– Кстати, давай об этом, – жёстко сказал Максим. – Я прошу тебя… никогда больше не называй меня этим именем! Максимилиан Терон – действительно паскуда и ублюдок, и я сожалею, что когда-то был им. Но теперь я – новый человек, я – новая тварь во Христе. Меня преобразил Господь! Старое в муках издохло во мне, но что-то ещё нет... ещё дёргается и колышется, но и это скоро победит Господь!
– Не могу обещать, – игриво заметил Серафим, поворачивая мясо другим бочком на шампуре. – Больно уж эффективно действует. Ты сразу трезвеешь и обретаешь осмысленное выражение лица.
– Но, брат Серафим… – угрожающе начал Максим.
– Более того, обещаю тебе, – повернувшись к нему и, чеканя каждое слово, сказал Серафим, – каждый раз, когда я буду видеть твою смазливую морду томной, я буду называть тебя Максимилиан Терон!!! Кстати, об этом, красавчик! Всегда раздражала твоя бабья внешность. Сейчас хоть на тебя приятно смотреть: морда опухла и, надеюсь, сломан нос. Тебе это идёт, хоть выглядишь как мужик. Откуда же ты у нас взялся тут такой красавчик? Девки ходили в обитель, поди, не за духовным советом, а посмотреть на нашу святую реликвию? И приложиться к ней?
– Остановись, прошу тебя, брат Серафим, – полыхнул глазами Максим.
– Скажи, а тебя, случаем, не зачали ли через ЭКО, а внешность выбирали по каталогу?
– Серафим, нет... прошу тебя...
– Или может быть, наоборот, тебя вырастили в секретной лаборатории как образец генной инженерии для коммерческого использования твоего генетического кода в индустрии гламура?
– Нет, Серафим. Не всё было так, как у тебя, – твёрдо дал отпор Максим.
– А как было у тебя?
Максим молчал. Серафим толкнул его плечом и миролюбиво спросил:
– Так всё же, как было у тебя?
Максим вздохнул и начал рассказывать:
– Мой отец служил в разведке под прикрытием дипломатической миссии. Да, мой отец полюбил женщину необычайной красоты и, действительно, я пошёл в мать…
– А потом, – дай-ка я угадаю, – выяснилось, что она тоже – шпион?
Максим промолчал. Серафим рассмеялся и хлопнул его по плечу.
– О, да! Внезапная красотка в жизни одинокого сотрудника дипмиссии – это классика! Каждый раз этот нехитрый приём работает безсупречно!
– Нет, брат, опять мимо. Всё было не так… мне трудно об этом говорить…
– Ну, давай, Максим. Впервые за пять лет у нас разговор по душам!
Максим шумно вздохнул мокрым разбитым носом и заговорил:
– Задачей моего отца было внедриться в террористическую группировку на территории, которая отделилась после экономического кризиса и бархатной революции в Греции. У её лидера была очень красивая младшая дочь. Он посватался к ней. Задачей же лидера было иметь своего человека в дипмиссии. И таким образом, их планы сошлись, он согласился выдать свою дочь за него. Я родился на территории зоны влияния террористов, и с первых дней своей жизни видел рядом с собой вооружённых людей. В какой-то момент что-то произошло, и отцу дали приказ ликвидировать лидера и обеспечить проникновение группы спецназа для уничтожения группировки. Перед этим отец решил вывезти меня и мать, но ему не дали… моя мать воспротивилась. Отец сам участвовал в спецоперации. Он смог лично ликвидировать лидера, но на него подняла оружие дочь лидера… моя мать… Он не смог выстрелить... А она смогла. Потом она сама была уничтожена в ходе спецоперации. Меня вывезли из страны. Я остался без родителей. Друг отца и его жена приняли меня в свою семью и растили как сына. Они меня очень любили. И я любил их как родителей. Они часто рассказывали мне об отце. Своих же детей не имели… Когда я вырос, я не мог выбрать другую дорогу, кроме как пойти по стопам отца.
Серафим положил свою руку ему на голову и потрепал его.
– Брат Максим! Теперь я понимаю: вот откуда у тебя такое безапелляционное отношение к террористам!
Максим грустно хлюпнул носом.
– Я тебе очень сочувствую, но всё равно, моё детство было гораздо страшнее, – со смехом сказал Серафим.
Максим немного улыбнулся и спросил:
– Как же ты тогда оказался в тюрьме во второй раз?
Серафим отпил немного из фляги, почесал затылок и сказал:
– Как ты понял, в спецназе больше меня не ждали. Тогда я решил пойти в авиацию, у меня всегда лежало к ней сердце. Сдал тесты. Бал по результатам у меня был такой высокий, что за меня стали соперничать две организации. И даже не поворотили нос от моей военной репутации. У меня был выбор: либо стать пилотом гражданской авиации, либо испытателем новой военной техники. Естественно, второе было гораздо интереснее. И я дал согласие. Меня взяли пилотом-испытателем. Это было неплохое время, ведь я очень люблю технику и наслаждаюсь её совершенством. Но, к сожалению, однажды всё это закончилось, и закончилось плохо. Я испытывал птицу, в которой во время полёта дало сбой программное обеспечение полётного процессора. Во время выполнения плоского штопора из стратосферы перестало подаваться топливо на микродвигатели, упала мощность. В общем, падение стало неизбежным. И тут мне отдали приказ: во что бы то ни стало сберечь птицу. Типа, она стоила как годовой бюджет маленького государства. Под крылом – тайга. Тогда остановили движение по магнестрали и приказали мне включить левитационные шасси и сажать туда…
– Боже мой! – воскликнул Максим. – Там же люди!
– А то! На трассе в этот момент было несколько магнепоездов, а личных магнекаров просто не счесть… Если бы я на скорости падения сел на магистраль, я бы её залил кровью тысяч невинных жертв. Потом разве не меня ли сделали бы виновным? Не на меня ли спихнули бы потери? Я не сильно долго думал – времени же на это не было – и посадил птицу на лес, переломал там ей всё, что можно, но хотя кое-что сохранилось. Это электроника, часть фюзеляжа и моё доброе имя. Последнее имеет самое большое значение. Понятно, что тут же меня и посадили. Знаешь за что?
– За неисполнение приказа?
– А вот и нет… хотя постой, ты сказал: «За неисполнение приказа»? Как ты догадался?
Максим улыбнулся.
– Вот так вот я и оказался в «гостинице», в которой в «номере» напротив сидел ты…
Максим подкинул сосновую ветку в костер, она вспыхнула, и свет озарил его задумчивое лицо.
– Я помню, как тебя привели…
– Помнишь? Отлично, расскажи, как меня привели. А то я так хорошо отметил из фляжки после стресса моё удачное приземление, что вообще мало что помнил, да и потом было столько весёлых событий!
Максим помрачнел.
– Не скажу, что я обрадовался. Просто за год в одиночке я так привык, что камера напротив пустует, что я один… мне было трудно… мне не хотелось бы, чтобы кто-то видел меня…
– Эхм... В минуту слабости?
– Да, брат Серафим…
– Ну, ничего особенного такого я у тебя не увидел… ты ведь держался, да? Мужик! Да мне было и не до тебя. После того, как ты отказался со мной говорить, потому что ты был занят собеседованием с более приятным собеседником – со своей собственной совестью, я представил свою жизнь в ближайшие годы вот с таким болтуном напротив, как ты, и решил, что рассудок дороже. Я с помощью взятки и папиных денежек быстренько передал записку начальнику зоны, где изложил идею организовать тотализатор на боях без правил и призвал делать ставки на меня. Эта идея всем понравилась. Начальство нашло других участников из заключённых, и нас стали выпускать в спортзал, чтобы мы могли быть в хорошей физической форме. После самих боев, как только я приходил в себя после сотрясений мозга, я на вырученные денежки покупал книжки по экзистенциальной философии, читал их и наполнял ими тюремную библиотеку.
– Господи Иисусе! Брат Серафим! – воскликнул Максим. – А я же думал, что тебя всего избитого приволакивали в камеру после допросов!
– Слушай… ты оказался таким скучным, что я тебе ничего не рассказывал.
– Мне было очень жаль тебя…
– За это спасибо. Вот, оказывается, в связи с чем ты, наконец, прекратил себя жалеть и со мной заговорил… и за тот разговор, кстати, спасибо. Я понял, что ты всё ещё человек, и твоя личность ещё не стёрлась от сидения на цепи до человекоподобного животного.
– Я-то думал – ты страдаешь… и мои страдания показались мне ничтожными, по сравнению с твоими…
– Я страдал?! Замолчи… иначе у меня сейчас начнутся муки из ниоткуда взявшейся совести. Это были мои самые счастливые дни!
Максим с восторгом посмотрел на него и сказал:
– Да, а тебе спасибо за книжки по экзистенциальной философии… Правда, конечно вгоняло в уныние рассуждение о смысле смерти, но, к счастью, вдохновляли рассуждения о смысле жизни. А ещё я помню, как ты пел! У тебя очень красивый тембр голоса.
– Да, брат Максим… А как потом пели вместе мы! В унисон! А как расходились наши голоса в квинту и в терцию! Ты – вверх, я – вниз! Помнишь, как хороша была акустика в арочных подвалах тюрьмы! – Он палочкой поворошил тлеющий костёр, и огонь поднялся вверх тёплыми искрами. – Честно говоря, в такие минуты мне было очень хорошо с тобой вместе, хотя нас и разделял коридор. Я вообще-то интроверт и не особо люблю людей, поэтому я подумал, что ладно уж, мне вполне хватит и тебя на весь срок моего заключения. Вроде, жизнь наладилась, как тут явился мой папочка и сообщил, что он почти разорился, но внёс за меня залог, и я свободен. Тут я вспомнил о тебе… что ты без меня теперь точно свихнёшься в камере один. И я потребовал, чтобы он вытащил и тебя. Он сначала согласился, а потом, когда узнал, кто ты… решил, что связывать своё имя с именем популярного военного преступника будет печальным концом его бизнеса… А я тогда и отказался от освобождения.
Максим оглушенно посмотрел на него.
– Ты отказался от свободы … ради меня?
– Ну да! Что делать на свободе без такого другана?
Максим, склонившись, опустил лицо в ладони. Он горячо и с благодарностью помолился внутри своего сердца, потом с любовью, которая недавно чуть не умерла в нём, а теперь заново воскресала, поднял глаза на Серафима и проговорил:
– Спасибо тебе, брат Серафим…
– За что, брат Максим? За то, что не получилось тебя тогда вытащить из тюрьмы?
– Спасибо за то, что ты есть!
– И тебе, брат Максим, спасибо за то, что ты есть! Но самое главное, спасибо Господу Богу за то, что Он донёс слух о нас до отца Александра, и он вытащил нас и забрал в обитель. Конечно, там сначала казалось поскучней, чем в тюрьме, но келья получше. Зато, какие замечательные беседы с нами он проводил! Помнишь их? Я – помню! Как же меня тогда вдохновила история предательства Иуды!
Максим изумленно уставился на него.
– Ты вдохновился предательством Иуды?
– Да! Это мой самый любимый эпизод в Евангелии!
– Что же вдохновляющего в предательстве Иуды? – встревоженно спросил Максим и снова поворошил палочкой костёр.
– Да не в предательстве, а в том, брат Максим, что Иисус знал, что Иуда его предаёт и сказал ему: «Друг»... – Серафим сделал многозначительную паузу и поглядел на Максима. – Ты понимаешь? Я приложил это тогда к себе и понял, что не смогу обратиться к предателю – «Друг». А Иисус любил врагов своих. Вот ты, любишь ли ты врагов своих?
Максим криво усмехнулся.
– Да, конечно! Я смогу сказать противоречащему: «Друг», а затем пустить ему пулю в лоб.
– Ни слова больше! Отлично! Значит ты – ученик Христа, ты – настоящий христианин!
Они громко и от души засмеялась.
– А какие были богослужения! И пели мы с тобой уже не абы что, а пели Богу!
Максим улыбался, переживая всё, о чём говорил Серафим, как бы заново.
– А когда с нами пел отец Александр! И мы расходились уже на три голоса! А когда присоединился послушник Савватий? Мы расходились на четыре голоса! Как это было красиво и хорошо! Как же наше пение любил владыка! Когда он предстоял на литургии, а мы пели, он говорил, что мы – как ангелы, и что он уже не знает, где он: на небе или на земле, и плакал... Для меня это была восхитительная жизнь, а какой, брат Максим, она являлась для тебя?!
Максим посмотрел на него глазами, в которых красным отсветом костра блестели слёзы, подвинулся и обеими руками обнял Серафима, и Серафим обнял его. И Максим сказал:
– Брат Серафим. Для меня это и была единственная жизнь. Я заново родился.
И он крепко-крепко сжал Серафима… Но вдруг он замер и сказал тихим голосом:
– У нас гости.
Высоко в небе полыхнула зарница, на краткий миг осветив пространство вокруг них. Максим за спиной Серафима увидел замершие тени между деревьев.
– Кто? – коротко спросил Серафим, вытаскивая нож.
– Волки, – прошептал Максим. – Пришли на запах крови.
– Ты хорошо смыл с себя кровь? – тихо сказал Серафим. – Посоветуй, как лучше: пожертвуем им тебя или, может быть, нашего оленя?
– Лучше пожертвуем оленя, – ответил Максим и посмотрел в сторону дерева, у которого было сложено оружие. Между ними и оружейной пирамидой был костёр. Он аккуратно вытащил из-за спины пистолет Александра.
Ещё раз полыхнули небеса вспышкой света. Серафим сказал:
– Они повсюду… окружили, вот умные твари…
Он хотел ещё что-то сказать, но в этот самый момент крупный волк бросился Максиму на спину. Серафим успел оттолкнуть Максима в сторону и принять волка на нож в грудину. Волк захрипел и вцепился ему в поручень на предплечье. Серафим приподнял его, повисшего на зубах, и воткнул зверю нож в горло, после чего разжал ножом сжатые в смертной судороге челюсти и стряхнул его с руки.
Максиму пришлось тяжелее. Он увидел волка, который обходил его спереди, всем видом показывая, что готовится к прыжку. Максим вскинул пистолет и выстрелил в него, тот взвизгнул, и в этот момент ему на спину набросились ещё трое и повалили его. Один вцепился зубами в его плечо, прокусив термолонгслив, другой не смог прокусить сверхпрочную ткань армейских штанов, но зубами пережал жилы под правым коленом. Максим сильно закричал от боли. Третий, оттолкнувшись от его спины, прыгнул на Серафима, который сбил его ударом в нос кулаком, утяжеленным ножом, как кастетом. Волк упал на бок, но быстро вскочил и атаковал ещё раз. На этот раз Серафим остановил его ударом ножа в шею. Волки клыками держали Максима, и он, лёжа на животе, переложил в левую руку пистолет и, не глядя, выстрелил себе за спину в пасть того, кто рвал ему плечо. Челюсти зверя ослабли, Максим смог немного приподняться и, вывернувшись, выстрелить в голову того, кто вцепился в колено. На Серафима бросились ещё двое, но он хлестнул их горящей веткой и, перекатившись, успел добраться до винтовки… Схватил, вскинул, переключился на автоматический огонь и стал короткими очередями работать по всему, что двигалось и пыталось приблизиться. Он отстрелял один магазин и вставил другой. Грохот очередей смешался с визгами и предсмертными хрипами волков, и с громом приближающейся грозы. Небо всё чаще озарялось вспышками света молний. Максим, тяжело дыша от боли, сжимая в левой руке пистолет, тщательно охранял Серафима от удара в спину, и дважды выстрелил в крупную особь, которая пыталась его обойти. В какой-то момент атака волков прекратилась. Прячась за уступами и деревьями, ещё живые и раненые звери отступили в лес. Серафим беспощадно огнём преследовал их, достреливая раненых, но прежде всего, уничтожая наиболее подвижных. Когда он убедился, что вокруг нет ни одного живого зверя, он бросился к Максиму.
– Адово зверьё... чёртовы собаки… грязные суки, – ругался он, осматривая Максиму плечо. – Очень… очень плохая рваная, грязная рана! Нужно срочно промыть антисептиком, зашить и поставить уколы… Где наш чёртов медицинский бокс!!
– Не могу обещать, – игриво заметил Серафим, поворачивая мясо другим бочком на шампуре. – Больно уж эффективно действует. Ты сразу трезвеешь и обретаешь осмысленное выражение лица.
– Но, брат Серафим… – угрожающе начал Максим.
– Более того, обещаю тебе, – повернувшись к нему и, чеканя каждое слово, сказал Серафим, – каждый раз, когда я буду видеть твою смазливую морду томной, я буду называть тебя Максимилиан Терон!!! Кстати, об этом, красавчик! Всегда раздражала твоя бабья внешность. Сейчас хоть на тебя приятно смотреть: морда опухла и, надеюсь, сломан нос. Тебе это идёт, хоть выглядишь как мужик. Откуда же ты у нас взялся тут такой красавчик? Девки ходили в обитель, поди, не за духовным советом, а посмотреть на нашу святую реликвию? И приложиться к ней?
– Остановись, прошу тебя, брат Серафим, – полыхнул глазами Максим.
– Скажи, а тебя, случаем, не зачали ли через ЭКО, а внешность выбирали по каталогу?
– Серафим, нет... прошу тебя...
– Или может быть, наоборот, тебя вырастили в секретной лаборатории как образец генной инженерии для коммерческого использования твоего генетического кода в индустрии гламура?
– Нет, Серафим. Не всё было так, как у тебя, – твёрдо дал отпор Максим.
– А как было у тебя?
Максим молчал. Серафим толкнул его плечом и миролюбиво спросил:
– Так всё же, как было у тебя?
Максим вздохнул и начал рассказывать:
– Мой отец служил в разведке под прикрытием дипломатической миссии. Да, мой отец полюбил женщину необычайной красоты и, действительно, я пошёл в мать…
– А потом, – дай-ка я угадаю, – выяснилось, что она тоже – шпион?
Максим промолчал. Серафим рассмеялся и хлопнул его по плечу.
– О, да! Внезапная красотка в жизни одинокого сотрудника дипмиссии – это классика! Каждый раз этот нехитрый приём работает безсупречно!
– Нет, брат, опять мимо. Всё было не так… мне трудно об этом говорить…
– Ну, давай, Максим. Впервые за пять лет у нас разговор по душам!
Максим шумно вздохнул мокрым разбитым носом и заговорил:
– Задачей моего отца было внедриться в террористическую группировку на территории, которая отделилась после экономического кризиса и бархатной революции в Греции. У её лидера была очень красивая младшая дочь. Он посватался к ней. Задачей же лидера было иметь своего человека в дипмиссии. И таким образом, их планы сошлись, он согласился выдать свою дочь за него. Я родился на территории зоны влияния террористов, и с первых дней своей жизни видел рядом с собой вооружённых людей. В какой-то момент что-то произошло, и отцу дали приказ ликвидировать лидера и обеспечить проникновение группы спецназа для уничтожения группировки. Перед этим отец решил вывезти меня и мать, но ему не дали… моя мать воспротивилась. Отец сам участвовал в спецоперации. Он смог лично ликвидировать лидера, но на него подняла оружие дочь лидера… моя мать… Он не смог выстрелить... А она смогла. Потом она сама была уничтожена в ходе спецоперации. Меня вывезли из страны. Я остался без родителей. Друг отца и его жена приняли меня в свою семью и растили как сына. Они меня очень любили. И я любил их как родителей. Они часто рассказывали мне об отце. Своих же детей не имели… Когда я вырос, я не мог выбрать другую дорогу, кроме как пойти по стопам отца.
Серафим положил свою руку ему на голову и потрепал его.
– Брат Максим! Теперь я понимаю: вот откуда у тебя такое безапелляционное отношение к террористам!
Максим грустно хлюпнул носом.
– Я тебе очень сочувствую, но всё равно, моё детство было гораздо страшнее, – со смехом сказал Серафим.
Максим немного улыбнулся и спросил:
– Как же ты тогда оказался в тюрьме во второй раз?
Серафим отпил немного из фляги, почесал затылок и сказал:
– Как ты понял, в спецназе больше меня не ждали. Тогда я решил пойти в авиацию, у меня всегда лежало к ней сердце. Сдал тесты. Бал по результатам у меня был такой высокий, что за меня стали соперничать две организации. И даже не поворотили нос от моей военной репутации. У меня был выбор: либо стать пилотом гражданской авиации, либо испытателем новой военной техники. Естественно, второе было гораздо интереснее. И я дал согласие. Меня взяли пилотом-испытателем. Это было неплохое время, ведь я очень люблю технику и наслаждаюсь её совершенством. Но, к сожалению, однажды всё это закончилось, и закончилось плохо. Я испытывал птицу, в которой во время полёта дало сбой программное обеспечение полётного процессора. Во время выполнения плоского штопора из стратосферы перестало подаваться топливо на микродвигатели, упала мощность. В общем, падение стало неизбежным. И тут мне отдали приказ: во что бы то ни стало сберечь птицу. Типа, она стоила как годовой бюджет маленького государства. Под крылом – тайга. Тогда остановили движение по магнестрали и приказали мне включить левитационные шасси и сажать туда…
– Боже мой! – воскликнул Максим. – Там же люди!
– А то! На трассе в этот момент было несколько магнепоездов, а личных магнекаров просто не счесть… Если бы я на скорости падения сел на магистраль, я бы её залил кровью тысяч невинных жертв. Потом разве не меня ли сделали бы виновным? Не на меня ли спихнули бы потери? Я не сильно долго думал – времени же на это не было – и посадил птицу на лес, переломал там ей всё, что можно, но хотя кое-что сохранилось. Это электроника, часть фюзеляжа и моё доброе имя. Последнее имеет самое большое значение. Понятно, что тут же меня и посадили. Знаешь за что?
– За неисполнение приказа?
– А вот и нет… хотя постой, ты сказал: «За неисполнение приказа»? Как ты догадался?
Максим улыбнулся.
– Вот так вот я и оказался в «гостинице», в которой в «номере» напротив сидел ты…
Максим подкинул сосновую ветку в костер, она вспыхнула, и свет озарил его задумчивое лицо.
– Я помню, как тебя привели…
– Помнишь? Отлично, расскажи, как меня привели. А то я так хорошо отметил из фляжки после стресса моё удачное приземление, что вообще мало что помнил, да и потом было столько весёлых событий!
Максим помрачнел.
– Не скажу, что я обрадовался. Просто за год в одиночке я так привык, что камера напротив пустует, что я один… мне было трудно… мне не хотелось бы, чтобы кто-то видел меня…
– Эхм... В минуту слабости?
– Да, брат Серафим…
– Ну, ничего особенного такого я у тебя не увидел… ты ведь держался, да? Мужик! Да мне было и не до тебя. После того, как ты отказался со мной говорить, потому что ты был занят собеседованием с более приятным собеседником – со своей собственной совестью, я представил свою жизнь в ближайшие годы вот с таким болтуном напротив, как ты, и решил, что рассудок дороже. Я с помощью взятки и папиных денежек быстренько передал записку начальнику зоны, где изложил идею организовать тотализатор на боях без правил и призвал делать ставки на меня. Эта идея всем понравилась. Начальство нашло других участников из заключённых, и нас стали выпускать в спортзал, чтобы мы могли быть в хорошей физической форме. После самих боев, как только я приходил в себя после сотрясений мозга, я на вырученные денежки покупал книжки по экзистенциальной философии, читал их и наполнял ими тюремную библиотеку.
– Господи Иисусе! Брат Серафим! – воскликнул Максим. – А я же думал, что тебя всего избитого приволакивали в камеру после допросов!
– Слушай… ты оказался таким скучным, что я тебе ничего не рассказывал.
– Мне было очень жаль тебя…
– За это спасибо. Вот, оказывается, в связи с чем ты, наконец, прекратил себя жалеть и со мной заговорил… и за тот разговор, кстати, спасибо. Я понял, что ты всё ещё человек, и твоя личность ещё не стёрлась от сидения на цепи до человекоподобного животного.
– Я-то думал – ты страдаешь… и мои страдания показались мне ничтожными, по сравнению с твоими…
– Я страдал?! Замолчи… иначе у меня сейчас начнутся муки из ниоткуда взявшейся совести. Это были мои самые счастливые дни!
Максим с восторгом посмотрел на него и сказал:
– Да, а тебе спасибо за книжки по экзистенциальной философии… Правда, конечно вгоняло в уныние рассуждение о смысле смерти, но, к счастью, вдохновляли рассуждения о смысле жизни. А ещё я помню, как ты пел! У тебя очень красивый тембр голоса.
– Да, брат Максим… А как потом пели вместе мы! В унисон! А как расходились наши голоса в квинту и в терцию! Ты – вверх, я – вниз! Помнишь, как хороша была акустика в арочных подвалах тюрьмы! – Он палочкой поворошил тлеющий костёр, и огонь поднялся вверх тёплыми искрами. – Честно говоря, в такие минуты мне было очень хорошо с тобой вместе, хотя нас и разделял коридор. Я вообще-то интроверт и не особо люблю людей, поэтому я подумал, что ладно уж, мне вполне хватит и тебя на весь срок моего заключения. Вроде, жизнь наладилась, как тут явился мой папочка и сообщил, что он почти разорился, но внёс за меня залог, и я свободен. Тут я вспомнил о тебе… что ты без меня теперь точно свихнёшься в камере один. И я потребовал, чтобы он вытащил и тебя. Он сначала согласился, а потом, когда узнал, кто ты… решил, что связывать своё имя с именем популярного военного преступника будет печальным концом его бизнеса… А я тогда и отказался от освобождения.
Максим оглушенно посмотрел на него.
– Ты отказался от свободы … ради меня?
– Ну да! Что делать на свободе без такого другана?
Максим, склонившись, опустил лицо в ладони. Он горячо и с благодарностью помолился внутри своего сердца, потом с любовью, которая недавно чуть не умерла в нём, а теперь заново воскресала, поднял глаза на Серафима и проговорил:
– Спасибо тебе, брат Серафим…
– За что, брат Максим? За то, что не получилось тебя тогда вытащить из тюрьмы?
– Спасибо за то, что ты есть!
– И тебе, брат Максим, спасибо за то, что ты есть! Но самое главное, спасибо Господу Богу за то, что Он донёс слух о нас до отца Александра, и он вытащил нас и забрал в обитель. Конечно, там сначала казалось поскучней, чем в тюрьме, но келья получше. Зато, какие замечательные беседы с нами он проводил! Помнишь их? Я – помню! Как же меня тогда вдохновила история предательства Иуды!
Максим изумленно уставился на него.
– Ты вдохновился предательством Иуды?
– Да! Это мой самый любимый эпизод в Евангелии!
– Что же вдохновляющего в предательстве Иуды? – встревоженно спросил Максим и снова поворошил палочкой костёр.
– Да не в предательстве, а в том, брат Максим, что Иисус знал, что Иуда его предаёт и сказал ему: «Друг»... – Серафим сделал многозначительную паузу и поглядел на Максима. – Ты понимаешь? Я приложил это тогда к себе и понял, что не смогу обратиться к предателю – «Друг». А Иисус любил врагов своих. Вот ты, любишь ли ты врагов своих?
Максим криво усмехнулся.
– Да, конечно! Я смогу сказать противоречащему: «Друг», а затем пустить ему пулю в лоб.
– Ни слова больше! Отлично! Значит ты – ученик Христа, ты – настоящий христианин!
Они громко и от души засмеялась.
– А какие были богослужения! И пели мы с тобой уже не абы что, а пели Богу!
Максим улыбался, переживая всё, о чём говорил Серафим, как бы заново.
– А когда с нами пел отец Александр! И мы расходились уже на три голоса! А когда присоединился послушник Савватий? Мы расходились на четыре голоса! Как это было красиво и хорошо! Как же наше пение любил владыка! Когда он предстоял на литургии, а мы пели, он говорил, что мы – как ангелы, и что он уже не знает, где он: на небе или на земле, и плакал... Для меня это была восхитительная жизнь, а какой, брат Максим, она являлась для тебя?!
Максим посмотрел на него глазами, в которых красным отсветом костра блестели слёзы, подвинулся и обеими руками обнял Серафима, и Серафим обнял его. И Максим сказал:
– Брат Серафим. Для меня это и была единственная жизнь. Я заново родился.
И он крепко-крепко сжал Серафима… Но вдруг он замер и сказал тихим голосом:
– У нас гости.
Высоко в небе полыхнула зарница, на краткий миг осветив пространство вокруг них. Максим за спиной Серафима увидел замершие тени между деревьев.
– Кто? – коротко спросил Серафим, вытаскивая нож.
– Волки, – прошептал Максим. – Пришли на запах крови.
– Ты хорошо смыл с себя кровь? – тихо сказал Серафим. – Посоветуй, как лучше: пожертвуем им тебя или, может быть, нашего оленя?
– Лучше пожертвуем оленя, – ответил Максим и посмотрел в сторону дерева, у которого было сложено оружие. Между ними и оружейной пирамидой был костёр. Он аккуратно вытащил из-за спины пистолет Александра.
Ещё раз полыхнули небеса вспышкой света. Серафим сказал:
– Они повсюду… окружили, вот умные твари…
Он хотел ещё что-то сказать, но в этот самый момент крупный волк бросился Максиму на спину. Серафим успел оттолкнуть Максима в сторону и принять волка на нож в грудину. Волк захрипел и вцепился ему в поручень на предплечье. Серафим приподнял его, повисшего на зубах, и воткнул зверю нож в горло, после чего разжал ножом сжатые в смертной судороге челюсти и стряхнул его с руки.
Максиму пришлось тяжелее. Он увидел волка, который обходил его спереди, всем видом показывая, что готовится к прыжку. Максим вскинул пистолет и выстрелил в него, тот взвизгнул, и в этот момент ему на спину набросились ещё трое и повалили его. Один вцепился зубами в его плечо, прокусив термолонгслив, другой не смог прокусить сверхпрочную ткань армейских штанов, но зубами пережал жилы под правым коленом. Максим сильно закричал от боли. Третий, оттолкнувшись от его спины, прыгнул на Серафима, который сбил его ударом в нос кулаком, утяжеленным ножом, как кастетом. Волк упал на бок, но быстро вскочил и атаковал ещё раз. На этот раз Серафим остановил его ударом ножа в шею. Волки клыками держали Максима, и он, лёжа на животе, переложил в левую руку пистолет и, не глядя, выстрелил себе за спину в пасть того, кто рвал ему плечо. Челюсти зверя ослабли, Максим смог немного приподняться и, вывернувшись, выстрелить в голову того, кто вцепился в колено. На Серафима бросились ещё двое, но он хлестнул их горящей веткой и, перекатившись, успел добраться до винтовки… Схватил, вскинул, переключился на автоматический огонь и стал короткими очередями работать по всему, что двигалось и пыталось приблизиться. Он отстрелял один магазин и вставил другой. Грохот очередей смешался с визгами и предсмертными хрипами волков, и с громом приближающейся грозы. Небо всё чаще озарялось вспышками света молний. Максим, тяжело дыша от боли, сжимая в левой руке пистолет, тщательно охранял Серафима от удара в спину, и дважды выстрелил в крупную особь, которая пыталась его обойти. В какой-то момент атака волков прекратилась. Прячась за уступами и деревьями, ещё живые и раненые звери отступили в лес. Серафим беспощадно огнём преследовал их, достреливая раненых, но прежде всего, уничтожая наиболее подвижных. Когда он убедился, что вокруг нет ни одного живого зверя, он бросился к Максиму.
– Адово зверьё... чёртовы собаки… грязные суки, – ругался он, осматривая Максиму плечо. – Очень… очень плохая рваная, грязная рана! Нужно срочно промыть антисептиком, зашить и поставить уколы… Где наш чёртов медицинский бокс!!
