Вот почему мы, означенные ниже святые отцы, только лишь Господа имея перед очами нашими, постановляем и объявляем отцу Николаю, повторно впавшему в преступное покровительство ереси: такого нераскаянного еретика Церковь может только отдать в руки монахов Козеозёрского монастыря и молить, чтобы вам сохранили жизнь и не пытали до смерти, если ты, отец Николай, полностью признаешь все факты обвинения в ереси, если раскаяние тронет твоё сердце, и ты не будешь больше упорствовать в отрицании святости покаяния».
Савватий перевёл ошеломлённый взгляд на курган и торчащую из него мумифицированную кисть руки. Отец Николай... священник храма в Луговом... Он взломал другую печать и прочитал:
«Во имя Господа да будет так. Проведя розыск и получив скрепленные клятвой показания свидетелей, мы нашли, что в дом Владимира Анафьева, Стефана Титова, и Игоря Всесвятского, что в Вознесенке близ сателлита «Свободный», приглашались еретики для совершения богомерзких обрядов проклятой секты. Мы, делегированные епископом Арсением святые отцы, пользуясь вверенными нам апостольскими полномочиями, вынесли окончательный приговор. Да будут дома вышеперечисленных владельцев, со всеми примыкающими к ним постройками, разрушены до основания. Приказываем также предавать огню весь материал, из которого построены дома, ибо он не может быть использован даже в благочестивых целях».
Савватий в смятении отступил на пару шагов назад. Вот кто, значит, те, которые лежат в этих курганах. Братья ему знакомые и не знакомые, те, кто жили в Луговом и Вознесенке. Их не стали даже закапывать, а просто завалили камнями... Сколько людей похоронено здесь? Они отказались возжигать огонь, а может, они его зажгли, но не смогли проддержать три дня. Их безжалостно бросили... за ними не пришли...
Курганы были словно воплощённый образ могилы для всех надежд и демонстрировали одно: если зажжёшь огонь – погибнешь; если зажжёшь огонь, но он погаснет – погибнешь. Но может быть, лучше погибнуть телом здесь, чем духом – там?
О, какой это был мучительный выбор! Савватий ощутил его тяжесть чисто физически и рухнул на землю, не имея сил подняться, чтобы решить свою судьбу, и только надежда, надежда на спасение, шептала:
«Выбери пытки! Это позволит тебе остаться в живых, а уж отец Александр не оставит тебя здесь, он обязательно придёт за тобой!» — но рассудок возражал:
«Если отца Александра заставили забыть о Вознесенке, значит, его заставят забыть и о тебе!»
«А как же слово полицейских? — цеплялась за соломинку надежда. — Помнишь, Альберт советовал, если вас поймают, сразу соглашаться на бетатрин. Полицейские вас найдут и восстановят проекцию личности в контрольной точке, где вы будете помнить друг друга и Вознесенку, и всё, что с вами произошло!»
«Такой шанс чисто теоретически, конечно, есть, но практически равен нулю», — сопротивлялся рассудок.
Надежда не хотела умирать и шептала с отчаянием:
«Если есть хоть один шанс из тысячи, его надо использовать!»
«Значит, пытки? — устало сдавался разум. — Но как на это согласиться добровольно, как?»
Надежда бурлила, вызывая в памяти лица, обрывки слов, и вдруг раскопала, нашла и вытащила на свет Божий пророчество Питирима, сказанное ещё при рукоположении, что Савватий теперь – Господний священник, и Сам Господь поведёт его во мрак Гефсиманского сада, чтобы оказаться перед лицом не просто мгновенной физической смерти, а самой муки смертной, потому что чашу горечи, которую надлежит Ему пить, Он разделит вместе с ним.
«Предреченное настало», — понял разум и умолк в благоговении.
Савватий шумно выдохнул тёплый воздух и вдохнул ледяной. Он не знает, чему его подвергнут, через что проведут. Он же видел мужей... тех, кого отправляли в монастырь – самостоятельных, дерзких, но даже они возвращались из монастыря послушными, успокоенными. Их лишили яркой личности, самое себя... какая уж тут надежда на себя? Поэтому, единственная его надежда – это надежда на Бога, и он послушает только такою надежду, а если его душа и погибнет... что ж, погибнет в борьбе. Так решив, почувствовал сразу облегчение. Издали заприметив молодую сухую лиственницу, он сделал шаг по направлению к лесу.
Портянки из мешковины давно промокли. Еле переставляя немеющие ноги, Савватий добрался до дерева и кое-как выкорчевал его из почвы, подсобрал ещё немного еловых веток и отволок всё на берег. Место для разведения сигнального огня выбрал между курганами, чтобы с двух сторон было защищённо от ветра. Здесь же решил соорудить навес. Полумёртвый от усталости, не позволяя себе передышки, он делал несколько ходок в лес и собрал окоченевшими руками хворост для костра, для лежанки и навеса. Ветки подлиннее он поставил враспор между насыпями, сверху навалил лапника, такой же лапник бросил под навес на землю. Теперь у него было небольшое убежище, с двух сторон ограниченное каменными стенами, сзади прикрытое еловыми ветвями.
Закончив дело, Савватий упал на колени и долго смотрел на хворост, аккуратно собранный в ямку у входа в шалашик. Не имея даже слёз жалости к себе, чиркнул зажигалкой и зажёг огонь. Мокрые ветки зашипели, но вскоре занялись, в воздух взвились языки пламени. Савватий с печалью повесил голову и опустил плечи.
Вдруг на острове зажёгся ответный огонь. Савватий встрепенулся. Его охватила странная радость: как бы то ни было, но даже этот враждебный огонь был лучше, чем полное одиночество на краю земли. Он вдохновился и даже стал верить, что доживёт до того момента, когда эти суровые монахи за ним приплывут. Но к вопросу выживания надо было отнестись максимально серьёзно. Поэтому он разделил круг хлеба по ломтю на три дня, каждый ломоть разделил ещё на пять кусков – по маленькому кусочку на каждую трапезу, помолился, благословил хлеб и первый кусок по крошечке медленно съел. Остальные порции, завернув в обрывок мешковины, спрятал под балахон и, передвигаясь на четвереньках, заполз в своё убежище.
Костёр согревал ноги, тёплый воздух нагнетался под навес. Сильно пахло еловой хвоей и дымком костра. Савва немного согрелся и лежал на боку, подтянув ноги к груди, остро ощущая бытие. Живые мощи среди неживых мощей. От мира мёртвых его отделяло только наличие дыхания. Он уплывал разумом в сонную муть и словно видел себя сверху: маленький скрюченный человечек на лежанке из еловых лап. Подобно воздушному шару он взмывал над собой всё выше и выше, лежащий человечек постепенно уменьшался и уменьшался, пока не стал совсем крохотной песчинкой на берегу озера, молекулой на огромном континенте, атомом на планете Земля, невидимым Ничто в Солнечной системе, нейтрино в галактике Млечный Путь, в бескрайней Вселенной. Что он есть? Лишь дыхание. Исчезнет дыхание – не станет его, а Вселенная даже и не заметит. И настолько ничтожным он ощутил своё существование, что в тоске одиночества заломило сердце. Но взор поднимался всё выше и вдруг вышел за пределы Вселенной, за трансцендент.
«Я люблю тебя, сын...» – услышал внутри себя тихий голос Того, Кто за границей умопостигаемой Вселенной, и сердце мигом согрелось внутри, отчего вдруг стало тепло и телу. Как это странно... Почему всё так? Он – ничтожество для Вселенной, но сын Богу? «Отец любит меня... непостижимо... Он любит меня», – в блаженстве прошептал Савватий, уплывая в сон.
Савватий проснулся в темноте ночи, приподнял голову и вдруг увидел, что огонь почти погас, последний язычок пламени догорал на обуглившейся головешке. Савватий в ужасе быстро выбрался из-под навеса и подбросил в огонь охапку веток. Огонь снова разгорелся высоко и озарил берег тёплыми светом. В тревоге Савва посмотрел в сторону острова. Там огонь ещё горел. Савватий облегчённо выдохнул и решил ещё подсобрать веток. Запасы должны быть всегда под рукой: вдруг он почувствует себя плохо, да так, что не сможет больше ходить. После сделанной работы, съел второй кусочек хлеба, тщательно подбирая губами между пальцами крошки, и остался сильно голоден. Чтобы беречь силы, снова забрался под навес и заснул.
На второй день от голода он уже не мог ничего делать, а лишь ждал, когда настанет следующий приём пищи, но продолжал тщательно соблюдать интервалы между приёмами. Эту тактику выживания он знал ещё со времён армейской учебки, а силы воли ему было не занимать. Пить воду из озера он не опасался, но собирал в ладонь конденсат с камней или утолял жажду, растворяя во рту тонкий лёд.
К вечеру второго дня вдруг обнаружил, что не чувствует правой ступни. Она стала чужой, и сколько бы он не бил её кулаками, впивался ногтями – конечность не чувствовала ничего.
«От переохлаждения вернётся паралич. Так предупреждал Арден Гарриевич», – подумал Савватий и с грустью вздохнул, словно был виноват перед Арденом. Столько его молитв и трудов... теперь всё кончено... Скоро, очень скоро Савва снова потеряет нижнюю часть тела, и с этим потеряет жизнь. Страшнее новости невозможно было и придумать. Савва набрал в грудь воздуху и что есть мочи заорал, в крике выплеснув всю свою душевную боль.
— Отец, Александр... прошу тебя, любимый отец, спаси меня, спаси!!! Не верю, что ты сможешь меня забыть!!! Забери меня, пожалуйста, отсюда, родной... — И Савватий разразился слезами.
После такого страшного удара надо было снова находить в себе силы жить. И Савватий сосредоточился на режиме дня. Переставляя словно протез потерявшую чувствительность ногу, он продолжал ходить в лес и притаскивать сломанные ветром ветки, увеличивая запасы валежника, и перед сном кидал в огонь большими охапками, потому что просыпаться становилось всё труднее, да и не сон это был, а странное состояние, похожее на голодный обморок. Этого топлива хватало до момента, когда к нему возвращалось сознание. Савватий просыпался, доставал из-за пазухи следующий кусочек и медленно, аккуратно его съедал.
День и ночь смешались, время жизни он отсчитал по оставшимся кусочкам хлеба. Пять кусочков – день. Десять – два дня. Четырнадцатый... Значит, третий день на исходе. Остался последний кусочек. Всего один...
Савватий держал на ладони последний хлеб. Если они не приплывут? Тогда это – последняя трапеза в его жизни. Савватий возвёл взгляд в небо, благословил хлеб, преломил, положил половину в рот и медленно разжевал. После преломил оставшуюся половинку и так же задумчиво съел. Он преломил хлеб в третий раз и вдруг с удивлением уставился на кусочек: он не уменьшался. После каждого преломления оторванный кусочек был такого же размера, как и первый!
Савватий ломал крохотный хлеб и ел, ел, а хлеб не заканчивался. Слёзы благоговения лились из глаз Савватия, он понимал, что сейчас происходит то, о чём он только читал в Евангелии, но вот, Евангелие ожило в его жизни. Он ел долго и много, пока не насытился. А на ладони всё так же лежал тот последний кусочек хлеба. Савватий со священным трепетом поцеловал его, легко коснувшись губами, обмотал кусочком ткани от своего балахона и, сидя у костра, глядел на мёртвую поверхность озера, ладонями прижимая свою святыню к сердцу.
Ему показалось, что огонь на другом берегу пришёл в движение. Он прищурился, присматриваясь. Нет, не показалось. Огонь приближался, становился ярче. Скоро послышался всплеск вёсел, поскрипывание ржавой цепи, и из-за тумана появился высокий нос лодки, на котором висел керосиновый фонарь. Его жёлтый свет освещал фигуру человека в капюшоне, который медленно отталкивался веслом то с правого, то с левого борта. В лодке находилось ещё два человека, один посредине, другой – на корме. Они неподвижно и молча сидели, закутавшись в балахоны.
Нос лодки ткнулся в берег, зашуршал песок. Человек на носу лодки, опустив весло, выжидательно смотрел на Савватия. Тот с волнением поднялся на ноги, не решаясь сделать шаг навстречу. Человек молчал. Тогда Савватий в последний раз оглянулся на жарко пылающий огонь, поклонился братьям, духом ушедшим в вечность, но телами, остающимися в курганах, и шагнул к лодке.
За бокалом коньяка Арсений долго и обстоятельно обдумывал, как наилучшим образом использовать добычу, попавшую ему в руки. Вариант допроса с пристрастием сразу отмёл. Жёстко поступать он-то умел, но не являлся сторонником жестокости. Там, где можно было бы поступить мудро, применять пытки – всё равно, что расписаться в скудоумии. К тому же ему совершенно не хотелось, чтобы в ушах стояли стоны пленников, в то время, когда надо бы уже настраиваться на божественную литургию.
Мысль лёгкая и живая пришла сама собой. Он понял, что пленники и сами всё расскажут, как только увидят своего обожаемого Александра, главное – постараться всем видом и жестами соответствовать ему. Встретиться под видом Александра со своим идеологическим противником и предателями представлялось задачей экстремальной, но творческой. Арсений знал Александра как облупленного, к тому же прекрасно владел собой и нисколько не сомневался, что отлично справится с ролью.
Теперь он узнает всё, что случилось с момента, когда группа, посланная на поимку противоречащего, вдруг сняла пси-браслеты, и до того момента, как оказалась у него в руках.
Этот метод не касался Антония – в его случае необходимо публичное доказательство следов пси-программирования, а для этого разговор по душам не подойдёт. Тут нужны специалисты альфа-центра, которые его допросят c помощью препаратов и гипноза; на запись, при свидетелях, снимут и вскроют его проекцию личности. Поэтому Арсений сразу отделил Антония и под седацией прямо в наручниках отправил на пси-экспертизу. Надо было спешить, чтобы успеть к собору, ведь содержимое его проекции личности – главный обвинитель Никона и оправдание Александра.
Самым опасным ему представлялся Вианор. Он словно ополоумел после расправы над Зеном. Арсений ни секунды не сомневался, что тот будет гнуть линию неуставных отношений Александра и Никона, чтобы удовлетворить свою гордость и оправдать своего послушника. Арсений в сердцах даже подумывал от греха подальше сгноить его в подвале резиденции вместе с двумя оставшимися послушниками, а в обители объяснить их исчезновение славной гибелью в ходе сверхсекретной антитеррористической операции, но понял, что вспылил, и успокоился. Возможно, ещё удастся вернуть в строй отличного капеллана – чёткого, исполнительного, хладнокровного, бережно вычистив из его памяти существование Зена. Изъять что-то из памяти пока казалось делом рискованным и малоосуществимым, и подобные неудачные попытки – вон, все охраняют за дверью его покой! Но технологии-то не стоят на месте! Что же касается ретивого полицейского... Арсений задумался, и его осенило: сержанта Василевского необходимо «перевоспитать» и отправить в послушание Вианору – там, глядишь, им капеллан и утешится. А до тех пор пусть полицейский посидит в частной тюрьме.
Арсений придирчиво оглядел себя перед зеркалом, настраиваясь перед разговором. Усталое лицо, на шее из-под комбинезона виднелся след от плети, такой же красовался на подбородке. Это показалось недостаточным. Арсений приказал принести ему мел и луковицу, а когда всё получил, нанёс мел на лоб, на скулу под глазом и принялся растирать набеленные места серебряной ложкой. Через некоторое время этот нехитрый, знакомый с послевоенного детства способ дал результаты: на коже образовались синяки.
Савватий перевёл ошеломлённый взгляд на курган и торчащую из него мумифицированную кисть руки. Отец Николай... священник храма в Луговом... Он взломал другую печать и прочитал:
«Во имя Господа да будет так. Проведя розыск и получив скрепленные клятвой показания свидетелей, мы нашли, что в дом Владимира Анафьева, Стефана Титова, и Игоря Всесвятского, что в Вознесенке близ сателлита «Свободный», приглашались еретики для совершения богомерзких обрядов проклятой секты. Мы, делегированные епископом Арсением святые отцы, пользуясь вверенными нам апостольскими полномочиями, вынесли окончательный приговор. Да будут дома вышеперечисленных владельцев, со всеми примыкающими к ним постройками, разрушены до основания. Приказываем также предавать огню весь материал, из которого построены дома, ибо он не может быть использован даже в благочестивых целях».
Савватий в смятении отступил на пару шагов назад. Вот кто, значит, те, которые лежат в этих курганах. Братья ему знакомые и не знакомые, те, кто жили в Луговом и Вознесенке. Их не стали даже закапывать, а просто завалили камнями... Сколько людей похоронено здесь? Они отказались возжигать огонь, а может, они его зажгли, но не смогли проддержать три дня. Их безжалостно бросили... за ними не пришли...
Курганы были словно воплощённый образ могилы для всех надежд и демонстрировали одно: если зажжёшь огонь – погибнешь; если зажжёшь огонь, но он погаснет – погибнешь. Но может быть, лучше погибнуть телом здесь, чем духом – там?
О, какой это был мучительный выбор! Савватий ощутил его тяжесть чисто физически и рухнул на землю, не имея сил подняться, чтобы решить свою судьбу, и только надежда, надежда на спасение, шептала:
«Выбери пытки! Это позволит тебе остаться в живых, а уж отец Александр не оставит тебя здесь, он обязательно придёт за тобой!» — но рассудок возражал:
«Если отца Александра заставили забыть о Вознесенке, значит, его заставят забыть и о тебе!»
«А как же слово полицейских? — цеплялась за соломинку надежда. — Помнишь, Альберт советовал, если вас поймают, сразу соглашаться на бетатрин. Полицейские вас найдут и восстановят проекцию личности в контрольной точке, где вы будете помнить друг друга и Вознесенку, и всё, что с вами произошло!»
«Такой шанс чисто теоретически, конечно, есть, но практически равен нулю», — сопротивлялся рассудок.
Надежда не хотела умирать и шептала с отчаянием:
«Если есть хоть один шанс из тысячи, его надо использовать!»
«Значит, пытки? — устало сдавался разум. — Но как на это согласиться добровольно, как?»
Надежда бурлила, вызывая в памяти лица, обрывки слов, и вдруг раскопала, нашла и вытащила на свет Божий пророчество Питирима, сказанное ещё при рукоположении, что Савватий теперь – Господний священник, и Сам Господь поведёт его во мрак Гефсиманского сада, чтобы оказаться перед лицом не просто мгновенной физической смерти, а самой муки смертной, потому что чашу горечи, которую надлежит Ему пить, Он разделит вместе с ним.
«Предреченное настало», — понял разум и умолк в благоговении.
Савватий шумно выдохнул тёплый воздух и вдохнул ледяной. Он не знает, чему его подвергнут, через что проведут. Он же видел мужей... тех, кого отправляли в монастырь – самостоятельных, дерзких, но даже они возвращались из монастыря послушными, успокоенными. Их лишили яркой личности, самое себя... какая уж тут надежда на себя? Поэтому, единственная его надежда – это надежда на Бога, и он послушает только такою надежду, а если его душа и погибнет... что ж, погибнет в борьбе. Так решив, почувствовал сразу облегчение. Издали заприметив молодую сухую лиственницу, он сделал шаг по направлению к лесу.
Портянки из мешковины давно промокли. Еле переставляя немеющие ноги, Савватий добрался до дерева и кое-как выкорчевал его из почвы, подсобрал ещё немного еловых веток и отволок всё на берег. Место для разведения сигнального огня выбрал между курганами, чтобы с двух сторон было защищённо от ветра. Здесь же решил соорудить навес. Полумёртвый от усталости, не позволяя себе передышки, он делал несколько ходок в лес и собрал окоченевшими руками хворост для костра, для лежанки и навеса. Ветки подлиннее он поставил враспор между насыпями, сверху навалил лапника, такой же лапник бросил под навес на землю. Теперь у него было небольшое убежище, с двух сторон ограниченное каменными стенами, сзади прикрытое еловыми ветвями.
Закончив дело, Савватий упал на колени и долго смотрел на хворост, аккуратно собранный в ямку у входа в шалашик. Не имея даже слёз жалости к себе, чиркнул зажигалкой и зажёг огонь. Мокрые ветки зашипели, но вскоре занялись, в воздух взвились языки пламени. Савватий с печалью повесил голову и опустил плечи.
Вдруг на острове зажёгся ответный огонь. Савватий встрепенулся. Его охватила странная радость: как бы то ни было, но даже этот враждебный огонь был лучше, чем полное одиночество на краю земли. Он вдохновился и даже стал верить, что доживёт до того момента, когда эти суровые монахи за ним приплывут. Но к вопросу выживания надо было отнестись максимально серьёзно. Поэтому он разделил круг хлеба по ломтю на три дня, каждый ломоть разделил ещё на пять кусков – по маленькому кусочку на каждую трапезу, помолился, благословил хлеб и первый кусок по крошечке медленно съел. Остальные порции, завернув в обрывок мешковины, спрятал под балахон и, передвигаясь на четвереньках, заполз в своё убежище.
Костёр согревал ноги, тёплый воздух нагнетался под навес. Сильно пахло еловой хвоей и дымком костра. Савва немного согрелся и лежал на боку, подтянув ноги к груди, остро ощущая бытие. Живые мощи среди неживых мощей. От мира мёртвых его отделяло только наличие дыхания. Он уплывал разумом в сонную муть и словно видел себя сверху: маленький скрюченный человечек на лежанке из еловых лап. Подобно воздушному шару он взмывал над собой всё выше и выше, лежащий человечек постепенно уменьшался и уменьшался, пока не стал совсем крохотной песчинкой на берегу озера, молекулой на огромном континенте, атомом на планете Земля, невидимым Ничто в Солнечной системе, нейтрино в галактике Млечный Путь, в бескрайней Вселенной. Что он есть? Лишь дыхание. Исчезнет дыхание – не станет его, а Вселенная даже и не заметит. И настолько ничтожным он ощутил своё существование, что в тоске одиночества заломило сердце. Но взор поднимался всё выше и вдруг вышел за пределы Вселенной, за трансцендент.
«Я люблю тебя, сын...» – услышал внутри себя тихий голос Того, Кто за границей умопостигаемой Вселенной, и сердце мигом согрелось внутри, отчего вдруг стало тепло и телу. Как это странно... Почему всё так? Он – ничтожество для Вселенной, но сын Богу? «Отец любит меня... непостижимо... Он любит меня», – в блаженстве прошептал Савватий, уплывая в сон.
Савватий проснулся в темноте ночи, приподнял голову и вдруг увидел, что огонь почти погас, последний язычок пламени догорал на обуглившейся головешке. Савватий в ужасе быстро выбрался из-под навеса и подбросил в огонь охапку веток. Огонь снова разгорелся высоко и озарил берег тёплыми светом. В тревоге Савва посмотрел в сторону острова. Там огонь ещё горел. Савватий облегчённо выдохнул и решил ещё подсобрать веток. Запасы должны быть всегда под рукой: вдруг он почувствует себя плохо, да так, что не сможет больше ходить. После сделанной работы, съел второй кусочек хлеба, тщательно подбирая губами между пальцами крошки, и остался сильно голоден. Чтобы беречь силы, снова забрался под навес и заснул.
На второй день от голода он уже не мог ничего делать, а лишь ждал, когда настанет следующий приём пищи, но продолжал тщательно соблюдать интервалы между приёмами. Эту тактику выживания он знал ещё со времён армейской учебки, а силы воли ему было не занимать. Пить воду из озера он не опасался, но собирал в ладонь конденсат с камней или утолял жажду, растворяя во рту тонкий лёд.
К вечеру второго дня вдруг обнаружил, что не чувствует правой ступни. Она стала чужой, и сколько бы он не бил её кулаками, впивался ногтями – конечность не чувствовала ничего.
«От переохлаждения вернётся паралич. Так предупреждал Арден Гарриевич», – подумал Савватий и с грустью вздохнул, словно был виноват перед Арденом. Столько его молитв и трудов... теперь всё кончено... Скоро, очень скоро Савва снова потеряет нижнюю часть тела, и с этим потеряет жизнь. Страшнее новости невозможно было и придумать. Савва набрал в грудь воздуху и что есть мочи заорал, в крике выплеснув всю свою душевную боль.
— Отец, Александр... прошу тебя, любимый отец, спаси меня, спаси!!! Не верю, что ты сможешь меня забыть!!! Забери меня, пожалуйста, отсюда, родной... — И Савватий разразился слезами.
После такого страшного удара надо было снова находить в себе силы жить. И Савватий сосредоточился на режиме дня. Переставляя словно протез потерявшую чувствительность ногу, он продолжал ходить в лес и притаскивать сломанные ветром ветки, увеличивая запасы валежника, и перед сном кидал в огонь большими охапками, потому что просыпаться становилось всё труднее, да и не сон это был, а странное состояние, похожее на голодный обморок. Этого топлива хватало до момента, когда к нему возвращалось сознание. Савватий просыпался, доставал из-за пазухи следующий кусочек и медленно, аккуратно его съедал.
День и ночь смешались, время жизни он отсчитал по оставшимся кусочкам хлеба. Пять кусочков – день. Десять – два дня. Четырнадцатый... Значит, третий день на исходе. Остался последний кусочек. Всего один...
Савватий держал на ладони последний хлеб. Если они не приплывут? Тогда это – последняя трапеза в его жизни. Савватий возвёл взгляд в небо, благословил хлеб, преломил, положил половину в рот и медленно разжевал. После преломил оставшуюся половинку и так же задумчиво съел. Он преломил хлеб в третий раз и вдруг с удивлением уставился на кусочек: он не уменьшался. После каждого преломления оторванный кусочек был такого же размера, как и первый!
Савватий ломал крохотный хлеб и ел, ел, а хлеб не заканчивался. Слёзы благоговения лились из глаз Савватия, он понимал, что сейчас происходит то, о чём он только читал в Евангелии, но вот, Евангелие ожило в его жизни. Он ел долго и много, пока не насытился. А на ладони всё так же лежал тот последний кусочек хлеба. Савватий со священным трепетом поцеловал его, легко коснувшись губами, обмотал кусочком ткани от своего балахона и, сидя у костра, глядел на мёртвую поверхность озера, ладонями прижимая свою святыню к сердцу.
Ему показалось, что огонь на другом берегу пришёл в движение. Он прищурился, присматриваясь. Нет, не показалось. Огонь приближался, становился ярче. Скоро послышался всплеск вёсел, поскрипывание ржавой цепи, и из-за тумана появился высокий нос лодки, на котором висел керосиновый фонарь. Его жёлтый свет освещал фигуру человека в капюшоне, который медленно отталкивался веслом то с правого, то с левого борта. В лодке находилось ещё два человека, один посредине, другой – на корме. Они неподвижно и молча сидели, закутавшись в балахоны.
Нос лодки ткнулся в берег, зашуршал песок. Человек на носу лодки, опустив весло, выжидательно смотрел на Савватия. Тот с волнением поднялся на ноги, не решаясь сделать шаг навстречу. Человек молчал. Тогда Савватий в последний раз оглянулся на жарко пылающий огонь, поклонился братьям, духом ушедшим в вечность, но телами, остающимися в курганах, и шагнул к лодке.
Глава 13. Под чужой личиной
За бокалом коньяка Арсений долго и обстоятельно обдумывал, как наилучшим образом использовать добычу, попавшую ему в руки. Вариант допроса с пристрастием сразу отмёл. Жёстко поступать он-то умел, но не являлся сторонником жестокости. Там, где можно было бы поступить мудро, применять пытки – всё равно, что расписаться в скудоумии. К тому же ему совершенно не хотелось, чтобы в ушах стояли стоны пленников, в то время, когда надо бы уже настраиваться на божественную литургию.
Мысль лёгкая и живая пришла сама собой. Он понял, что пленники и сами всё расскажут, как только увидят своего обожаемого Александра, главное – постараться всем видом и жестами соответствовать ему. Встретиться под видом Александра со своим идеологическим противником и предателями представлялось задачей экстремальной, но творческой. Арсений знал Александра как облупленного, к тому же прекрасно владел собой и нисколько не сомневался, что отлично справится с ролью.
Теперь он узнает всё, что случилось с момента, когда группа, посланная на поимку противоречащего, вдруг сняла пси-браслеты, и до того момента, как оказалась у него в руках.
Этот метод не касался Антония – в его случае необходимо публичное доказательство следов пси-программирования, а для этого разговор по душам не подойдёт. Тут нужны специалисты альфа-центра, которые его допросят c помощью препаратов и гипноза; на запись, при свидетелях, снимут и вскроют его проекцию личности. Поэтому Арсений сразу отделил Антония и под седацией прямо в наручниках отправил на пси-экспертизу. Надо было спешить, чтобы успеть к собору, ведь содержимое его проекции личности – главный обвинитель Никона и оправдание Александра.
Самым опасным ему представлялся Вианор. Он словно ополоумел после расправы над Зеном. Арсений ни секунды не сомневался, что тот будет гнуть линию неуставных отношений Александра и Никона, чтобы удовлетворить свою гордость и оправдать своего послушника. Арсений в сердцах даже подумывал от греха подальше сгноить его в подвале резиденции вместе с двумя оставшимися послушниками, а в обители объяснить их исчезновение славной гибелью в ходе сверхсекретной антитеррористической операции, но понял, что вспылил, и успокоился. Возможно, ещё удастся вернуть в строй отличного капеллана – чёткого, исполнительного, хладнокровного, бережно вычистив из его памяти существование Зена. Изъять что-то из памяти пока казалось делом рискованным и малоосуществимым, и подобные неудачные попытки – вон, все охраняют за дверью его покой! Но технологии-то не стоят на месте! Что же касается ретивого полицейского... Арсений задумался, и его осенило: сержанта Василевского необходимо «перевоспитать» и отправить в послушание Вианору – там, глядишь, им капеллан и утешится. А до тех пор пусть полицейский посидит в частной тюрьме.
Арсений придирчиво оглядел себя перед зеркалом, настраиваясь перед разговором. Усталое лицо, на шее из-под комбинезона виднелся след от плети, такой же красовался на подбородке. Это показалось недостаточным. Арсений приказал принести ему мел и луковицу, а когда всё получил, нанёс мел на лоб, на скулу под глазом и принялся растирать набеленные места серебряной ложкой. Через некоторое время этот нехитрый, знакомый с послевоенного детства способ дал результаты: на коже образовались синяки.
