– Ешь!
Тот, часто дыша, снизу вверх ошеломлённо смотрел на Серафима.
– Ешь, Наставник! – повысив голос, сказал Серафим. – Иначе…
– Иначе… что? – помрачнел лицом Александр.
– Иначе мы применим насильственное кормление!
– Брат Серафим... – предостерегающе начал Александр.
– Ешь!!! – закричал Серафим.
Александр закрыл глаза, прижал руки к груди и стал молиться. Серафим окончательно разозлился.
– Значит, вот так вот? Хорошо… Максим, помоги мне.
Максим со страхом вскинул на него глаза.
– Держи его! – приказным тоном сказал Серафим.
Максим замотал головой.
– Не надо, Серафим… это же Наставник!
– Вот так-то ты любишь своего Наставника и благодетеля! – ожесточённо произнёс Серафим. – Любим мы с Наставником вместе молиться, да псалмы петь, а дела погрязнее – так сразу: «Не надо, Серафим, пусть лучше Наставник с голоду сдохнет, Серафим»!
На последних словах он резко набросился на Александра, повалил на спину, и с размаху сел сверху ему на живот. Александр снова закричал от боли.
– Что ты… хочешь… сделать? – задыхаясь, прохрипел Александр.
– Знаешь, как птичка кормит птенчиков? – сказал Серафим и сорвал зубами с шампура кусок мяса. Глядя на панический страх в глазах Александра, он тщательно пережевал мясо, влил в рот из фляги немного воды и наклонился к нему, но тот упёрся ему в грудь двумя руками и со стоном сдержал его. Тогда Серафим схватил его здоровую руку и болевым приёмом вывернул её, затем своим плечом повалился на больное плечо Александра так, что тот захлебнулся криком от боли. Обессилив его, Серафим попытался пальцами разжать ему челюсти. Это ему удалось, но немного придя в себя, Александр сильно мотнул головой и вырвал своё лицо из его рук.
Серафим сплюнул мясо с водой на землю и, прижимая ногами Александра к земле, свирепо повернулся к Максиму.
– Брат Максим… немедленно… помоги мне, – тяжело дыша от пыла предчувствия борьбы, произнёс он.
Александр похолодел. Он повернулся к Максиму полное муки лицо и жалобно попросил:
– Брат Максим! Умоляю тебя... не делай этого!
Максима обожгла волна сострадания, он посмотрел на Серафима и гневно проговорил:
– Брат Серафим… То, что ты делаешь, это – грех!!
– Грех?!! – заорал Серафим. – Позволить погибнуть тому, кто спас тебе жизнь, это – грех?!! Я любил тебя как родного брата, но, если ты не поможешь мне, и Наставник погибнет, – ты не брат мне больше!!! Вон!!! Возвращайся в свою богодельню, молись и постись, безвольная паскуда Максимилиан Тэрон!!!
Максима как будто ударили плетью по лицу. Он открытым ртом глотнул воздух и перевёл взгляд на Александра. Пару секунд он ошарашено смотрел на него, внутри его душа немела. Он нахмурил брови, его взгляд помутнел. Он направился к Александру. У того из глаз потекли слёзы.
– Пожалуйста… Господом Богом заклинаю тебя… не надо, любимый брат Максим… – слабеющим голосом проговорил Александр.
Он попытался, используя локоть здоровой руки, спиной отодвинуться, но Серафим ещё сильнее вдавил его тяжестью собственного тела в землю.
Максим решительно обхватил одной рукой Александра сзади, а другой схватил за короткие волосы и рывком задрал ему голову.
– Вот так-то оно лучше, – с жестокой улыбкой произнёс Серафим.
Он стянул с шампура зубами другой кусок мяса и, тщательно разжевав его, также влив в рот немного воды, двумя свободными руками разжал челюсти Александра и влил жидкую кашицу ему изо рта в рот. Александр немного поперхнулся.
Серафим зажал ему рот и нос.
– Глотай, Наставник!
Александр из последних сил сдерживал дыхание, но долго так продержаться он не мог.
– Глотай, Наставник! – неумолимо требовал Серафим. – Задери ему голову ещё выше, Максим!
Максим сделал это, и Серафим провёл Александру рукой по горлу, чтобы вызвать глотательный рефлекс. И Александр инстинктивно сглотнул и сильно закашлял.
– Отпусти его, дай отдышаться! – радостно сказал Серафим.
Александр тяжело дышал, глядя на него в упор глазами, в которых перемешались затравленность и омерзение.
– Это была ложечка за брата Серафима, – ухмыляясь, сказал Серафим. – А теперь ложечку за брата Максима!
Он разжевал следующий кусок.
Александр уже почти не оказывал сопротивления. Когда ему снова задрали голову, разжали рот, влили пережёванную кашицу и, зажав рот, заставили сглотнуть, он закрыл глаза, и не открывал их, настолько ему мучительно жутко было видеть обезображенное торжествующим маниакальным экстазом лицо Серафима.
– Отец Александр! Вот видишь, как у тебя всё хорошо получается! Ты просто умница, – с ликованием похвалил Серафим, и нежно похлопал его по лицу. – Ну, а теперь последний кусочек, много тебе с голодухи-то ни в коем случае нельзя.
Он взял ещё кусок и, улыбаясь, стал его жевать. Александр, внутри воззвав к Господу, собрал все свои крохотные силы. Он коротким ударом стукнул затылком в нос Максима и, когда тот отпустив его, вскрикнул и схватился руками за лицо, Александр с помощью ног с силой повернулся и скинул с себя Серафима. Подтягиваясь одной рукой, он пополз к своему бронеразгрузу, который лежал в четырёх метрах от него под деревом.
– Куда, Наставник?! – попытался схватить его Серафим, но Александр сильным ударом ноги в тяжёлом ботинке отсушил ему руку. Максим и Серафим вскочили на ноги и направились к нему. Александр дополз до своего бронеразгруза и, выхватив пистолет, направил его на Серафима.
Максим в ужасе закричал, прижимая рукой текущую из носа кровь.
– Наставник, не надо!!!
Александр перевёл на него пистолет. В его взгляде были мука и ненависть.
– Господи, Бог мой… – измученным срывающимся голосом прохрипел он. – Что же вы сделали… Что вы сделали?! Вы не понимаете, что вы творите!!
– Что мы творим? – медленно приближаясь к нему, повторил Серафим. – Я скажу тебе, отец Александр, что мы творим. А мы, отец Александр, творим деятельное братолюбие во имя жизни и любви. Если насильственный ужин – это грех, – он картинно развёл руками, – то ладно. Хорошо. Я исповедуюсь позже. Но завтра, в пять утра, у тебя, отец Александр, по расписанию будет насильственный завтрак!!
Александр задохнулся от возмущения и его дерзости. А Серафим с яростной ухмылкой произнёс:
– Мне противны твои богопротивные обеты… Давай так: раз уж они есть, чтобы тебе никак против Бога не погрешить, давай мы с тобой будем и дальше играть в эту чудесную игру: ты, сохраняя свою святую праведность, будешь оказывать нам героическое и упорное сопротивление, а мы, бесчеловечные грешники и ублюдки, ежедневно, три раза в день будем творить с тобою бесчинства! Неплохо придумано, не так ли?! Смотри, как красиво выходит: и овцы целы, и волки сыты!
– Овцы целы?.. – вдруг тихо проронил Александр. В его глазах утихала буря и угасал свет. Рука, сжимающая пистолет, безвольно упала на землю. – Господи, Отец мой Небесный, прости меня… Что делаю… я? Я чуть не убил моих любимых овечек! Как я посмел поднять на них оружие? Простите меня, родные братья! Боже... если сможешь, прости меня! В руки Твои, Господи, отдаю дух мой… Ты же меня прими… Ты меня помилуй… и жизнь вечную даруй…
Александр, слабея, приставил к своему подбородку пистолет и сильно зажмурился перед выстрелом.
У Серафима расширились глаза… В один прыжок он оказался рядом с Александром и, схватив его за запястье, вырвал пистолет. Он тут же его разрядил: вытащил магазин и, отодвинув затвор, выкинул из патронника досланный патрон.
– Отец Александр, – глухим надтреснутым голосом сказал Серафим. – Самоубийство – тяжкий грех... Неужели тебе менее страшно перед Богом убить себя, чем нарушить свой обет?
Александр лежал, прижавшись спиной к дереву, и боязливым, потерянным взглядом смотрел на него.
Серафим покачал головой и присел рядом с ним.
– Я знаю, почему ты это делаешь, – полушёпотом вдруг сказал ему Серафим, – но не благодарю тебя за это. Я восхищаюсь твоим мужеством. Но нам жертва твоя за нас не нужна. Лучше позволь мне и брату Максиму самим определять свою жизнь!
– Ты не понимаешь…– не отводя от него затуманенного слезами взгляда, прохрипел Александр.
– В том-то и дело, что понимаю. И поэтому, прости меня, Наставник, но завтра у тебя в пять утра принудительный завтрак, затем выдвигаемся. Прошу тебя, любимый отец Александр, не трать свои и так небольшие силы на сопротивление. Завтра они тебе очень понадобятся.
Серафим повернулся к нему спиной и пошёл прочь. Проходя мимо Максима, он вручил ему пистолет Александра и сказал:
– Возьми, спрячь его.
Максим взял пистолет, вставил обратно в него магазин и засунул за пояс на спине. Он робко глянул на Александра. Тот, перевернувшись на живот, беззвучно лежал, обхватив рукой больное плечо.
Сердце Максима разорвалось горечью сожаления о сотворённой ими пытке над Наставником. Он решился... подошёл к нему и сказал:
– Пойдём к огню, Наставник… Ты тут замёрзнешь…
– Не подходи, брат Максим, – сдавлено ответил Александр.
Максим опечалился. Ему было жутко горько и стыдно.
– Прости меня, отец Александр, – со слезами прошептал Максим.
– Уходи… – Голос Александра стал ещё тише.
Максим вернулся к огню и сел рядом с Серафимом.
– Он нам этого не простит… – со слезами проговорил Максим. – Он нам этого не простит!!!
– Мне всё равно, – сдвинул брови Серафим, насаживая мясо на шампур. – Хотя может и простит, если поймёт, что мы поступили так же, как поступил с нами он.
– Как это? – вскинулся Максим.
– Не хотел же он дать возможность Савватию пожертвовать жизнью ради него, так что Савватию пришлось буквально вырывать себя из руки его! А мы не хотим дать возможность Наставнику пожертвовать жизнью ради нас. Чем мы поступаем хуже?
– Разве Наставник жертвовал жизнью… ради нас?
– Да. Ради нас. А мы не допустили этого. Ему дали понять, что не только ему, но и нам грозит Козеозёрский монастырь, поэтому он и взял эти обеты. И хотя яд противоречащего в нём и действует, его рассудок спасает только его любовь к нам. У него «вилка», знаешь, как в шахматах? Когда противник ставит тебе «вилку», тогда твой любой ход ведет к потере фигуры и тебе остается только выбрать меньшее, чем можно пожертвовать. Он понимает, что для того, чтобы мы не угодили в монастырь, противоречащий должен быть мёртв. Если противоречащий останется жив, то наша миссия будет провалена, и всю вину берёт на себя Наставник. После воздействия чар противоречащего доверия у владыки к нему нет. Поэтому он и взял этот обет «во изнеможение плоти», чтобы доказать серьёзность своего намерения и успокоить правящего архиерея. Таким образом, он заодно и подстраховался. Если, по каким-то причинам нам не удастся убить противоречащего, то умрёт от голода и жажды отец Александр и этим прикроет всех нас. Но тут погиб Савватий. То, ради чего он страдает, не получилось: Наставник не смог спасти всех нас. Поэтому он так и безутешен. Только мы с тобой и остались у него. Но мы не даём ему умереть за нас. Честно говоря, я в обители нахожусь только ради отца Александра. Если его не станет, я тут же её покину.
– Брат Серафим… почему же?
– Наставник единственный, кто в обители не требовал бессмысленного послушания, типа сажать морковку вверх корешками. Он единственный, кто побуждал слушать голос совести и разума, а не поступать вопреки им. Он единственный, кто пытался учить нас побеждать дух рабства и прививал дух аристократизма. Когда послушники других наставников выполняли тупые послушания, мы читали книги по богословию и философии и обсуждали их.
– Но у тебя-то духа рабства нет и в помине, – с горечью усмехнулся Максим. – Ты всегда нарушал правила.
– Брат Максим! Я нарушал только неправильные правила, тупые и преступные правила. Я не терплю ложь, облечённую в правила.
Максим подбросил веток в огонь и задумчиво посмотрел на Серафима. То, что только что произошло, впервые открывало что-то странное и страшное в Серафиме… Максим любил его и не мог понять, как теперь ему к Серафиму относиться. И он спросил:
– Брат Серафим… мы с тобой вот уже пять лет вместе… один год вместе провели в тюрьме, и тогда было слишком сложно об этом говорить…
– О да, брат! Ты же пребывал в муках совести и рефлексии!
– Возможно… теперь же я, наконец, хотел спросить тебя. Как же ты угодил в тюрьму? Да ещё в одиночную камеру? Какое военное преступление совершил ты? Но… можешь не говорить, если не хочешь.
– Да почему же? Очень даже хочу. У меня нет проблем, чтобы об этом не говорить. Я даже удивляюсь тебе, почему ты только сейчас об этом спросил. Ты очень тактичный такой, да?
Максим молча и настороженно смотрел на него.
Серафим положил очередной наполненный шампур на рогатины, вытер руки травой и начал рассказывать.
– У меня залётов полно. В первый раз во время антитеррористической операции пришёл на позиции генерал, осмотрел всё, похвалил меня, как командира, и ушёл. А ночью – артобстрел позиций, причём снаряды прилетели точно в цель... если бы я не скомандовал срочно вырыть новые окопы и возвести новые фортификационные сооружения, прикрывшись от спутников наземного слежения белошумовым щитом. С утра приходит генерал, а мы все почему-то живы и даже дали зубастый отпор, собираем вражьи трупы. Расстроился генерал, но делать нечего: снова хвалит меня и даёт нам новое задание: сопроводить двумя отрядами конвой из точки «А» в точку «Б» по маршруту, который даёт он, и только вот конкретно по нему, а никак не по-другому! Я подхожу к командиру первого взвода и предлагаю не слушать генерала, а идти другим маршрутом. Тот мне – ты что, нас под трибунал. Тогда я плюнул на него. Он повёл свой взвод, как ему приказал генерал, а я свой – как мне приказала интуиция. В итоге его взвод погиб, а мои бойцы – живы. Он – мёртв, а я – под трибунал. Меня лишили всех наград, я был понижен в звании, отстранён от командования. Согласись, неплохо же всё закончилось, да?
– Как тебя тогда не посадили? – удивился Максим.
– Посадили. Но папа отмазал.
– У тебя влиятельный отец? Вы из аристократов?
– Брат Максим, ну что ты такое говоришь? Посмотри на меня! Разве я похож на аристократа?! Да, были в нашем роду в позапрошлом веке аристократы, но сейчас остались, пожалуй, одни олигархи. Мой папа – банкир, деньги имеет в большом количестве… Женился на девушке с подиума намного моложе себя. Моя мать была так озабочена своей фигурой, что даже не захотела меня рожать. Она отдала свою яйцеклетку для оплодотворения, и я вырос в брюхе суррогатной матери.
– Почему же твой отец, имея такие деньги, позволил, чтобы тебя забрали в армию?
– Я его и не спросил. Это было моё желание. Я пошёл в спецназ, чтобы мать разозлить. Это было единственное боевое подразделение, где всем брили головы. С детства ненавидел клей в волосах.
– Откуда у тебя был клей в волосах? – сдерживая улыбку, спросил Максим.
– Да… это я образно говоря. Постоянно я должен был быть одет с иголочки, причёсан и уложен какими-то средствами, от которых волосы должны торчать перпендикулярно голове.
– Так значит, суть твоей жизни – протест?
– Не протест, а борьба. Борьба против бессмыслицы и духовного насилия над человеком.
– Через физическое насилие над человеком? – грубо заметил Максим.
– Нет, – осёкся Серафим. – С отцом Александром так внезапно вышло. Физическое насилие – это последнее средство вразумления. Ты сам знаешь, насколько действенно оно. Вот если бы я не наорал на тебя, ты бы так и пребывал в благочестивой медитации.
Тот, часто дыша, снизу вверх ошеломлённо смотрел на Серафима.
– Ешь, Наставник! – повысив голос, сказал Серафим. – Иначе…
– Иначе… что? – помрачнел лицом Александр.
– Иначе мы применим насильственное кормление!
– Брат Серафим... – предостерегающе начал Александр.
– Ешь!!! – закричал Серафим.
Александр закрыл глаза, прижал руки к груди и стал молиться. Серафим окончательно разозлился.
– Значит, вот так вот? Хорошо… Максим, помоги мне.
Максим со страхом вскинул на него глаза.
– Держи его! – приказным тоном сказал Серафим.
Максим замотал головой.
– Не надо, Серафим… это же Наставник!
– Вот так-то ты любишь своего Наставника и благодетеля! – ожесточённо произнёс Серафим. – Любим мы с Наставником вместе молиться, да псалмы петь, а дела погрязнее – так сразу: «Не надо, Серафим, пусть лучше Наставник с голоду сдохнет, Серафим»!
На последних словах он резко набросился на Александра, повалил на спину, и с размаху сел сверху ему на живот. Александр снова закричал от боли.
– Что ты… хочешь… сделать? – задыхаясь, прохрипел Александр.
– Знаешь, как птичка кормит птенчиков? – сказал Серафим и сорвал зубами с шампура кусок мяса. Глядя на панический страх в глазах Александра, он тщательно пережевал мясо, влил в рот из фляги немного воды и наклонился к нему, но тот упёрся ему в грудь двумя руками и со стоном сдержал его. Тогда Серафим схватил его здоровую руку и болевым приёмом вывернул её, затем своим плечом повалился на больное плечо Александра так, что тот захлебнулся криком от боли. Обессилив его, Серафим попытался пальцами разжать ему челюсти. Это ему удалось, но немного придя в себя, Александр сильно мотнул головой и вырвал своё лицо из его рук.
Серафим сплюнул мясо с водой на землю и, прижимая ногами Александра к земле, свирепо повернулся к Максиму.
– Брат Максим… немедленно… помоги мне, – тяжело дыша от пыла предчувствия борьбы, произнёс он.
Александр похолодел. Он повернулся к Максиму полное муки лицо и жалобно попросил:
– Брат Максим! Умоляю тебя... не делай этого!
Максима обожгла волна сострадания, он посмотрел на Серафима и гневно проговорил:
– Брат Серафим… То, что ты делаешь, это – грех!!
– Грех?!! – заорал Серафим. – Позволить погибнуть тому, кто спас тебе жизнь, это – грех?!! Я любил тебя как родного брата, но, если ты не поможешь мне, и Наставник погибнет, – ты не брат мне больше!!! Вон!!! Возвращайся в свою богодельню, молись и постись, безвольная паскуда Максимилиан Тэрон!!!
Максима как будто ударили плетью по лицу. Он открытым ртом глотнул воздух и перевёл взгляд на Александра. Пару секунд он ошарашено смотрел на него, внутри его душа немела. Он нахмурил брови, его взгляд помутнел. Он направился к Александру. У того из глаз потекли слёзы.
– Пожалуйста… Господом Богом заклинаю тебя… не надо, любимый брат Максим… – слабеющим голосом проговорил Александр.
Он попытался, используя локоть здоровой руки, спиной отодвинуться, но Серафим ещё сильнее вдавил его тяжестью собственного тела в землю.
Максим решительно обхватил одной рукой Александра сзади, а другой схватил за короткие волосы и рывком задрал ему голову.
– Вот так-то оно лучше, – с жестокой улыбкой произнёс Серафим.
Он стянул с шампура зубами другой кусок мяса и, тщательно разжевав его, также влив в рот немного воды, двумя свободными руками разжал челюсти Александра и влил жидкую кашицу ему изо рта в рот. Александр немного поперхнулся.
Серафим зажал ему рот и нос.
– Глотай, Наставник!
Александр из последних сил сдерживал дыхание, но долго так продержаться он не мог.
– Глотай, Наставник! – неумолимо требовал Серафим. – Задери ему голову ещё выше, Максим!
Максим сделал это, и Серафим провёл Александру рукой по горлу, чтобы вызвать глотательный рефлекс. И Александр инстинктивно сглотнул и сильно закашлял.
– Отпусти его, дай отдышаться! – радостно сказал Серафим.
Александр тяжело дышал, глядя на него в упор глазами, в которых перемешались затравленность и омерзение.
– Это была ложечка за брата Серафима, – ухмыляясь, сказал Серафим. – А теперь ложечку за брата Максима!
Он разжевал следующий кусок.
Александр уже почти не оказывал сопротивления. Когда ему снова задрали голову, разжали рот, влили пережёванную кашицу и, зажав рот, заставили сглотнуть, он закрыл глаза, и не открывал их, настолько ему мучительно жутко было видеть обезображенное торжествующим маниакальным экстазом лицо Серафима.
– Отец Александр! Вот видишь, как у тебя всё хорошо получается! Ты просто умница, – с ликованием похвалил Серафим, и нежно похлопал его по лицу. – Ну, а теперь последний кусочек, много тебе с голодухи-то ни в коем случае нельзя.
Он взял ещё кусок и, улыбаясь, стал его жевать. Александр, внутри воззвав к Господу, собрал все свои крохотные силы. Он коротким ударом стукнул затылком в нос Максима и, когда тот отпустив его, вскрикнул и схватился руками за лицо, Александр с помощью ног с силой повернулся и скинул с себя Серафима. Подтягиваясь одной рукой, он пополз к своему бронеразгрузу, который лежал в четырёх метрах от него под деревом.
– Куда, Наставник?! – попытался схватить его Серафим, но Александр сильным ударом ноги в тяжёлом ботинке отсушил ему руку. Максим и Серафим вскочили на ноги и направились к нему. Александр дополз до своего бронеразгруза и, выхватив пистолет, направил его на Серафима.
Максим в ужасе закричал, прижимая рукой текущую из носа кровь.
– Наставник, не надо!!!
Александр перевёл на него пистолет. В его взгляде были мука и ненависть.
– Господи, Бог мой… – измученным срывающимся голосом прохрипел он. – Что же вы сделали… Что вы сделали?! Вы не понимаете, что вы творите!!
– Что мы творим? – медленно приближаясь к нему, повторил Серафим. – Я скажу тебе, отец Александр, что мы творим. А мы, отец Александр, творим деятельное братолюбие во имя жизни и любви. Если насильственный ужин – это грех, – он картинно развёл руками, – то ладно. Хорошо. Я исповедуюсь позже. Но завтра, в пять утра, у тебя, отец Александр, по расписанию будет насильственный завтрак!!
Александр задохнулся от возмущения и его дерзости. А Серафим с яростной ухмылкой произнёс:
– Мне противны твои богопротивные обеты… Давай так: раз уж они есть, чтобы тебе никак против Бога не погрешить, давай мы с тобой будем и дальше играть в эту чудесную игру: ты, сохраняя свою святую праведность, будешь оказывать нам героическое и упорное сопротивление, а мы, бесчеловечные грешники и ублюдки, ежедневно, три раза в день будем творить с тобою бесчинства! Неплохо придумано, не так ли?! Смотри, как красиво выходит: и овцы целы, и волки сыты!
– Овцы целы?.. – вдруг тихо проронил Александр. В его глазах утихала буря и угасал свет. Рука, сжимающая пистолет, безвольно упала на землю. – Господи, Отец мой Небесный, прости меня… Что делаю… я? Я чуть не убил моих любимых овечек! Как я посмел поднять на них оружие? Простите меня, родные братья! Боже... если сможешь, прости меня! В руки Твои, Господи, отдаю дух мой… Ты же меня прими… Ты меня помилуй… и жизнь вечную даруй…
Александр, слабея, приставил к своему подбородку пистолет и сильно зажмурился перед выстрелом.
У Серафима расширились глаза… В один прыжок он оказался рядом с Александром и, схватив его за запястье, вырвал пистолет. Он тут же его разрядил: вытащил магазин и, отодвинув затвор, выкинул из патронника досланный патрон.
– Отец Александр, – глухим надтреснутым голосом сказал Серафим. – Самоубийство – тяжкий грех... Неужели тебе менее страшно перед Богом убить себя, чем нарушить свой обет?
Александр лежал, прижавшись спиной к дереву, и боязливым, потерянным взглядом смотрел на него.
Серафим покачал головой и присел рядом с ним.
– Я знаю, почему ты это делаешь, – полушёпотом вдруг сказал ему Серафим, – но не благодарю тебя за это. Я восхищаюсь твоим мужеством. Но нам жертва твоя за нас не нужна. Лучше позволь мне и брату Максиму самим определять свою жизнь!
– Ты не понимаешь…– не отводя от него затуманенного слезами взгляда, прохрипел Александр.
– В том-то и дело, что понимаю. И поэтому, прости меня, Наставник, но завтра у тебя в пять утра принудительный завтрак, затем выдвигаемся. Прошу тебя, любимый отец Александр, не трать свои и так небольшие силы на сопротивление. Завтра они тебе очень понадобятся.
Серафим повернулся к нему спиной и пошёл прочь. Проходя мимо Максима, он вручил ему пистолет Александра и сказал:
– Возьми, спрячь его.
Максим взял пистолет, вставил обратно в него магазин и засунул за пояс на спине. Он робко глянул на Александра. Тот, перевернувшись на живот, беззвучно лежал, обхватив рукой больное плечо.
Сердце Максима разорвалось горечью сожаления о сотворённой ими пытке над Наставником. Он решился... подошёл к нему и сказал:
– Пойдём к огню, Наставник… Ты тут замёрзнешь…
– Не подходи, брат Максим, – сдавлено ответил Александр.
Максим опечалился. Ему было жутко горько и стыдно.
– Прости меня, отец Александр, – со слезами прошептал Максим.
– Уходи… – Голос Александра стал ещё тише.
Максим вернулся к огню и сел рядом с Серафимом.
– Он нам этого не простит… – со слезами проговорил Максим. – Он нам этого не простит!!!
– Мне всё равно, – сдвинул брови Серафим, насаживая мясо на шампур. – Хотя может и простит, если поймёт, что мы поступили так же, как поступил с нами он.
– Как это? – вскинулся Максим.
– Не хотел же он дать возможность Савватию пожертвовать жизнью ради него, так что Савватию пришлось буквально вырывать себя из руки его! А мы не хотим дать возможность Наставнику пожертвовать жизнью ради нас. Чем мы поступаем хуже?
– Разве Наставник жертвовал жизнью… ради нас?
– Да. Ради нас. А мы не допустили этого. Ему дали понять, что не только ему, но и нам грозит Козеозёрский монастырь, поэтому он и взял эти обеты. И хотя яд противоречащего в нём и действует, его рассудок спасает только его любовь к нам. У него «вилка», знаешь, как в шахматах? Когда противник ставит тебе «вилку», тогда твой любой ход ведет к потере фигуры и тебе остается только выбрать меньшее, чем можно пожертвовать. Он понимает, что для того, чтобы мы не угодили в монастырь, противоречащий должен быть мёртв. Если противоречащий останется жив, то наша миссия будет провалена, и всю вину берёт на себя Наставник. После воздействия чар противоречащего доверия у владыки к нему нет. Поэтому он и взял этот обет «во изнеможение плоти», чтобы доказать серьёзность своего намерения и успокоить правящего архиерея. Таким образом, он заодно и подстраховался. Если, по каким-то причинам нам не удастся убить противоречащего, то умрёт от голода и жажды отец Александр и этим прикроет всех нас. Но тут погиб Савватий. То, ради чего он страдает, не получилось: Наставник не смог спасти всех нас. Поэтому он так и безутешен. Только мы с тобой и остались у него. Но мы не даём ему умереть за нас. Честно говоря, я в обители нахожусь только ради отца Александра. Если его не станет, я тут же её покину.
– Брат Серафим… почему же?
– Наставник единственный, кто в обители не требовал бессмысленного послушания, типа сажать морковку вверх корешками. Он единственный, кто побуждал слушать голос совести и разума, а не поступать вопреки им. Он единственный, кто пытался учить нас побеждать дух рабства и прививал дух аристократизма. Когда послушники других наставников выполняли тупые послушания, мы читали книги по богословию и философии и обсуждали их.
– Но у тебя-то духа рабства нет и в помине, – с горечью усмехнулся Максим. – Ты всегда нарушал правила.
– Брат Максим! Я нарушал только неправильные правила, тупые и преступные правила. Я не терплю ложь, облечённую в правила.
Максим подбросил веток в огонь и задумчиво посмотрел на Серафима. То, что только что произошло, впервые открывало что-то странное и страшное в Серафиме… Максим любил его и не мог понять, как теперь ему к Серафиму относиться. И он спросил:
– Брат Серафим… мы с тобой вот уже пять лет вместе… один год вместе провели в тюрьме, и тогда было слишком сложно об этом говорить…
– О да, брат! Ты же пребывал в муках совести и рефлексии!
– Возможно… теперь же я, наконец, хотел спросить тебя. Как же ты угодил в тюрьму? Да ещё в одиночную камеру? Какое военное преступление совершил ты? Но… можешь не говорить, если не хочешь.
– Да почему же? Очень даже хочу. У меня нет проблем, чтобы об этом не говорить. Я даже удивляюсь тебе, почему ты только сейчас об этом спросил. Ты очень тактичный такой, да?
Максим молча и настороженно смотрел на него.
Серафим положил очередной наполненный шампур на рогатины, вытер руки травой и начал рассказывать.
– У меня залётов полно. В первый раз во время антитеррористической операции пришёл на позиции генерал, осмотрел всё, похвалил меня, как командира, и ушёл. А ночью – артобстрел позиций, причём снаряды прилетели точно в цель... если бы я не скомандовал срочно вырыть новые окопы и возвести новые фортификационные сооружения, прикрывшись от спутников наземного слежения белошумовым щитом. С утра приходит генерал, а мы все почему-то живы и даже дали зубастый отпор, собираем вражьи трупы. Расстроился генерал, но делать нечего: снова хвалит меня и даёт нам новое задание: сопроводить двумя отрядами конвой из точки «А» в точку «Б» по маршруту, который даёт он, и только вот конкретно по нему, а никак не по-другому! Я подхожу к командиру первого взвода и предлагаю не слушать генерала, а идти другим маршрутом. Тот мне – ты что, нас под трибунал. Тогда я плюнул на него. Он повёл свой взвод, как ему приказал генерал, а я свой – как мне приказала интуиция. В итоге его взвод погиб, а мои бойцы – живы. Он – мёртв, а я – под трибунал. Меня лишили всех наград, я был понижен в звании, отстранён от командования. Согласись, неплохо же всё закончилось, да?
– Как тебя тогда не посадили? – удивился Максим.
– Посадили. Но папа отмазал.
– У тебя влиятельный отец? Вы из аристократов?
– Брат Максим, ну что ты такое говоришь? Посмотри на меня! Разве я похож на аристократа?! Да, были в нашем роду в позапрошлом веке аристократы, но сейчас остались, пожалуй, одни олигархи. Мой папа – банкир, деньги имеет в большом количестве… Женился на девушке с подиума намного моложе себя. Моя мать была так озабочена своей фигурой, что даже не захотела меня рожать. Она отдала свою яйцеклетку для оплодотворения, и я вырос в брюхе суррогатной матери.
– Почему же твой отец, имея такие деньги, позволил, чтобы тебя забрали в армию?
– Я его и не спросил. Это было моё желание. Я пошёл в спецназ, чтобы мать разозлить. Это было единственное боевое подразделение, где всем брили головы. С детства ненавидел клей в волосах.
– Откуда у тебя был клей в волосах? – сдерживая улыбку, спросил Максим.
– Да… это я образно говоря. Постоянно я должен был быть одет с иголочки, причёсан и уложен какими-то средствами, от которых волосы должны торчать перпендикулярно голове.
– Так значит, суть твоей жизни – протест?
– Не протест, а борьба. Борьба против бессмыслицы и духовного насилия над человеком.
– Через физическое насилие над человеком? – грубо заметил Максим.
– Нет, – осёкся Серафим. – С отцом Александром так внезапно вышло. Физическое насилие – это последнее средство вразумления. Ты сам знаешь, насколько действенно оно. Вот если бы я не наорал на тебя, ты бы так и пребывал в благочестивой медитации.
