и даже отговорить! Они могли сопротивляться! — Арден снова покосился на Антония, который теперь лежал, устремив взгляд в потолок. — Но этот капеллан другой. Боевая программа поглотила всю его личность.
Арден обеспокоенно оглядел Питирима и, увидев его сочувствующий взгляд в сторону лежащего за дверями Антония, строго сказал:
— Для того чтобы его «разрядить», я должен увидеть проекцию его личности, но снять её не позволяет состояние капеллана. Кроме того, на это у нас просто не хватит времени: теперь архиепископии приспичило, и она заинтересовано ищет его, но пока только по базам патологоанатомических отделений, явно не причисляя его к миру живых.
Ардену стало нехорошо от своего тона, каким он выговаривал всё это духовно старшему, но, оправдывая себя, всё же заключил:
— Ты же знаешь, я сам спорил с Сергеем и горой стоял за Максима. Но этот капеллан – другое. И я не знаю, что! Поэтому сейчас мы можем отнестись к нему только как к злобной акуле с инстинктами убийцы, но не как к человеку.
— Нет. Мы не можем.
Арден запнулся, потрясённый грозным светом в глазах Питирима. Очень расстроенный, что ему приходится — и всё ведь ради блага! — противостоять Питириму, Арден добавил с болью, для большей убедительности:
— Похоже, именно такие, как он, ворвались в твой дом той ночью, брат мой. Они хотели убить тебя, но зарезали твою мать.
Увидев, что Питирим немного побледнел, Арден, удовлетворённый плодами произведённого внушения, назидательно сказал:
— Даже близко не приближайся к нему. Он очень опасен.
Питирим молча кивнул и тут же быстро пошёл обратно в бокс в распахнувшиеся матовые двери. Арден открыл от изумления рот и попытался схватить его.
— Ты что?!!
Но Питирим отстранился. Он быстро приблизился к реабилитационной капсуле, возложил руку на глаза и лоб капеллана и горячо воззвал:
— Отец Небесный! Воззри на нечеловеческие страдания! Спаси образ Твой из темницы сознания! Ты удостоил меня увидеть, как Ты спас брата Александра и всех братьев его! Прошу же Тебя, спаси и брата Антония! Именем Иисуса Христа!
Вдруг Антоний сбил со своего лица руку Питирима и оттолкнул от себя, да так, что тот бы упал, если бы Арден не подхватил его. Капеллан стал подниматься на локте. Его голова запрокинулась назад, глаза закрылись, из горла вырывался какой-то стон, смешанный с рёвом боли.
— Боже мой, Питирим... — прошептал Арден, — Что ты наделал? Ты, кажется, разбудил зверя...
Антоний мучился, пытаясь совладать с парализованным наполовину телом, наконец, помогая себе правой рукой, сел на постели, огромным усилием мышц шеи вернул голову в вертикальное положение, но тут же снова уронил её, теперь на грудь.
— Господи, помоги ему, помоги! — со слезами молил Питирим. — Не оставляй измученную душу в этом борении!
* * * *
Первую атаку бесформенного чудовища удалось отбить, но до сих пор глаза болели, выжженные светом. Когда вспышка погасла, и он снова открыл глаза, то увидел, что помещение изменилось – в нём было много света, а на месте, где бесновались чудовища, стояли два обыкновенных человека. Но это продолжалось недолго. Тьма никуда не исчезла, она лишь отползла, откатилась по углам, отступила для перегруппировки, как воинские части, понеся потери. А теперь снова ринулась в бой.
Он оглянулся. Вокруг всё темнело, меркло, как будто на него наваливалась грозовая туча, которая даже своим приближением пронзала голову болью, а сердце – предчувствием смерти.
Она была сильнее. Она была абсолютом.
Но этот человек только что отогнал её.
Надо быть с ним.
* * *
Антоний медленно открыл кровавые глаза и исподлобья посмотрел на Питирима.
— Подойди ко мне, — страшным голосом проговорил капеллан.
— Ни с места, Питирим, — в полуобмороке от ужаса прошептал Арден, удерживая брата за плечо. — Капеллан – зомби. Срочно отходим к двери и зовём полицию.
— Я не верю! Я только что видел...
— Питирим!
— Подожди...
— Питирим!!!
— Может, он и – зомби, но я – не его задание, мне ничего не грозит.
Капеллан, впившись жутким немигающим взглядом в Питирима, упёрся рукой в борт капсулы и стал переваливаться за него. Биосканеры запищали, потеряв связь с органическим объектом, засветились предупреждающие надписи на мониторах, а Арден уже тащил Питирима к дверям.
— Подойди ко мне... — раздался вслед хрип.
— Арден, да выслушай же меня, отпусти! — взмолился Питирим.
Антоний перевалился через борт капсулы и с грохотом упал на пол. Арден сглотнул пересохшим горлом и с такой силой дёрнул Питирима за собой, что уронил на пол. Капеллан, отталкиваясь одной ногой и волоча по полу парализованную руку, пополз к Питириму, а тот молился и всем телом тянулся навстречу ему.
И Арден понял, что ему Питирима в одиночку не спасти. Чтобы не терять ни секунды времени, он кинулся к дверям и вылетел в коридор.
— Помогите, скорее! — крикнул он дежурившему полицейскому, которого приставил к ним на всякий случай полковник Проханов. — Раненый очнулся и ведёт себя агрессивно! Он сейчас переубивает всех!!! Умоляю, скорее!!!
Упитанный полицейский выронил стаканчик только что налитого в автомате кофе, пухлой рукой сорвал с бедра энергошокер и, вызывая по пси подкрепление, как дикий кабан кинулся к нему. Когда они ворвались в больничный бокс, то остановились в шоке от увиденного: Антоний дополз до Питирима и прижался к его коленям, а Питирим, глубоко погрузившись в себя, сидел, опустившись на пятки и положив на его обритую голову обе руки.
Полицейский, наконец, проглотил отложенную за щёку недожёванную булку и вопросительно посмотрел на Ардена. Тот знаком показал, что всё хорошо, силовое вмешательство не требуется. Полицейский, ещё раз мрачно оглядел происходящее, оценив обстановку, скомандовал по пси «отбой» и вышел.
— Питирим!.. — выдохнул от изумления Арден.
— Бедный брат Антоний, — не открывая глаз, заговорил Питирим, обращаясь, несомненно, к Ардену. — Нет большего горя, чем потерять благодать. Как его душа скучает о Боге! Горе тому, кто познал Господа Духом Святым, но потерял Его.
Антоний лежал на боку, подтянув к животу колени, и всхлипывал, стирая рукой льющуюся из носа кровь. Его болезненно чуть прикрытые глаза ожили, взгляд стал разумным. И он совершенно человеческим голосом заговорил:
— Одни грехи принёс я в обитель... И не знаю, за что Господь даровал мне, когда я был ещё молодым послушником, столь много благодати Святого Духа, что и душа, и тело были полны благодатью... И благодать эта была как у мучеников... И тело моё жаждало страдать за Христа... Но потом что-то случилось... и я не знаю, когда и как это произошло...
— Любил ли ты людей, брат мой? — тихо спросил Питирим.
— Людей? — Антоний стёр с губ кровь. — Любил... И от общения с ними мирно и радостно становилось в душе...
— Что правда, то правда: невозможно иметь в душе мир, если не будем всеми силами просить у Господа любить всех людей, — согласился Питирим. — А любил ли ты врагов?
— Врагов? — У Антония дрогнули брови, как будто он сделал слабую попытку их свести к переносице, но не нашёл сил. — Врагов убивал... И от их смерти темно и неспокойно становилось в душе...
Питирим вздохнул:
— Господь знал, что если врагов не будем любить, то и мира в душе не будет, и потому дал нам заповедь: «Любите врагов ваших». Врагов можно, конечно, и не любить. Но тогда лишь изредка душа будет как бы спокойна. Но если мы любим врагов, то мир в душе пребывает день и ночь.
— Мир в душе день и ночь... — еле слышным шёпотом вторил Антоний и закрыл глаза, уронив голову.
— Да, брат Антоний, — ласково проговорил Питирим. — Великое благо – предаться на волю Божию. В душе тогда один Господь, и нет никакой другой мысли. Душа чистым умом молится Богу и чувствует любовь Божию, хотя и страдает телом.
Арден поразился словам Питирима и воцарившемуся вокруг него вселенскому покою, который подчинил себе всё, даже этого капеллана с титановой пластиной в черепе после краниопластики 26. Эти двое словно пребывали в каком-то ином мире, он видел только их тела и не знал, не видел, что происходило за границей этого мира, но видел только пробивающийся оттуда незримый свет.
— Ты много воевал... — склонился к Антонию Питирим.
— И снова война... — прошептал Антоний.
— Да, наша война люта, и вместе с тем очень мудра и проста: если душа возлюбит смирение, то все сети наших врагов будут порваны, и все их укрепления – взяты.
Губы Антония дрогнули в блаженной улыбке. Питирим полной грудью вздохнул.
— Пойдем, брат Антоний. Нам надо уезжать. Пора тебе изведать счастье.
Арден вызвал медперсонал, и с помощью крепких медбратьев Антония подняли с пола и в сопровождении полицейского вывели его слабого и не сопротивляющегося в коридор, спустили на элеваторе, уложили в приготовленное ложе в магнекаре и отправили в путь.
Сопровождающий полицейский проводил глазами удаляющийся магнекар и сообщил полковнику об успешно завершённой эвакуации. Он уже хотел было идти, как на парковку, прямо на то же самое место, которое освободил только что отъехавший магнекар, прибыл другой. Из него вылезли три огромных суровых мужика в пси очках и в болотного цвета верховиках с надвинутыми на лоб капюшонами, и одного оставили за рулём.
— Вы к кому? — на всякий случай окликнул их полицейский.
Один из них снял капюшон и очки и повернулся, чуть приподняв надменно подбородок, ответил сдержанно и учтиво:
— Мы прибыли по поручению правящего архиерея, чтобы забрать проходящего в вашей больнице лечение капеллана патриотической армии Антония.
Полицейский сначала пару секунд обалдело смотрел на них, открыв рот, потом прыснул в кулак и расхохотался.
- - - - - - - - - - - - -
ПРИМЕЧАНИЯ
25 — Персевера?ция (лат. perseveratio — настойчивость, упорство) — устойчивое повторение какой-либо фразы, деятельности, эмоции, ощущения.
26 — Краниопластика (др. греч. ?????? череп + ???????? ваяние, пластика) — оперативное закрытие дефектов черепа различными материалами.
Ему было плохо. Смертельно плохо. Дрожь волнами разливалась по всему телу. Где-то в самом отдалённом, затерянном уголке космоса сознания он понимал, что умирает, и пучина страха топила сердце.
Гипоталамус выбросом адреналина включил сознание. Он резко вскочил. В ушах тут же зашумело, в горле появился горький привкус желчи, на лице выступил пот, и он от слабости снова повалился в обморок.
Потеря сознания была кратковременной. Новый всплеск адреналина разбудил тело. Теперь он окончательно пришёл в себя и первое, что понял, – это то, что дико, исступлённо голоден. От голода трепетала каждая клеточка организма. Голод судорогой сводил скуловые мышцы, тянул ноющей болью воспалённые челюсти, сжимал желудок. Холод и голод соседствовали рядом, они действовали слаженно, сообща, как союзники, сработавшиеся против единого врага – еле теплящейся человеческой жизни.
Он испуганно болезненно дышал и вытаращенными от страданий глазами разглядывал куполообразное переплетение веток над собой и свисающий на шнуре фонарь, похожий на летающую тарелку, который освещал какое-то странное экзотическое пространство. В волнующее сочетание запахов хвои и талого снега примешивался неприятный запах мокрой звериной шерсти. Откуда-то тянуло гарью.
Он хотел было пошарить руками рядом с собой, но что-то их удерживало. Тогда он напряг мышцы шеи, приподнял голову и через муть в глазах разглядел, что укрыт мохнатыми шкурами с плотно подоткнутыми под тело краями. Это от них пахло мокрой шерстью и... выделанной кожей. Сознание, истощённое голодом, помрачилось: он заворочался, высвобождая руки, и вцепился зубами и напряжёнными пальцами в край шкуры. С ворчанием, почавкивая и поскуливая, он принялся жевать его, но заскорузлая кромка была такой жёсткой, что он не смог оторвать ни кусочка, а только наглотался шерсти. Измученный, со стоном отшвырнул невкусную неподатливую шкуру и перевернулся на живот. Щеку царапнуло что-то холодное и колючее, и вот его рука уже сама тащила в рот еловую ветку с примёрзшими к ней льдинками. Горькие хвойные иголки вязали и кололи язык, впивались в дёсны и нёбо, но он, словно не замечая этого, обрывал и забрасывал в рот новые и новые иглы.
Его взгляд немного прояснился, и он замер, увидев прямо перед глазами походную термомиску, к стенкам которой прилипли остатки какой-то пищи. Он рывком придвинул её к себе и стал жадно вылизывать, со скрежетом скребя зубами по тонкому металлу, чтобы отодрать примёрзшие волокна мяса и кусочки овощей. На языке появился солёный вкус некогда бывшего в миске бульона, и он застонал от мучительного желания хоть маленького глоточка этой божественно-прекрасной, питательной жидкости.
Когда стенки миски были начисто облизаны, он стал сгребать снег и закидывать его пригоршнями в рот. Тая, снег утолял жажду, оставляя во рту песок и щепки от веток, но безумство оголодалого тела заставляло рыть дальше; он дорылся до промёрзшей почвы и начал есть оледенелую землю.
И вдруг, словно со стороны пришла мысль:
«Еды тут нет. Если останешься на месте – сдохнешь».
Внутреннее чувство подсказывало, что это – страшная, абсолютная правда. И он с доверием к этой мысли решил выбираться. Ноги одеревенели, колени дрожали. Поднимался он, согнувшись, и так судорожно и неловко, что стукнулся головой и лопатками о низкий свод шатра и развалил его. Колени обмякли, и он снова повалился на спину, еле успев закрыться локтями от осыпавших его иголок и веток. Что-то большое со шлепком упало сверху на него; летающая тарелка фонаря спикировала и вонзилась рядом ребром в снег, приглушив свет. Это было неплохо, потому что теперь глаза смогли привыкнуть к темноте.
— Простите... извините... — опуская руки, испуганный человек на всякий случай сконфуженно прошептал хозяину гостеприимной берлоги, который мог бы оказаться рядом и точно отругал бы его за уничтожение жилища. — Я всё починю...
Но вокруг была лишь темнота и тишина, только рядом хрипло развопилась вспугнутая треском разломанного шатра ночная птица. Где-то за лесом подгорал ядовито-оранжевым заревом краешек неба, делая хмурый зимний вечер чуточку светлее. В его тусклом свете человек решил разглядеть получше то, что свалилось на него сверху, и заорал от ужаса что есть мочи: ниже пояса у него не было тела, оставалась только верхняя часть, нижняя же словно была оторвана по рваной линии.
— Боже... где я?!! Кто я?!! Что со мной случилось?!! — с рыданием вскричал он, слёзы отчаяния потекли по его щекам. — Что же это? Неужели всё: мне кранты, я умираю или на всю жизнь остаюсь только половиной человека?! Но половиной какого человека??! Где мой живот?! Где ляжки, ноги?! Где мои коленки?!
Тут он внезапно успокоился и озадаченно произнёс:
— Стоп… Не понял?! А как же я только что на ноги-то вставал?
От стресса забылся даже голод. Он скосил глаза вниз и потянулся дрожащей от слабости рукой к животу, туда, где заканчивалась верхняя половина тела и начиналась пустота. Преодолевая леденящую душу брезгливость и страх наткнуться пальцами на собственные выпавшие кишки, он всё же ощупал себя. Пальцы не проваливались в пустоту, а натыкалась на какую-то поверхность. Он пошевелил ногами. Они пошевелились. Он согнул колени. Они согнулись. И тогда он потихоньку начал вставать, внимательно глядя туда, где вместо тела была пустота.
Арден обеспокоенно оглядел Питирима и, увидев его сочувствующий взгляд в сторону лежащего за дверями Антония, строго сказал:
— Для того чтобы его «разрядить», я должен увидеть проекцию его личности, но снять её не позволяет состояние капеллана. Кроме того, на это у нас просто не хватит времени: теперь архиепископии приспичило, и она заинтересовано ищет его, но пока только по базам патологоанатомических отделений, явно не причисляя его к миру живых.
Ардену стало нехорошо от своего тона, каким он выговаривал всё это духовно старшему, но, оправдывая себя, всё же заключил:
— Ты же знаешь, я сам спорил с Сергеем и горой стоял за Максима. Но этот капеллан – другое. И я не знаю, что! Поэтому сейчас мы можем отнестись к нему только как к злобной акуле с инстинктами убийцы, но не как к человеку.
— Нет. Мы не можем.
Арден запнулся, потрясённый грозным светом в глазах Питирима. Очень расстроенный, что ему приходится — и всё ведь ради блага! — противостоять Питириму, Арден добавил с болью, для большей убедительности:
— Похоже, именно такие, как он, ворвались в твой дом той ночью, брат мой. Они хотели убить тебя, но зарезали твою мать.
Увидев, что Питирим немного побледнел, Арден, удовлетворённый плодами произведённого внушения, назидательно сказал:
— Даже близко не приближайся к нему. Он очень опасен.
Питирим молча кивнул и тут же быстро пошёл обратно в бокс в распахнувшиеся матовые двери. Арден открыл от изумления рот и попытался схватить его.
— Ты что?!!
Но Питирим отстранился. Он быстро приблизился к реабилитационной капсуле, возложил руку на глаза и лоб капеллана и горячо воззвал:
— Отец Небесный! Воззри на нечеловеческие страдания! Спаси образ Твой из темницы сознания! Ты удостоил меня увидеть, как Ты спас брата Александра и всех братьев его! Прошу же Тебя, спаси и брата Антония! Именем Иисуса Христа!
Вдруг Антоний сбил со своего лица руку Питирима и оттолкнул от себя, да так, что тот бы упал, если бы Арден не подхватил его. Капеллан стал подниматься на локте. Его голова запрокинулась назад, глаза закрылись, из горла вырывался какой-то стон, смешанный с рёвом боли.
— Боже мой, Питирим... — прошептал Арден, — Что ты наделал? Ты, кажется, разбудил зверя...
Антоний мучился, пытаясь совладать с парализованным наполовину телом, наконец, помогая себе правой рукой, сел на постели, огромным усилием мышц шеи вернул голову в вертикальное положение, но тут же снова уронил её, теперь на грудь.
— Господи, помоги ему, помоги! — со слезами молил Питирим. — Не оставляй измученную душу в этом борении!
* * * *
Первую атаку бесформенного чудовища удалось отбить, но до сих пор глаза болели, выжженные светом. Когда вспышка погасла, и он снова открыл глаза, то увидел, что помещение изменилось – в нём было много света, а на месте, где бесновались чудовища, стояли два обыкновенных человека. Но это продолжалось недолго. Тьма никуда не исчезла, она лишь отползла, откатилась по углам, отступила для перегруппировки, как воинские части, понеся потери. А теперь снова ринулась в бой.
Он оглянулся. Вокруг всё темнело, меркло, как будто на него наваливалась грозовая туча, которая даже своим приближением пронзала голову болью, а сердце – предчувствием смерти.
Она была сильнее. Она была абсолютом.
Но этот человек только что отогнал её.
Надо быть с ним.
* * *
Антоний медленно открыл кровавые глаза и исподлобья посмотрел на Питирима.
— Подойди ко мне, — страшным голосом проговорил капеллан.
— Ни с места, Питирим, — в полуобмороке от ужаса прошептал Арден, удерживая брата за плечо. — Капеллан – зомби. Срочно отходим к двери и зовём полицию.
— Я не верю! Я только что видел...
— Питирим!
— Подожди...
— Питирим!!!
— Может, он и – зомби, но я – не его задание, мне ничего не грозит.
Капеллан, впившись жутким немигающим взглядом в Питирима, упёрся рукой в борт капсулы и стал переваливаться за него. Биосканеры запищали, потеряв связь с органическим объектом, засветились предупреждающие надписи на мониторах, а Арден уже тащил Питирима к дверям.
— Подойди ко мне... — раздался вслед хрип.
— Арден, да выслушай же меня, отпусти! — взмолился Питирим.
Антоний перевалился через борт капсулы и с грохотом упал на пол. Арден сглотнул пересохшим горлом и с такой силой дёрнул Питирима за собой, что уронил на пол. Капеллан, отталкиваясь одной ногой и волоча по полу парализованную руку, пополз к Питириму, а тот молился и всем телом тянулся навстречу ему.
И Арден понял, что ему Питирима в одиночку не спасти. Чтобы не терять ни секунды времени, он кинулся к дверям и вылетел в коридор.
— Помогите, скорее! — крикнул он дежурившему полицейскому, которого приставил к ним на всякий случай полковник Проханов. — Раненый очнулся и ведёт себя агрессивно! Он сейчас переубивает всех!!! Умоляю, скорее!!!
Упитанный полицейский выронил стаканчик только что налитого в автомате кофе, пухлой рукой сорвал с бедра энергошокер и, вызывая по пси подкрепление, как дикий кабан кинулся к нему. Когда они ворвались в больничный бокс, то остановились в шоке от увиденного: Антоний дополз до Питирима и прижался к его коленям, а Питирим, глубоко погрузившись в себя, сидел, опустившись на пятки и положив на его обритую голову обе руки.
Полицейский, наконец, проглотил отложенную за щёку недожёванную булку и вопросительно посмотрел на Ардена. Тот знаком показал, что всё хорошо, силовое вмешательство не требуется. Полицейский, ещё раз мрачно оглядел происходящее, оценив обстановку, скомандовал по пси «отбой» и вышел.
— Питирим!.. — выдохнул от изумления Арден.
— Бедный брат Антоний, — не открывая глаз, заговорил Питирим, обращаясь, несомненно, к Ардену. — Нет большего горя, чем потерять благодать. Как его душа скучает о Боге! Горе тому, кто познал Господа Духом Святым, но потерял Его.
Антоний лежал на боку, подтянув к животу колени, и всхлипывал, стирая рукой льющуюся из носа кровь. Его болезненно чуть прикрытые глаза ожили, взгляд стал разумным. И он совершенно человеческим голосом заговорил:
— Одни грехи принёс я в обитель... И не знаю, за что Господь даровал мне, когда я был ещё молодым послушником, столь много благодати Святого Духа, что и душа, и тело были полны благодатью... И благодать эта была как у мучеников... И тело моё жаждало страдать за Христа... Но потом что-то случилось... и я не знаю, когда и как это произошло...
— Любил ли ты людей, брат мой? — тихо спросил Питирим.
— Людей? — Антоний стёр с губ кровь. — Любил... И от общения с ними мирно и радостно становилось в душе...
— Что правда, то правда: невозможно иметь в душе мир, если не будем всеми силами просить у Господа любить всех людей, — согласился Питирим. — А любил ли ты врагов?
— Врагов? — У Антония дрогнули брови, как будто он сделал слабую попытку их свести к переносице, но не нашёл сил. — Врагов убивал... И от их смерти темно и неспокойно становилось в душе...
Питирим вздохнул:
— Господь знал, что если врагов не будем любить, то и мира в душе не будет, и потому дал нам заповедь: «Любите врагов ваших». Врагов можно, конечно, и не любить. Но тогда лишь изредка душа будет как бы спокойна. Но если мы любим врагов, то мир в душе пребывает день и ночь.
— Мир в душе день и ночь... — еле слышным шёпотом вторил Антоний и закрыл глаза, уронив голову.
— Да, брат Антоний, — ласково проговорил Питирим. — Великое благо – предаться на волю Божию. В душе тогда один Господь, и нет никакой другой мысли. Душа чистым умом молится Богу и чувствует любовь Божию, хотя и страдает телом.
Арден поразился словам Питирима и воцарившемуся вокруг него вселенскому покою, который подчинил себе всё, даже этого капеллана с титановой пластиной в черепе после краниопластики 26. Эти двое словно пребывали в каком-то ином мире, он видел только их тела и не знал, не видел, что происходило за границей этого мира, но видел только пробивающийся оттуда незримый свет.
— Ты много воевал... — склонился к Антонию Питирим.
— И снова война... — прошептал Антоний.
— Да, наша война люта, и вместе с тем очень мудра и проста: если душа возлюбит смирение, то все сети наших врагов будут порваны, и все их укрепления – взяты.
Губы Антония дрогнули в блаженной улыбке. Питирим полной грудью вздохнул.
— Пойдем, брат Антоний. Нам надо уезжать. Пора тебе изведать счастье.
Арден вызвал медперсонал, и с помощью крепких медбратьев Антония подняли с пола и в сопровождении полицейского вывели его слабого и не сопротивляющегося в коридор, спустили на элеваторе, уложили в приготовленное ложе в магнекаре и отправили в путь.
Сопровождающий полицейский проводил глазами удаляющийся магнекар и сообщил полковнику об успешно завершённой эвакуации. Он уже хотел было идти, как на парковку, прямо на то же самое место, которое освободил только что отъехавший магнекар, прибыл другой. Из него вылезли три огромных суровых мужика в пси очках и в болотного цвета верховиках с надвинутыми на лоб капюшонами, и одного оставили за рулём.
— Вы к кому? — на всякий случай окликнул их полицейский.
Один из них снял капюшон и очки и повернулся, чуть приподняв надменно подбородок, ответил сдержанно и учтиво:
— Мы прибыли по поручению правящего архиерея, чтобы забрать проходящего в вашей больнице лечение капеллана патриотической армии Антония.
Полицейский сначала пару секунд обалдело смотрел на них, открыв рот, потом прыснул в кулак и расхохотался.
- - - - - - - - - - - - -
ПРИМЕЧАНИЯ
25 — Персевера?ция (лат. perseveratio — настойчивость, упорство) — устойчивое повторение какой-либо фразы, деятельности, эмоции, ощущения.
26 — Краниопластика (др. греч. ?????? череп + ???????? ваяние, пластика) — оперативное закрытие дефектов черепа различными материалами.
Глава 3. Половинка мутанта
Ему было плохо. Смертельно плохо. Дрожь волнами разливалась по всему телу. Где-то в самом отдалённом, затерянном уголке космоса сознания он понимал, что умирает, и пучина страха топила сердце.
Гипоталамус выбросом адреналина включил сознание. Он резко вскочил. В ушах тут же зашумело, в горле появился горький привкус желчи, на лице выступил пот, и он от слабости снова повалился в обморок.
Потеря сознания была кратковременной. Новый всплеск адреналина разбудил тело. Теперь он окончательно пришёл в себя и первое, что понял, – это то, что дико, исступлённо голоден. От голода трепетала каждая клеточка организма. Голод судорогой сводил скуловые мышцы, тянул ноющей болью воспалённые челюсти, сжимал желудок. Холод и голод соседствовали рядом, они действовали слаженно, сообща, как союзники, сработавшиеся против единого врага – еле теплящейся человеческой жизни.
Он испуганно болезненно дышал и вытаращенными от страданий глазами разглядывал куполообразное переплетение веток над собой и свисающий на шнуре фонарь, похожий на летающую тарелку, который освещал какое-то странное экзотическое пространство. В волнующее сочетание запахов хвои и талого снега примешивался неприятный запах мокрой звериной шерсти. Откуда-то тянуло гарью.
Он хотел было пошарить руками рядом с собой, но что-то их удерживало. Тогда он напряг мышцы шеи, приподнял голову и через муть в глазах разглядел, что укрыт мохнатыми шкурами с плотно подоткнутыми под тело краями. Это от них пахло мокрой шерстью и... выделанной кожей. Сознание, истощённое голодом, помрачилось: он заворочался, высвобождая руки, и вцепился зубами и напряжёнными пальцами в край шкуры. С ворчанием, почавкивая и поскуливая, он принялся жевать его, но заскорузлая кромка была такой жёсткой, что он не смог оторвать ни кусочка, а только наглотался шерсти. Измученный, со стоном отшвырнул невкусную неподатливую шкуру и перевернулся на живот. Щеку царапнуло что-то холодное и колючее, и вот его рука уже сама тащила в рот еловую ветку с примёрзшими к ней льдинками. Горькие хвойные иголки вязали и кололи язык, впивались в дёсны и нёбо, но он, словно не замечая этого, обрывал и забрасывал в рот новые и новые иглы.
Его взгляд немного прояснился, и он замер, увидев прямо перед глазами походную термомиску, к стенкам которой прилипли остатки какой-то пищи. Он рывком придвинул её к себе и стал жадно вылизывать, со скрежетом скребя зубами по тонкому металлу, чтобы отодрать примёрзшие волокна мяса и кусочки овощей. На языке появился солёный вкус некогда бывшего в миске бульона, и он застонал от мучительного желания хоть маленького глоточка этой божественно-прекрасной, питательной жидкости.
Когда стенки миски были начисто облизаны, он стал сгребать снег и закидывать его пригоршнями в рот. Тая, снег утолял жажду, оставляя во рту песок и щепки от веток, но безумство оголодалого тела заставляло рыть дальше; он дорылся до промёрзшей почвы и начал есть оледенелую землю.
И вдруг, словно со стороны пришла мысль:
«Еды тут нет. Если останешься на месте – сдохнешь».
Внутреннее чувство подсказывало, что это – страшная, абсолютная правда. И он с доверием к этой мысли решил выбираться. Ноги одеревенели, колени дрожали. Поднимался он, согнувшись, и так судорожно и неловко, что стукнулся головой и лопатками о низкий свод шатра и развалил его. Колени обмякли, и он снова повалился на спину, еле успев закрыться локтями от осыпавших его иголок и веток. Что-то большое со шлепком упало сверху на него; летающая тарелка фонаря спикировала и вонзилась рядом ребром в снег, приглушив свет. Это было неплохо, потому что теперь глаза смогли привыкнуть к темноте.
— Простите... извините... — опуская руки, испуганный человек на всякий случай сконфуженно прошептал хозяину гостеприимной берлоги, который мог бы оказаться рядом и точно отругал бы его за уничтожение жилища. — Я всё починю...
Но вокруг была лишь темнота и тишина, только рядом хрипло развопилась вспугнутая треском разломанного шатра ночная птица. Где-то за лесом подгорал ядовито-оранжевым заревом краешек неба, делая хмурый зимний вечер чуточку светлее. В его тусклом свете человек решил разглядеть получше то, что свалилось на него сверху, и заорал от ужаса что есть мочи: ниже пояса у него не было тела, оставалась только верхняя часть, нижняя же словно была оторвана по рваной линии.
— Боже... где я?!! Кто я?!! Что со мной случилось?!! — с рыданием вскричал он, слёзы отчаяния потекли по его щекам. — Что же это? Неужели всё: мне кранты, я умираю или на всю жизнь остаюсь только половиной человека?! Но половиной какого человека??! Где мой живот?! Где ляжки, ноги?! Где мои коленки?!
Тут он внезапно успокоился и озадаченно произнёс:
— Стоп… Не понял?! А как же я только что на ноги-то вставал?
От стресса забылся даже голод. Он скосил глаза вниз и потянулся дрожащей от слабости рукой к животу, туда, где заканчивалась верхняя половина тела и начиналась пустота. Преодолевая леденящую душу брезгливость и страх наткнуться пальцами на собственные выпавшие кишки, он всё же ощупал себя. Пальцы не проваливались в пустоту, а натыкалась на какую-то поверхность. Он пошевелил ногами. Они пошевелились. Он согнул колени. Они согнулись. И тогда он потихоньку начал вставать, внимательно глядя туда, где вместо тела была пустота.
