед тем, как сон обрывался. От мысли, что она так ничего не узнает о даре и всё это просто глупая игра разума, ею тут же овладела горькая обида. Рениса почувствовала себя обманутой, преданной и никому не нужной. Набегающие горячие слёзы жгли глаза, так что теперь за их пеленой и вовсе уже ничего невозможно было увидеть.
— Тогда позвольте вам кое-что подарить, — прошептал Аулус. Рениса ощутила лёгкое дуновение ветерка его, будто кто-то склонился над ней, а затем острая боль пронзила её ухо. И мир потонул в хаосе бесчисленных голосов. Радостный клич соседствовали с плачем навзрыд, серьёзный тон перемежался с фривольными фразами, гневные тирады звучали почти в унисон с мучительными стонами и ликующими возгласами. И в этой невероятной какофонии всё громче и настойчивее стали звучать отчаянные крики, вопли ужаса, злой смех и военные команды.
— Тебе к ним, — подтолкнул её раздавшийся над ухом обволакивающий шёпот, и Рениса, сама того не желая, подчинилась. И её сознание тут же наполнилось невыразимой болью, отъявленной жестокостью, неистребимой кровожадностью, диким страхом, безутешным горем, неутолимым голодом по сражениям и нестерпимой жаждой заполучить победу. Многоголосое безумство, словно пронизывающие разряды Следов Полоза, прошло через каждую клеточку тела Ренисы, причиняя ей невыносимые страдания. Голоса истязали, мучили и терзали её, и от них не было никакой возможности отгородиться. Лишь иногда Ренисе казалось, что она слышит кого-то знакомого. На краткий миг чей-то одинокий голос оказывался громче и яснее всех остальных, но его спешил заглушить другой, ещё более мощный и раскатистый. Однако и тот почти тут же утопал в несмолкаемом гомоне и назойливом шуме.
Отец собрался сразу после ужина и умчался в ночь. Как бы странно это не выглядело, Рениса, которую стоило бы считать пленницей, лично запирала ворота своей тюрьмы, причём делала это добровольно. Беспокоясь о Р’хас Рехарте, она не хотела, чтобы старик тратил свои скромные силы. Заперев тяжёлый засов, Рениса задержалась на небольшом крыльце, вглядываясь в густеющую черноту. Она вбирала морозный стылый воздух, заставляя себя привыкать к холодам. Впереди суровая зима, и едва ли кому-то удастся вытащить теперь её из этого логова!
— Риса, — Рука старика упала ей на плечо. Р’хас Рехарт, несмотря на хромоту, беззвучно появился и встал рядом. Они с минуту молчали, но это была совсем не та тишина, что висела в экипаже. Ни напряжения, ни лишних вопросов и натужных тем. Возникшее безмолвие несло в себе лишь скромную тихую радость. И после долгих лет разлуки, старик спросил только одно: — Хочешь… порисовать?
***
Она сидела в мастерской сутками напролёт, отвлекаясь только на еду и душ. И хотя Р’фир Адара заботливо устроила ей спальню в комнате напротив, Рениса заглянула туда лишь однажды. Присев на широкую мягкую кровать, она с минуту решала, нужно ли ей немного подремать, но так как холодное осеннее солнце ещё не село за горизонт, передумала и вновь отправилась к мольберту. Иногда они переговаривались с дядюшкой Ре за работой, но их разговор по-прежнему касался только мастерства. Р’хас Рехарт тактично не влезал в её жизнь неудобными вопросами, вместо этого подарив ничем не ограниченную свободу творчества. Он даже не просматривал бесчисленные наброски и эскизы, выходящие из-под руки Ренисы и аккуратно сложенные в грубо сбитый ящик. Дядюшке Ре сам смастерил его на следующий вечер, а, вручая, сказал:
— Твоим работам нужно место и право на тайну. Я не хотел бы ненароком стать свидетелем твоих секретов или неудач. Кому, как не мне знать, что некоторым картинам необходимо подольше побыть рядом с создателем, прежде чем встречаться с кем-то ещё, а некоторым и вовсе лучше никогда не попадаться никому, кроме художника, на глаза!
В этом был весь Р’хас Рехарт. Понимающий, тонкий и чуткий. Впрочем, его жена так же не опускалась до мелочных сплетен и наговоров. Р’фир Адара тихонько хлопотала по дому, появляясь в мастерской только, что принести чаю или же позвать в столовую. Лишь изредка она позволяла себе посетовать на залёгшие у Ренисы от недостатка сна круги под глазами, но ни разу не попыталась вмешаться в её режим. Как и дядюшка Ре, его жена не влезала в чужую жизнь. Завтракая с ними каждое утро, Рениса невольно ловила себя на завистливой мысли, что была бы рада, будь они её родителями. И пускай она никогда не видела бы ничего, кроме скудных северных пейзажей, а блюда на столе едва ли отличались изысканностью, ей не пришлось бы скандалить и устраивать истерики, чтобы добиться права заниматься избранным делом.
Поглощённая рисованием, Рениса вскоре потеряла всякий счёт времени. Перепутав день с ночью, она уже не могла сообразить, минуло ли всего три дня или уже прошла целая неделя с её приезда. Неизменно росло количество портретов самых разнообразных жителей союза. Были здесь написанный тушью суровый и грозный Император эльфов, выведенная густыми чернилами обольстительная и коварная агни Касайрис, нежная акварель досталась задумчивому и растерянному юному королю Дамиану, а яркая, насыщенная гуашь — надменному драконеанину Гволкхмэю. Слоистой пастелью Рениса нарисовала целый вампирский клан во главе с послом Ариатом, тогда как жестокие бэрлокские принцы заслужили только грубый графитный карандаш. Мягким разноцветными восковыми мелками Рениса изобразила соблазнительную красавицу Нэйдж. И та, признаться, вышла настолько удачно, что от картины было трудно отвести взгляд. Она манила и притягивала к себе, словно ей каким-то образом передался невероятный магнетизм роковой красотки. Попав под его чары, Рениса хотела уже показать портрет дядюшке Ре, однако, окинув результат придирчивым оценивающим взглядом, ей стало неловко и даже стыдно. Уж слишком откровенной и вызывающей показалась ей Нэйдж, потому, дабы не смущать никого, она спрятала работу на самое дно ящика. Там же покоилась и целая стопка самых разнообразных эскизов и небольших картин, посвящённых Данье. Это походило на какое-то наваждение. Частенько принимаясь за чей-то мужской портрет, Рениса, сама того не замечая, начинала менять очертания и цвета, пока перед ней вновь не появлялся меланхоличный полукровка. Смотря на него, ей всё чаще становилось тоскливо и одиноко, а сердца болезненно сжимались в груди. Она теряла покой и некоторое время могла думать только о нём, вспоминать его лукавую улыбку, лёгкий, чуть раздражающий, цветочный аромат и приятный бархатный голос. Порой ей овладевали и вовсе дикие мысли. В теле вдруг поднималась необъяснимая волна, и вслед за ней появлялось страстное желание оказаться с Данье рядом, прикоснуться к нему, прильнуть, словно кошка, жаждущая ласки, ощутить тепло его рук и силу объятий. Не зная, как унять вдруг обезумевшие чувства и жар, Рениса вскакивала с места и резко открывала окно, подставляя разгорячённое лицо колким поцелуям северного ветра. И наступал отлив, приносящий вместе с собой стыд и угрызения совести. Очередной портрет полукровки немедленно прятался под стопку зарисовок, чтобы не мозолить глаза и не бередить угомонившиеся чувства. Рениса ставила перед собой новый листок и, чтобы не искушать себя, начинала рисовать женский облик. И на бумаге радостно плясала огненная богиня, или блистала дорогими нарядами опасная леди Ярина, а иногда даже появлялась серьёзная принцесса Шанталь, склоняющаяся над свитками и окружённая колбами, склянками и кристаллами. Но проходило совсем немного времени, и всё повторялось. Снова рука выводила волнующие черты, а сердца принимались стучать чаще в томительном предвкушении.
Хуже этой эмоциональной пытки были только слишком яркие и запоминающиеся сны, в которых неизменно присутствовал Аулус. Он появлялся в любое время среди дня и ночи, стоило только Ренисе прикрыть глаза и немного задремать. Увидев его во второй раз, она очень удивилась и с беспокойством ожидала, что демон вновь начнёт требовать от неё ответа. Однако Аулус с ней даже не заговорил. Словно и не замечая её присутствия, он подошёл к ящику с работами, вытащил оттуда свежие зарисовки и с большим интересом принялся их рассматривать. На его тонких губах заиграла хитрая улыбка, которая стала только шире, когда демон отыскал свой портрет. Рениса ощутила, как горят кончики ушей, почему-то ей было неловко показывать эту работу, хотя, стоило признать, Аулус вышел очень похожим. Тот же благородный профиль с чёткими пропорциональными линиями, те же ум и глубина во взгляде. Несмотря на непростую работу с углём и выпачканные пальцы, сам портрет не имел ни единого грязного пятна. Воистину на Ренису в тот момент снизошло вдохновение. Чуть позже она нарисовала Аулуса, как и всех демонов, ещё и чернилами, и хотя та картина вышла более яркой и красочной, в ней не хватало какой-то животворящей искры. Портрет вышел уж слишком официальным и был не так тепло принят демоном.
В последующие дни Рениса видела Аулуса не всегда. Иногда она ощущала только его незримое присутствие. Он, словно верный пёс, держался неподалёку, карауля её покой. В другие разы Аулус пристраивался на рабочем табурете дядюшки Ре, и тогда Ренисе становилось неспокойно. Демон, как бы невзначай, бросал каверзные вопросы и с нескрываемым удовольствием наблюдал за её реакцией. Он мог внезапно спросить, почему она завидует непростой судьбе старшей сестры, как поступила, если бы у неё обнаружился великий дар, или же, что думает об ущемлении прав женщин в нагском Царстве, и нравятся ли ей эльфы. И Ренисе никак не удавалось отмолчаться. Слова сами лились из её уст, вскрывая истинные мысли и чувства, а странные сны вмиг оборачивались настоящими кошмарами. Рениса просыпалась в холодном поту и ещё несколько минут приходила в себя, успокаивая и убеждая, что то было всего лишь очередное бредовое видение. Однако с каждым днём внутри разрастался страх, а голову всё настойчивее посещали нелепые мысли, будто однажды чудовищный кошмар утянет её в свою глубину и она уже не сможет проснуться. Всё это, в конечном счёте, привело Ренису к затяжной бессоннице.
И так, коротая очередную ночь за мольбертом, Рениса вдруг ощутила страстное желание вновь нарисовать Нэйдж. Вот только теперь её захотелось изобразить красками, а не карандашами. В порыве внезапного вдохновения Рениса с увлечением принялась экспериментировать с палитрой, находя всё более интересные и необычные оттенки. Ведя штрих за штрихом, она будто бы не рисовала даже, а преображала обычный плоский эскиз в объёмную и почти реальную картину. А когда пришло время накладывать тени, Рениса уже не могла отделаться от странного ощущения, что девушка вот-вот сойдёт с листа бумаги и зашуршит по полу дорогим бальным платьем. Желая избавиться от возникшей иллюзии, Рениса на секунду зажмурила глаза, но стоило ей их открыть, как в мастерской появился Аулус.
— У вас невероятный талант, сейлини Рениса! — Раздался голос демона за спиной, заставив вздрогнуть и обернуться.
«Неужели я опять уснула?» — подумала она, пытаясь понять, как же так получилось. Её рука всё ещё сжимала кисть, а на второй лежала только что смешанная палитра. Всё было ровно так же, как и минуту назад, только без застывшего в шаге от неё демона. Рениса собиралась ущипнуть себя, дабы убедиться, что всё происходит наяву и уже опустила руку, чтобы отложить кисть. Однако в следующий момент её окатила волна необъяснимой ревности. Она вдруг заметила, что демон всё это время, не отрываясь, взирает на портрет Нэйдж. Алые глаза Аулуса заблестели, а на губах расползлась игривая улыбка, словно демон намеривался немного пофлиртовать. Рениса внезапно ощутила лютую ненависть к собственной работе и к беспринципной соблазнительнице Нэйдж. Ослепительная красотка, похоже, способна была сводить с ума даже своим изображением!
— Если вам так нравится, можете забрать! — сжимая кулаки от охватившей ярости, с вызовом предложила Рениса. В ту минуту она была готова разодрать проклятый портрет в клочья!
Аулус с некоторым удивлением перевёл взгляд на Ренису.
— Позвольте уточнить, сейлини, что именно я могу забрать? — деловито спросил он.
— Портрет, на который вы так пялились! — раздражённо буркнула Рениса, отводя глаза в сторону. Хамить в лицо демону она не осмелилась, хотя, признаться, сама поразилась этой внезапной вспышке. Внутри неё уже плескался страх за подобное своеволие, но Рениса втайне надеялась, что происходящее всё-таки очередной сон. Прежде ей ещё никогда не приходилось так откровенно срываться.
— Хм, признаться, я сегодня рассчитывал забрать другое, — вкрадчиво заметил демон.
— Я не рисовала вас больше, — настороженно произнесла Рениса, отчего решив оправдаться перед Аулусом. — Но, если вы хотите забрать старые эскизы, то без труда отыщите их вон там, — кивнув в сторону ящика, закончила она.
— Боюсь, вы поняли меня превратно, сейлини. — Голос демон стал ещё мягче, и оттого подозрительнее. — Мне нужны не портреты, а художница.
— Что?! — ошарашенная Рениса воззрилась на него, позабыв о недавней неловкости. Аулус хитро улыбался кончиками губ, а в его глазах блестел лукавый огонёк. Демон явно что-то задумал!
— Я так и не получил однозначного ответа на моё предложение, — напомнил он, после чего, одарив красноречивым взглядом, добавил: — потому счёл затянувшее молчание за согласие.
— Но… — тут же попыталась возразить Рениса. — Но я вам уже объясняла, что отец отправил меня в ссылку, и я никак не могу покинуть имение!
— Не прячьтесь за нелепыми оправданиями, сейлини! — нахмурившись, пригрозил демон, а затем, чуть смягчившись, продолжил: — Вопрос не в том, что вы можете, я спрашивал вас, чего вы хотите. Стать женой полководца, пожертвовав своими интересами и желаниями ради карьеры вашего брата, или же, повлиять на судьбу мира и раскрыть свой истинный дар?!
«Это сон, совершенно точно сон!» — усмехнулась про себя Рениса. Только во сне кто-то мог предположить, что у неё есть какой-то дар, способный на что-то повлиять! И раз уж ей всё привиделось, то почему бы не сделать неожиданный выбор и хоть на минутку почувствовать себя значимой?
— Я… не хочу замуж, — осторожно проговорила Рениса. — И, пожалуй, если это не шутка, и я на самом деле владею каким-то даром, я бы не отказалась его раскрыть.
Она покосилась на Аулуса в ожидании, но так и не смогла увидеть его реакции. Перед глазами всё начало расплываться, как всегда бывало перед тем, как сон обрывался. От мысли, что она так ничего не узнает о даре и всё это просто глупая игра разума, ею тут же овладела горькая обида. Рениса почувствовала себя обманутой, преданной и никому не нужной. Набегающие горячие слёзы жгли глаза, так что теперь за их пеленой и вовсе уже ничего невозможно было увидеть.
— Тогда позвольте вам кое-что подарить, — прошептал Аулус. Рениса ощутила лёгкое дуновение ветерка его, будто кто-то склонился над ней, а затем острая боль пронзила её ухо. И мир потонул в хаосе бесчисленных голосов. Радостный клич соседствовали с плачем навзрыд, серьёзный тон перемежался с фривольными фразами, гневные тирады звучали почти в унисон с мучительными стонами и ликующими возгласами. И в этой невероятной какофонии всё громче и настойчивее стали звучать отчаянные крики, вопли ужаса, злой смех и военные команды.
— Тебе к ним, — подтолкнул её раздавшийся над ухом обволакивающий шёпот, и Рениса, сама того не желая, подчинилась. И её сознание тут же наполнилось невыразимой болью, отъявленной жестокостью, неистребимой кровожадностью, диким страхом, безутешным горем, неутолимым голодом по сражениям и нестерпимой жаждой заполучить победу. Многоголосое безумство, словно пронизывающие разряды Следов Полоза, прошло через каждую клеточку тела Ренисы, причиняя ей невыносимые страдания. Голоса истязали, мучили и терзали её, и от них не было никакой возможности отгородиться. Лишь иногда Ренисе казалось, что она слышит кого-то знакомого. На краткий миг чей-то одинокий голос оказывался громче и яснее всех остальных, но его спешил заглушить другой, ещё более мощный и раскатистый. Однако и тот почти тут же утопал в несмолкаемом гомоне и назойливом шуме.
