Пощёчина — вещь удивительная. Длится мгновение, а последствия — на всю жизнь. Или на то, что от неё останется.
Поручик Дмитрий Андреевич Ратманов узнал это на собственной щеке вечером семнадцатого октября тысяча семьсот сорок восьмого года, в доме статского советника Полянского, на балу, который до того момента был решительно скучен.
Скука, впрочем, закончилась.
Звук вышел отменный — звонкий, сочный, на весь зал. Оркестр как раз умолк между танцами, и потому каждый из полутора сотен гостей имел возможность насладиться акустикой. Разговоры смолкли. Дамы ахнули. Кто-то уронил бокал.
Ратманов стоял, чувствуя, как горит левая щека, и смотрел на человека, который только что ударил его.
Ротмистр Григорий Львович Дурново. Двадцать восемь лет, кавалергард, богат, родовит, самодоволен. Усы закручены с такой тщательностью, словно от их завитков зависело благополучие империи. Глаза — навыкате, как у сытого карпа. Сейчас эти глаза выражали торжество.
— Вот так, сударь, — сказал Дурново громко, на весь зал. — С щенками иначе не разговаривают.
Тишина стала оглушительной.
Ратманов молчал. Не от растерянности — он прекрасно понимал, что произошло и что должно последовать. Молчал, потому что слова сейчас были лишними. Всё, что требовалось сказать, уже сказала пощёчина.
Он медленно стянул с правой руки перчатку. Белую, лайковую, надетую час назад с такой осторожностью, чтобы не помять. Аккуратно расправил её, поднял — и бросил Дурново в лицо.
Перчатка попала точно по закрученным усам.
— Завтра, — сказал Ратманов. — Время и место — за вами. Секундант свяжется с вашим к полуночи.
Развернулся и вышел.
За спиной зал взорвался шёпотом. Сто пятьдесят голосов заработали разом — к утру о дуэли будет знать весь Петербург. К обеду — двор. К вечеру — императрица.
И вот тогда начнутся настоящие проблемы.
На улице было холодно. Октябрьский ветер с Невы пробирал до костей, и Ратманов пожалел, что выскочил без плаща. Плащ остался в гардеробной, но возвращаться — немыслимо. Не после такого ухода.
Он зашагал по набережной, не разбирая дороги.
Фонарщик зажигал масляные плошки — тусклые жёлтые огни мало спасали от темноты, но хоть как-то обозначали улицу. Под ногами хлюпала грязь, обычная для петербургской осени. Дома? по сторонам — в основном каменные, голландского типа — казались в полумраке мрачными утёсами.
Ратманов шёл и думал.
Вернее, пытался думать. Голова была как пустой барабан.
Что произошло? Дурново оскорбил его — публично, непоправимо. Повод? Вздор, чистый вздор. Ратманов осмелился дважды танцевать с Катериной Павловной Зубовой, на которую ротмистр имел свои виды. Танцевать! Не целовать, не обнимать — танцевать. Полонез и менуэт, со всей положенной дистанцией.
Дурново подошёл после второго танца. Начал с насмешек — мол, провинциальные поручики не знают своего места. Ратманов ответил. Слово за слово — и вот щека горит, а перчатка брошена.
Дуэль.
Дмитрий Андреевич остановился у парапета и посмотрел на чёрную воду.
Дуэль. Звучит красиво, даже романтически — если не знать деталей. А детали были таковы: императрица Елизавета Петровна запретила дуэли под страхом смертной казни. Казнить, правда, пока никого не казнили, но в крепость сажали исправно. Ссылали. Лишали чинов и имений.
Итак, варианты.
Первый: явиться на дуэль, убить Дурново. Результат — бегство за границу или каторга, смотря повезёт ли скрыться.
Второй: явиться на дуэль, быть убитым Дурново. Результат очевиден и малопривлекателен.
Третий: явиться на дуэль, стреляться, обоим промахнуться, признать честь удовлетворённой. Но Дурново — известный стрелок. С двадцати шагов попадает в игральную карту. Промахнётся он разве что нарочно, а нарочно промахиваться не станет.
Четвёртый: не явиться на дуэль. Результат — бесчестье. Конец карьеры, конец репутации, конец жизни в том виде, в каком она имеет смысл. Можно будет уехать в деревню и гнить там, пока не сгниёшь окончательно.
Ни один из вариантов не годился.
Значит, нужен пятый.
Ратманов оторвался от парапета и зашагал дальше. Нужно было найти секунданта.
Николай Сергеевич Вершинин, штабс-капитан Преображенского полка, был разбужен в третьем часу ночи стуком в дверь — настойчивым, как совесть, и столь же неприятным.
— Какого чёрта... — начал он, открыв, и осёкся. — Митя?
— Нужна помощь, — сказал Ратманов.
Вершинин посмотрел на него — без плаща, в бальном платье, с лихорадочным блеском в глазах — и молча посторонился, пропуская в дом.
Дом был невелик: три комнаты во втором этаже доходного дома на Литейной. Обстановка — холостяцкая, то есть минимальная. Кровать, стол, два стула, шкаф для мундиров. На столе — начатая бутылка водки, табакерка, колода карт. Мужской быт в его квинтэссенции.
— Садись, — Вершинин указал на стул. — Рассказывай.
Ратманов сел. И рассказал.
Вершинин слушал молча, наливая в два стакана. Когда рассказ закончился, опрокинул свой залпом.
— Дурново, — сказал он. — Надо же было связаться. Он же мерзавец известный.
— Теперь знаю.
— Стреляет отменно.
— И это знаю.
— Шансов у тебя...
— Никаких. Знаю. Потому и пришёл.
Вершинин потёр переносицу. Ему было тридцать два, и жизнь успела его помять — не сильно, но заметно. Лицо, которое когда-то называли красивым, теперь было просто интересным: морщины у глаз, седина на висках, шрам на подбородке от давней стычки.
— Ты понимаешь, чего просишь? — спросил он. — Я секундант — значит, соучастник. Если дело дойдёт до крови, меня потянут вместе с тобой.
— Понимаю.
— И всё равно просишь?
— Мне больше не к кому.
Это была правда. Ратманов приехал в Петербург год назад из тверской глуши, с рекомендательным письмом и сотней рублей на первое время. Сотня давно разошлась, рекомендация помогла получить место в полку. Друзей он завёл немного — служба, карты, редкие балы. Вершинин был самым близким, хотя близость эта измерялась разве что совместными попойками.
— Чёрт с тобой, — Вершинин вздохнул. — Буду секундантом. Кто у Дурново?
— Не знаю ещё. Узнаю к утру.
— Когда стреляетесь?
— Послезавтра на рассвете. Место — за ним.
— Двое суток, — Вершинин налил ещё. — Немного.
— Достаточно.
— Для чего?
Ратманов посмотрел ему в глаза.
— Чтобы найти выход.
Утро принесло головную боль — водка Вершинина была скверной — и записку от секунданта Дурново. Некий поручик Собакин, лично Ратманову незнакомый, сухо сообщал: послезавтра, пять часов пополуночи, Крестовский остров, поляна у Большой Невки. Пистолеты, двадцать шагов, до первой крови или до результата — по желанию сторон.
«До результата» означало — до смерти.
Ратманов смял записку.
Итак, времени — чуть меньше двух суток. Сорок часов, если считать точно. За эти сорок часов нужно либо найти способ избежать дуэли без потери чести, либо смириться с тем, что одним из двух утренних исходов станет смерть.
Он начал с визитов.
Первым — к полковому командиру. Полковник Тучков принял его с тем выражением, какое бывает у людей, вынужденных разбирать чужие глупости.
— Знаю уже, — сказал он вместо приветствия. — Весь Петербург знает. Дурново, стало быть?
— Так точно.
— Идиот вы, поручик.
Ратманов промолчал. Спорить было не с чем.
Тучков прошёлся по кабинету. Кабинет был обставлен с казённой роскошью: портрет императрицы над столом, знамёна по стенам, мебель тяжёлая, дубовая, вечная.
— Дуэль — преступление, — сказал полковник. — Это вам известно?
— Известно.
— И что прикажете делать? Арестовать вас? Можно. Вы под арестом, дуэль не состоится, честь... — он махнул рукой. — Какая к чёрту честь. Вы будете опозорены, Дурново — в триумфе. Он ведь того и добивается.
— Добивается?
Тучков остановился, поглядел на него с жалостью.
— Вы что же, не понимаете? Дурново — игрок. Должен половине Петербурга. Ему нужна скандальная слава, нужно, чтобы его боялись. Убить кого-нибудь на дуэли — отличный способ. А вы подвернулись.
Земля качнулась под ногами.
— То есть... я просто повод?
— Повод. Зубова ему безразлична, она с приданым в три тысячи — а ему нужны сто. Но вы публично бросили перчатку, и теперь он не может отступить, даже если бы захотел.
Вот так. Вся его жизнь, все его двадцать три года — ради чужой игры.
— Что делать? — голос сел.
— Искать примирения. Если Дурново согласится принять извинения — дело закроется.
— Я не стану извиняться.
Тучков вздохнул.
— Знаю. Потому и говорю — идиот вы, поручик. Но, чёрт возьми, правильный идиот.
Второй визит — к Катерине Павловне Зубовой.
Это было против приличий, но приличия уже лежали в руинах. Ратманов добился приёма через её горничную — та, получив рубль серебром, провела его через чёрный ход.
Дом Зубовых был из тех, что называют «порядочными»: не дворец, но и не убожество. Мебель старомодная, екатерининская ещё, честно служившая второму поколению. Портреты предков на стенах — люди в париках и латах, с выражениями торжественной глупости.
Катерина Павловна приняла его в малой гостиной. Одна, без дуэньи — ещё одно нарушение приличий.
Ей было девятнадцать. Хороша — но не той яркой красотой, что бьёт наповал. Красотой тихой, неброской, требующей внимания. Тёмные волосы, серьёзные глаза, маленький решительный рот.
— Вы с ума сошли, — сказала она вместо приветствия.
— Вероятно.
— Зачем вы бросили перчатку? Можно было... я не знаю... уйти, промолчать...
— Он ударил меня при всех.
— И что? — она всплеснула руками. — Синяк бы сошёл за неделю. А теперь — дуэль, и вы... вы...
Голос сорвался. Она отвернулась к окну.
Ратманов смотрел на её спину — тонкую, напряжённую — и думал: вот из-за неё, из-за этой женщины, которую он едва знает, послезавтра одна из двух жизней закончится. Справедливо ли это?
Нет. Конечно, нет.
— Я не жалею, — сказал он.
Она обернулась.
— Глупец.
— Возможно. Но если бы я смолчал — что бы вы обо мне думали?
Тишина.
Она подошла к нему, близко, совсем близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов — что-то лёгкое, цветочное, французское.
— Я думала бы, что вы живы, — прошептала она. — Этого достаточно.
И вышла.
Остаток дня Ратманов провёл в трактирах. Не для пьянства — хотя выпил изрядно — а для разговоров. Слушал сплетни, задавал вопросы. К вечеру знал о Дурново больше, чем тот о себе.
Картина складывалась безрадостная.
Григорий Львович Дурново был, как выражались в народе, редкостной сволочью. Три дуэли за спиной — все победные. Первую замяли деньгами, вторая сошла за несчастный случай, третья... о третьей говорили шёпотом. Противник выжил, но руку потерял.
Долги — огромные. Карты, кутежи, содержанки. Родовое имение заложено и перезаложено. Единственный способ поправить дела — богатая невеста или богатое наследство. Невеста не давалась: репутация отпугивала. Наследство — возможно, но дядюшка, от которого ждали денег, упрямо не желал помирать.
И вот теперь — дуэль. Ещё одна победа, ещё одна слава «опасного человека». Репутация, с которой можно требовать, угрожать, продавливать.
Ратманов был пешкой в чужой игре. Пешка, которую собирались съесть.
К ночи он добрёл до Кузнецкого Моста — вернее, до того места, где мост будет через тридцать лет. Пока это был просто грязный перекрёсток, в котором сходились четыре улицы. Фонари горели тускло. Под ногами чавкала непросыхающая жижа.
Здесь, у канавы, Ратманов остановился.
Он думал о чести.
Честь — слово, которое легко произносить и трудно понять. Что такое честь? Готовность умереть из-за пощёчины? Но разве жизнь не ценнее? Готовность убить? Но Дурново — мерзавец, и всё же человек, с матерью и, может быть, с любящей женщиной.
Или честь — это нечто другое? Не готовность умереть, а способность жить так, чтобы смерть не была облегчением?
Голова гудела. Водка мешалась с мыслями.
И тут он услышал голос.
— Эй, барин! Барин, помогите!
Из переулка выскочила девка — растрёпанная, простоволосая, в разорванной кофте. За ней — двое, явно с недобрыми намерениями.
Ратманов не думал. Шагнул вперёд, руку — на эфес шпаги.
— Стоять.
Двое остановились. Оценили мундир, оценили шпагу. Переглянулись.
— Барин, это наша девка, — сказал один, здоровенный, бородатый. — Не вашего ума дело.
— Теперь моего.
Бородатый сплюнул.
— Нарываешься, сопля офицерская.
Они бросились разом.
Что было дальше, Ратманов помнил смутно. Шпага из ножен — раз. Укол первому в плечо — два. Уход от дубины второго — три. Удар эфесом в челюсть — четыре.
Через минуту оба лежали в грязи: один скулил, зажимая рану, второй не шевелился.
Девка смотрела на него огромными глазами.
— Вы... вы их...
— Живы, — Ратманов сплюнул. — Целее будут. Ступай отсюда.
Она всхлипнула, подхватила юбки — и исчезла в темноте.
Ратманов стоял над поверженными, чувствуя, как колотится сердце. Вот оно, понял он. Вот что такое честь. Не пощёчина, не перчатка, не дуэль. А вот это — защитить слабого, не думая о себе.
Защитить.
Мысль мелькнула — и пропала.
Он повернулся и зашагал домой.
Утро второго дня началось со стука.
Ратманов открыл — на пороге стоял Вершинин с выражением человека, несущего дурные вести.
— Есть новость, — сказал он. — Можно хорошая, можно плохая. Начну с плохой.
— Начинай.
— Императрица знает.
Сердце ухнуло в пятки.
— Как?
— Донесли. Кто — неизвестно. Но Елизавета Петровна в гневе. Говорят, сказала: «Кто посмеет проливать кровь — лишится головы, чтобы другим неповадно».
— Это плохая новость, — Ратманов сел на кровать. — А хорошая?
— Дурново тоже знает.
— И?
Вершинин помолчал.
— Он трусит.
Трусость Дурново была особого рода — трусость расчётливая.
Убить поручика — одно. Скандал, да, но замять можно, особенно с его связями. Однако убить поручика вопреки прямому запрету императрицы — совсем другое. Это уже бунт. Это плаха.
Ратманов понял: появился шанс.
Если Дурново боится — значит, он готов к переговорам. Не к извинениям — слишком гордый, — но к какому-то компромиссу. К тому самому третьему пути.
— Где он? — спросил Ратманов.
— Дома. Никого не принимает.
— Будет принимать.
Через час Ратманов стоял у дома Дурново на Миллионной — роскошного особняка в три этажа, явно не по средствам. Лакей попытался не пустить; Ратманов отодвинул его плечом.
Дурново нашёлся в кабинете — небритый, в халате, с бутылкой. При виде Ратманова вскочил, опрокинув стул.
— Какого дьявола?!
— Разговор, — Ратманов закрыл за собой дверь. — Садитесь, ротмистр.
Дурново стоял, сжав кулаки. Глаза бегали.
— Это нарушение всех правил...
— К чёрту правила. Мы оба знаем, что нас ждёт. Вы — меня убьёте и сядете в крепость. Я — буду убит. Оба проиграем.
Молчание. Дурново медленно сел.
— Чего вы хотите?
— Выхода.
— Какого?
Ратманов сел напротив. Посмотрел ему в глаза.
— Вы ударили меня из-за денег. Не из-за Зубовой — какое вам до неё дело с её тремя тысячами. Вам нужна слава опасного человека, чтобы кредиторы боялись и ждали. Так?
Дурново молчал. Но молчание было красноречивее признания.
— Я не могу вернуть вам деньги, — продолжал Ратманов. — Но могу дать кое-что другое.
— Что?
— Историю.
История была такова.
Дуэль состоится — как и положено, на рассвете, на Крестовском. Секунданты, врач, всё честь по чести. Но вместо пистолетов — шпаги. Вместо смерти — первая кровь.
И — главное — свидетели.
Не двое секундантов, а дюжина. Выбранные люди, болтливые, ненадёжные. Они разнесут весть по всему Петербургу: Дурново и Ратманов дрались, Дурново победил, Ратманов ранен. Честь восстановлена.
Поручик Дмитрий Андреевич Ратманов узнал это на собственной щеке вечером семнадцатого октября тысяча семьсот сорок восьмого года, в доме статского советника Полянского, на балу, который до того момента был решительно скучен.
Скука, впрочем, закончилась.
Звук вышел отменный — звонкий, сочный, на весь зал. Оркестр как раз умолк между танцами, и потому каждый из полутора сотен гостей имел возможность насладиться акустикой. Разговоры смолкли. Дамы ахнули. Кто-то уронил бокал.
Ратманов стоял, чувствуя, как горит левая щека, и смотрел на человека, который только что ударил его.
Ротмистр Григорий Львович Дурново. Двадцать восемь лет, кавалергард, богат, родовит, самодоволен. Усы закручены с такой тщательностью, словно от их завитков зависело благополучие империи. Глаза — навыкате, как у сытого карпа. Сейчас эти глаза выражали торжество.
— Вот так, сударь, — сказал Дурново громко, на весь зал. — С щенками иначе не разговаривают.
Тишина стала оглушительной.
Ратманов молчал. Не от растерянности — он прекрасно понимал, что произошло и что должно последовать. Молчал, потому что слова сейчас были лишними. Всё, что требовалось сказать, уже сказала пощёчина.
Он медленно стянул с правой руки перчатку. Белую, лайковую, надетую час назад с такой осторожностью, чтобы не помять. Аккуратно расправил её, поднял — и бросил Дурново в лицо.
Перчатка попала точно по закрученным усам.
— Завтра, — сказал Ратманов. — Время и место — за вами. Секундант свяжется с вашим к полуночи.
Развернулся и вышел.
За спиной зал взорвался шёпотом. Сто пятьдесят голосов заработали разом — к утру о дуэли будет знать весь Петербург. К обеду — двор. К вечеру — императрица.
И вот тогда начнутся настоящие проблемы.
На улице было холодно. Октябрьский ветер с Невы пробирал до костей, и Ратманов пожалел, что выскочил без плаща. Плащ остался в гардеробной, но возвращаться — немыслимо. Не после такого ухода.
Он зашагал по набережной, не разбирая дороги.
Фонарщик зажигал масляные плошки — тусклые жёлтые огни мало спасали от темноты, но хоть как-то обозначали улицу. Под ногами хлюпала грязь, обычная для петербургской осени. Дома? по сторонам — в основном каменные, голландского типа — казались в полумраке мрачными утёсами.
Ратманов шёл и думал.
Вернее, пытался думать. Голова была как пустой барабан.
Что произошло? Дурново оскорбил его — публично, непоправимо. Повод? Вздор, чистый вздор. Ратманов осмелился дважды танцевать с Катериной Павловной Зубовой, на которую ротмистр имел свои виды. Танцевать! Не целовать, не обнимать — танцевать. Полонез и менуэт, со всей положенной дистанцией.
Дурново подошёл после второго танца. Начал с насмешек — мол, провинциальные поручики не знают своего места. Ратманов ответил. Слово за слово — и вот щека горит, а перчатка брошена.
Дуэль.
Дмитрий Андреевич остановился у парапета и посмотрел на чёрную воду.
Дуэль. Звучит красиво, даже романтически — если не знать деталей. А детали были таковы: императрица Елизавета Петровна запретила дуэли под страхом смертной казни. Казнить, правда, пока никого не казнили, но в крепость сажали исправно. Ссылали. Лишали чинов и имений.
Итак, варианты.
Первый: явиться на дуэль, убить Дурново. Результат — бегство за границу или каторга, смотря повезёт ли скрыться.
Второй: явиться на дуэль, быть убитым Дурново. Результат очевиден и малопривлекателен.
Третий: явиться на дуэль, стреляться, обоим промахнуться, признать честь удовлетворённой. Но Дурново — известный стрелок. С двадцати шагов попадает в игральную карту. Промахнётся он разве что нарочно, а нарочно промахиваться не станет.
Четвёртый: не явиться на дуэль. Результат — бесчестье. Конец карьеры, конец репутации, конец жизни в том виде, в каком она имеет смысл. Можно будет уехать в деревню и гнить там, пока не сгниёшь окончательно.
Ни один из вариантов не годился.
Значит, нужен пятый.
Ратманов оторвался от парапета и зашагал дальше. Нужно было найти секунданта.
Николай Сергеевич Вершинин, штабс-капитан Преображенского полка, был разбужен в третьем часу ночи стуком в дверь — настойчивым, как совесть, и столь же неприятным.
— Какого чёрта... — начал он, открыв, и осёкся. — Митя?
— Нужна помощь, — сказал Ратманов.
Вершинин посмотрел на него — без плаща, в бальном платье, с лихорадочным блеском в глазах — и молча посторонился, пропуская в дом.
Дом был невелик: три комнаты во втором этаже доходного дома на Литейной. Обстановка — холостяцкая, то есть минимальная. Кровать, стол, два стула, шкаф для мундиров. На столе — начатая бутылка водки, табакерка, колода карт. Мужской быт в его квинтэссенции.
— Садись, — Вершинин указал на стул. — Рассказывай.
Ратманов сел. И рассказал.
Вершинин слушал молча, наливая в два стакана. Когда рассказ закончился, опрокинул свой залпом.
— Дурново, — сказал он. — Надо же было связаться. Он же мерзавец известный.
— Теперь знаю.
— Стреляет отменно.
— И это знаю.
— Шансов у тебя...
— Никаких. Знаю. Потому и пришёл.
Вершинин потёр переносицу. Ему было тридцать два, и жизнь успела его помять — не сильно, но заметно. Лицо, которое когда-то называли красивым, теперь было просто интересным: морщины у глаз, седина на висках, шрам на подбородке от давней стычки.
— Ты понимаешь, чего просишь? — спросил он. — Я секундант — значит, соучастник. Если дело дойдёт до крови, меня потянут вместе с тобой.
— Понимаю.
— И всё равно просишь?
— Мне больше не к кому.
Это была правда. Ратманов приехал в Петербург год назад из тверской глуши, с рекомендательным письмом и сотней рублей на первое время. Сотня давно разошлась, рекомендация помогла получить место в полку. Друзей он завёл немного — служба, карты, редкие балы. Вершинин был самым близким, хотя близость эта измерялась разве что совместными попойками.
— Чёрт с тобой, — Вершинин вздохнул. — Буду секундантом. Кто у Дурново?
— Не знаю ещё. Узнаю к утру.
— Когда стреляетесь?
— Послезавтра на рассвете. Место — за ним.
— Двое суток, — Вершинин налил ещё. — Немного.
— Достаточно.
— Для чего?
Ратманов посмотрел ему в глаза.
— Чтобы найти выход.
Утро принесло головную боль — водка Вершинина была скверной — и записку от секунданта Дурново. Некий поручик Собакин, лично Ратманову незнакомый, сухо сообщал: послезавтра, пять часов пополуночи, Крестовский остров, поляна у Большой Невки. Пистолеты, двадцать шагов, до первой крови или до результата — по желанию сторон.
«До результата» означало — до смерти.
Ратманов смял записку.
Итак, времени — чуть меньше двух суток. Сорок часов, если считать точно. За эти сорок часов нужно либо найти способ избежать дуэли без потери чести, либо смириться с тем, что одним из двух утренних исходов станет смерть.
Он начал с визитов.
Первым — к полковому командиру. Полковник Тучков принял его с тем выражением, какое бывает у людей, вынужденных разбирать чужие глупости.
— Знаю уже, — сказал он вместо приветствия. — Весь Петербург знает. Дурново, стало быть?
— Так точно.
— Идиот вы, поручик.
Ратманов промолчал. Спорить было не с чем.
Тучков прошёлся по кабинету. Кабинет был обставлен с казённой роскошью: портрет императрицы над столом, знамёна по стенам, мебель тяжёлая, дубовая, вечная.
— Дуэль — преступление, — сказал полковник. — Это вам известно?
— Известно.
— И что прикажете делать? Арестовать вас? Можно. Вы под арестом, дуэль не состоится, честь... — он махнул рукой. — Какая к чёрту честь. Вы будете опозорены, Дурново — в триумфе. Он ведь того и добивается.
— Добивается?
Тучков остановился, поглядел на него с жалостью.
— Вы что же, не понимаете? Дурново — игрок. Должен половине Петербурга. Ему нужна скандальная слава, нужно, чтобы его боялись. Убить кого-нибудь на дуэли — отличный способ. А вы подвернулись.
Земля качнулась под ногами.
— То есть... я просто повод?
— Повод. Зубова ему безразлична, она с приданым в три тысячи — а ему нужны сто. Но вы публично бросили перчатку, и теперь он не может отступить, даже если бы захотел.
Вот так. Вся его жизнь, все его двадцать три года — ради чужой игры.
— Что делать? — голос сел.
— Искать примирения. Если Дурново согласится принять извинения — дело закроется.
— Я не стану извиняться.
Тучков вздохнул.
— Знаю. Потому и говорю — идиот вы, поручик. Но, чёрт возьми, правильный идиот.
Второй визит — к Катерине Павловне Зубовой.
Это было против приличий, но приличия уже лежали в руинах. Ратманов добился приёма через её горничную — та, получив рубль серебром, провела его через чёрный ход.
Дом Зубовых был из тех, что называют «порядочными»: не дворец, но и не убожество. Мебель старомодная, екатерининская ещё, честно служившая второму поколению. Портреты предков на стенах — люди в париках и латах, с выражениями торжественной глупости.
Катерина Павловна приняла его в малой гостиной. Одна, без дуэньи — ещё одно нарушение приличий.
Ей было девятнадцать. Хороша — но не той яркой красотой, что бьёт наповал. Красотой тихой, неброской, требующей внимания. Тёмные волосы, серьёзные глаза, маленький решительный рот.
— Вы с ума сошли, — сказала она вместо приветствия.
— Вероятно.
— Зачем вы бросили перчатку? Можно было... я не знаю... уйти, промолчать...
— Он ударил меня при всех.
— И что? — она всплеснула руками. — Синяк бы сошёл за неделю. А теперь — дуэль, и вы... вы...
Голос сорвался. Она отвернулась к окну.
Ратманов смотрел на её спину — тонкую, напряжённую — и думал: вот из-за неё, из-за этой женщины, которую он едва знает, послезавтра одна из двух жизней закончится. Справедливо ли это?
Нет. Конечно, нет.
— Я не жалею, — сказал он.
Она обернулась.
— Глупец.
— Возможно. Но если бы я смолчал — что бы вы обо мне думали?
Тишина.
Она подошла к нему, близко, совсем близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов — что-то лёгкое, цветочное, французское.
— Я думала бы, что вы живы, — прошептала она. — Этого достаточно.
И вышла.
Остаток дня Ратманов провёл в трактирах. Не для пьянства — хотя выпил изрядно — а для разговоров. Слушал сплетни, задавал вопросы. К вечеру знал о Дурново больше, чем тот о себе.
Картина складывалась безрадостная.
Григорий Львович Дурново был, как выражались в народе, редкостной сволочью. Три дуэли за спиной — все победные. Первую замяли деньгами, вторая сошла за несчастный случай, третья... о третьей говорили шёпотом. Противник выжил, но руку потерял.
Долги — огромные. Карты, кутежи, содержанки. Родовое имение заложено и перезаложено. Единственный способ поправить дела — богатая невеста или богатое наследство. Невеста не давалась: репутация отпугивала. Наследство — возможно, но дядюшка, от которого ждали денег, упрямо не желал помирать.
И вот теперь — дуэль. Ещё одна победа, ещё одна слава «опасного человека». Репутация, с которой можно требовать, угрожать, продавливать.
Ратманов был пешкой в чужой игре. Пешка, которую собирались съесть.
К ночи он добрёл до Кузнецкого Моста — вернее, до того места, где мост будет через тридцать лет. Пока это был просто грязный перекрёсток, в котором сходились четыре улицы. Фонари горели тускло. Под ногами чавкала непросыхающая жижа.
Здесь, у канавы, Ратманов остановился.
Он думал о чести.
Честь — слово, которое легко произносить и трудно понять. Что такое честь? Готовность умереть из-за пощёчины? Но разве жизнь не ценнее? Готовность убить? Но Дурново — мерзавец, и всё же человек, с матерью и, может быть, с любящей женщиной.
Или честь — это нечто другое? Не готовность умереть, а способность жить так, чтобы смерть не была облегчением?
Голова гудела. Водка мешалась с мыслями.
И тут он услышал голос.
— Эй, барин! Барин, помогите!
Из переулка выскочила девка — растрёпанная, простоволосая, в разорванной кофте. За ней — двое, явно с недобрыми намерениями.
Ратманов не думал. Шагнул вперёд, руку — на эфес шпаги.
— Стоять.
Двое остановились. Оценили мундир, оценили шпагу. Переглянулись.
— Барин, это наша девка, — сказал один, здоровенный, бородатый. — Не вашего ума дело.
— Теперь моего.
Бородатый сплюнул.
— Нарываешься, сопля офицерская.
Они бросились разом.
Что было дальше, Ратманов помнил смутно. Шпага из ножен — раз. Укол первому в плечо — два. Уход от дубины второго — три. Удар эфесом в челюсть — четыре.
Через минуту оба лежали в грязи: один скулил, зажимая рану, второй не шевелился.
Девка смотрела на него огромными глазами.
— Вы... вы их...
— Живы, — Ратманов сплюнул. — Целее будут. Ступай отсюда.
Она всхлипнула, подхватила юбки — и исчезла в темноте.
Ратманов стоял над поверженными, чувствуя, как колотится сердце. Вот оно, понял он. Вот что такое честь. Не пощёчина, не перчатка, не дуэль. А вот это — защитить слабого, не думая о себе.
Защитить.
Мысль мелькнула — и пропала.
Он повернулся и зашагал домой.
Утро второго дня началось со стука.
Ратманов открыл — на пороге стоял Вершинин с выражением человека, несущего дурные вести.
— Есть новость, — сказал он. — Можно хорошая, можно плохая. Начну с плохой.
— Начинай.
— Императрица знает.
Сердце ухнуло в пятки.
— Как?
— Донесли. Кто — неизвестно. Но Елизавета Петровна в гневе. Говорят, сказала: «Кто посмеет проливать кровь — лишится головы, чтобы другим неповадно».
— Это плохая новость, — Ратманов сел на кровать. — А хорошая?
— Дурново тоже знает.
— И?
Вершинин помолчал.
— Он трусит.
Трусость Дурново была особого рода — трусость расчётливая.
Убить поручика — одно. Скандал, да, но замять можно, особенно с его связями. Однако убить поручика вопреки прямому запрету императрицы — совсем другое. Это уже бунт. Это плаха.
Ратманов понял: появился шанс.
Если Дурново боится — значит, он готов к переговорам. Не к извинениям — слишком гордый, — но к какому-то компромиссу. К тому самому третьему пути.
— Где он? — спросил Ратманов.
— Дома. Никого не принимает.
— Будет принимать.
Через час Ратманов стоял у дома Дурново на Миллионной — роскошного особняка в три этажа, явно не по средствам. Лакей попытался не пустить; Ратманов отодвинул его плечом.
Дурново нашёлся в кабинете — небритый, в халате, с бутылкой. При виде Ратманова вскочил, опрокинув стул.
— Какого дьявола?!
— Разговор, — Ратманов закрыл за собой дверь. — Садитесь, ротмистр.
Дурново стоял, сжав кулаки. Глаза бегали.
— Это нарушение всех правил...
— К чёрту правила. Мы оба знаем, что нас ждёт. Вы — меня убьёте и сядете в крепость. Я — буду убит. Оба проиграем.
Молчание. Дурново медленно сел.
— Чего вы хотите?
— Выхода.
— Какого?
Ратманов сел напротив. Посмотрел ему в глаза.
— Вы ударили меня из-за денег. Не из-за Зубовой — какое вам до неё дело с её тремя тысячами. Вам нужна слава опасного человека, чтобы кредиторы боялись и ждали. Так?
Дурново молчал. Но молчание было красноречивее признания.
— Я не могу вернуть вам деньги, — продолжал Ратманов. — Но могу дать кое-что другое.
— Что?
— Историю.
История была такова.
Дуэль состоится — как и положено, на рассвете, на Крестовском. Секунданты, врач, всё честь по чести. Но вместо пистолетов — шпаги. Вместо смерти — первая кровь.
И — главное — свидетели.
Не двое секундантов, а дюжина. Выбранные люди, болтливые, ненадёжные. Они разнесут весть по всему Петербургу: Дурново и Ратманов дрались, Дурново победил, Ратманов ранен. Честь восстановлена.
