Тот мигом влетел в зал, бурча что-то про тяжелую руку и незаслуженный пинок.
Пока мальчишка яростно оттирал стол, испепеляя недовольными взглядами липкие пятна, Урган выбирал к кому бы пристать с расспросами. Посетителей по пальцам пересчитать.
- Ей, малец… - наконец, привлек внимание паренька, - много к вам народу захаживает? Что-то пустовато сегодня.
Урнаг выразительным взглядом обежал незанятые столы и лавки.
- Да, так. Бывает - захаживают, - неохотно отозвался парень, трудясь над особенно въевшимся пятном.
- А на постое есть кто-нибудь?
- Не, нет никого. Тихо сейчас.
- Давно тихо-то?
- Давно. Как флаг вывесили, так и тихо, - подозрительно покосившись.
- Ну да, ну да, - покачал головой Урнаг, точно ругал себя, что запамятовал. – А я думал, отец с братом у вас остановятся, - как бы раздумывая, добавил он.
Подросток ничего не ответил.
- Они на подолье на поклон идут, должны были мимо проходить.
- Может, и проходили, всех не упомнишь, - ответил на это парнишка, глянув мельком, и Урган узрел хорошо знакомый алчный блеск в хитрых глазенках. Разжиться монеткой тот явно не против.
Прежде чем расстаться с очередным медяком, мужчина решил подойти с другой стороны.
- Слепец-то брат у меня. Он рождения урод. А отец старик. Видные они, может запомнил?
Не успел Урнаг договорить, кровь отхлынула от лица парнишки. Он попятился, будто не вопрос ему задали, а обвинили в чем-то. В глазах паника.
- Ей? Ты чего?
Реакция мужчину заинтересовала, и Урнаг сунув руку в карман, выудил оттуда и бросил на стол монетку, которая, покрутившись на ребре, звонко приземлилась на столешницу.
- Расскажешь?
Кадык парня подпрыгнул несколько раз. Взгляд хоть и зацепился за медяк, ответа не последовало. Смылся.
- Знает что-то, - многозначительно изрек один из его спутников.
Урнаг кивнул.
- Надо будет расспросить…
Повторно проверив упакованные в дорогу вещи, Таирия отпустила прислугу и некоторое время бесцельно бродила по комнате, неосознанно перекладывая с места на место то, что попадалось под руку. Забытый на кровати гребень вернулся на туалетный столик и упокоился рядом с лентами и заколками в маленьком выдвижном ящичке. Пояс для отложенного в дорогу платья был аккуратно свернут и водружен поверх лежащего на сундуке плаща. Смятое покрывало – расправлено так, что ни единой морщинки не осталось на гладкой ткани.
Девушка не знала, чем занять себя теперь, когда дел не осталось, а ложиться спать еще рано. Да и не хотелось спать. На фоне двух беспокойных ночей, что уже довелось проворочаться в постели, дочери вейнгара почему-то казалось - кроме кошмаров ожидать нечего.
Взгляд девушки задержался на шкатулке, недавно вынутой из тайника и на время оставленной на прикроватном столике. Подойдя, Ири бережно приподняла крышку, чтобы еще раз взглянуть на дорогие ее сердцу вещи. Их было много – разных безделушек, но особенно выделялись три, неизменно затрагивающие что-то в глубине ее души.
Одна из них – тонкая, словно паутинка, шаль, раньше принадлежащая тетушке. Та как-то оговорилась, что надевала ее лишь однажды для любимого человека. Таирия не знала кто он, но почему-то думала - кто-то очень хороший, раз такая женщина, как тетя, полюбила его.
Вторая - дедовский охотничий нож в кожаном расшитом чехле, также переданный племяннице Лурасой. Как внучка, Таирия очень жалела, что не успела узнать Кэмарна, ведь со слов тетушки, он был заботливым отцом и великим вейнгаром.
- Не то, что мой, - грустно прошептала Таирия, но тут же отогнала от себя эти мысли. Расстраиваться еще больше ей не хотелось.
Девушка достала из шкатулки подарок отца, которому когда-то так радовалась. В детстве ее всегда тянуло потрогать этот немного необычный медальон с оборванной цепочкой. Он почему-то напоминал ей геральдический символ правителя Тэлы, что властьимущий вейнгар носил на груди – вытянувший передние лапы пустынный тигр, - все, что тэланцы привезли с собой из прошлой жизни за Дивейским морем. Но если у тигра Тэлы вид был довольно миролюбивый, то у припавшей в земле кошки, изображенной на медальоне, пасть оскалена, и огромные клыки обещают скорую расправу.
Нежно погладив золотой диск, Ири, как всегда, залюбовалась безупречно выполненным зверем. В мерцающем свете трепещущего огня кошка словно оживала. Готовая к прыжку мощь скрывалась в обманчивой статике ее позы. Казалось, что под мельчайшими драгоценными камнями полосатой шкуры скрыты стальные мускулы живого, дышащего существа, а в глазах-сапфирах пылает жаркий яростный огонь.
Положив украшение на прежнее место, девушка вернула шкатулку в тайник, вдруг передумав брать ее с собой. Хоть и не хотелось ей расставаться со своими сокровищами, лучше пусть они останутся во дворце, нежели потеряются где-то в дороге.
Исследование содержимого шкатулки вернуло мысли Таирии к тетушке, и девушка поняла - ничто на свете не заставит ее уехать, не попрощавшись. Пусть отец рвет и мечет, если ему хочется! Как-нибудь выдержит, переживет!
Аккуратно прикрыв за собой дверь в покои Лурасы, Таирия первым делом поискала глазами няньку. В это время Гарья обычно готовила молочную дочь ко сну – расплетала волосы, переодевала, при необходимости перестилала постель. Но на удивление в комнате той не оказалось, только тетушка лежала в постели и ее белокурые волосы разметались по подушке. Направилась к кровати.
Внезапно дверь в покои приоткрылась, и Ири услышала гневный возглас отца, адресованный кому-то:
- Не смей, слышишь?! Ты забываешься?
Взгляд девушки заметался в поисках укрытия. Если отец застанет ее здесь – беды не миновать! За себя Ири не боялась, волновалась за Лурасу. Вдруг тоже сошлет куда-нибудь, чтобы уж наверняка разлучить их? Спряталась за плотной тканью балдахина.
- Это ты забыл, Матерн, - услышала Таирия ответ няньки и опешила.
Ей никогда не доводилось быть свидетельницей того, как эти двое разговаривают! Во всяком случае, не более чем того требовали формальные приличия. И уж совершенно точно не кричат друг на друга!
- Я всех вас вырастила. Кормила, купала, попу подтирала, так что, прости, могу сказать то, чего ты слышать не желаешь, - тем временем говорила Гарья. – Сестру до погибели довел, а теперь за дочь взялся?!
На свой страх и риск Ири выглянула из-за балдахина. Уж больно невероятным казалось ей услышанное, хотелось удостовериться – не ошибается ли? Это точно отец разговаривает с нянькой или слух ее подвел?
- Не тебе меня судить, Гарья! - зло отрезал тот, пихнув локтем дверь, и сомнения Таирии растаяли.
- А кому ж еще, коли никого не осталось? Чем девочка-то не угодила? Перечить стала? – не унималась нянька, бесстрашно взирая на вейнгара. – Вслед за племянником решил отправить?
- Эта тварь мне не племянник!
От яростного рыка отца кожа покрылась пупырками мурашек, и Ири испуганно вжалась в стену, не успев задаться вопросом, о каком племяннике идет речь?
- Ой ли? А кто ж тогда, коли крови одной и отцом твоим признан? Помяни мое слово, Матерн, не миновать тебе кары небесной, а если еще и дочь сгубишь – гореть в Аргердовых печах ярким пламенем! – между тем предрекла нянька, и Таирия окончательно лишилась дара речи.
Такого отец не спустит! Не простит! Отплатит! Но решиться на то, чтобы показаться, вступиться, не успела. Сиплый, слабый голос тетушки поставил точку вместо нее.
- Оставь его, Гарья. Матерн ошибся и ничего уже не исправить.
Исполненный беспокойства, Антаргин пристально наблюдал за сыном - не вмешиваясь, не отвлекая, давая возможность осознать, взвесить, принять. И гнал от себя мысли молодого человека, что точно острейшие шипы впивались в сознание, причиняя не просто боль – доводя до исступления.
Наконец, Лутарг заговорил.
- Почему я такой, а вы нет?
Уточнения Антаргину не требовалось. И без него понятно, о чем речь.
- Не знаю. Быть может потому, что рьястор противится, требует единства, и в тебе все время находится на стадии призыва.
Признаваться сложно, потому как глубина перенесенных сыном страданий засасывает, утягивает куда-то в кромешную тьму, ведь в определенном смысле именно эта случайная аномалия обусловила его судьбу. Предрешила многое.
- Я не планировал усложнять тебе жизнь, Лутарг. Наоборот – хотел сделать сильнее, и… Хотел чувствовать связь с тобой. С вами…
- Сделал?
В вопросе сына отрицание. Даже обвинение, и вновь невозможно закрыться от рвущих на части воспоминаний – он легко, играючи крушит его защиту.
Антаргин рвано выдохнул, прежде чем ответить:
- Возможно, благодаря этому ты выжил.
Лутарг не согласен.
- Благодаря этому мне пришлось выживать!
Некоторое время они в молчании изучали друг друга, затем Лутарг перевел взгляд на раскуроченную ширму.
- Покажи мне его. Я хочу видеть.
И вновь уточнений не требуется. Просьба предельно ясна и понятна.
- Идем, - подтвердив согласие отрывистым кивком.
Размашисто шагая, молодой человек последовал за отцом. За дверью Сальмир и еще двое. Расступились, пропуская. На лицах всех троих одна и та же эмоция – облегчение, но Лутарга она не тронула. Не сейчас, когда в голове слишком много всего, и совсем непонятно с чего начать и за что хвататься. И желание увидеть мать рвется из груди, подпитываемое последним, будто случайно подсмотренным откровением.
- Она не была здесь, ведь так? – оказавшись перед гобеленом, в комнате отчасти напоминающей предыдущую.
Впрочем, ответ излишество. Он уже наверняка знал, что тропа Рианы для тэланцев путь в один конец. Что тот, кого единожды провели по ней, никогда не сможет вернуться обратно. Как и то, что отца гнетет необходимость забирать сюда людей, но оказавшись перед выбором – они или тресаиры, он выбрал последних.
- Почему там везде разруха, кроме…
Договаривать не стал. Его уже поняли, и незамедлительно пояснили.
- Потому что я все еще жду ее. Каждый день жду.
Лутарг вновь посмотрел на гобелен, на отца, ничуть не изменившегося, и осознание того, что прожитые годы, наверняка, не были столь же милосердны к матери, камнем легло на сердце.
- Это не имеет значения, - ответил на невысказанную мысль Антаргин. – Время ничего не меняет.
Лутарг нахмурился. Он видел, чувствовал, сколько душевных сил забирает у отца этот разговор, и все же не торопился прекратить его. Не мог отказаться от желания узнать больше, потому как слишком многое оставалось неясным. Слишком многое не получалось принять.
- Тогда зачем отпустил? Зачем отправил обратно?
- Я обещал. И Раса слишком любила отца, чтобы не волноваться за него. Она должна была привести тебя, когда подрастешь, станешь сознательным, но не успела.
- Все это время ты знал, что я жив. Так почему не искал? Почему оставил? Бросил? – по зернышку, по крупинке разбирая полученные от духа знания, коих, по сути, слишком много, чтобы вот так сразу во всем разобраться.
Но в последнем он абсолютно уверен. Отец всегда – с самого рождения и по сей день чувствовал с ним связь!
- Не мог.
- Почему? Они ведь ищут, как вы нас называете – ротулы?
Лутарг махнул рукой в сторону двери, за которой, в этом нет сомнений, ожидает своего Перворожденного Сальмир. Преданный калерат, единственный настоящий друг – это он тоже знал, как и то, что рьястор на голову выше и сильнее остальных - первенец Нерожденной. Любимый ребенок… Лучший… Именно им она дорожила больше всего. Именно его больше всех ненавидел и желал заполучить ее брат.
- Собиратели не смогли бы найти тебя.
- Почему?! – отказываясь верить это.
Он понимал, что вновь начинает заводиться. Что обида и злость снова берут верх. Что, пытая отца, добавляет мучений себе, но проведенные под землей годы, не раз исполосованная в клочья спина, стертые кандалами запястья и многое другое гнали вперед, вынуждая снова и снова бросаться на неприступную стену, коей казалась его возможная, но так и не случившаяся жизнь.
- Какая им разница кого искать? Сосуды для духов или потерянного мальчишку?
- Они не принадлежат себе на той стороне. Я веду их, меня ведет Риана. Именно она выбирает тех, кто нам нужен – способных временно поддержать духа.
- И?
Отец сделал несколько шагов, нервно взъерошил волосы, потер лоб, прежде чем устало уронить руку.
- Ты не ее творение – мое… Ты мой сын. Рьястор объединяет нас. Она не видит разницы между нами. Не может отделить тебя от меня. В ее понимании мы едины.
- Вот даже как…
На щеках Лутарга заиграли желваки. Отец назвал его «творением», и в этом виделся глубокий смысл. Ведь он и есть не что иное, как орудие. Живое, дышащее, одухотворенное орудие спасения запертых в Саришэ тресаиров! Волей судьбы утерянное, а сейчас самостоятельно вернувшееся! Их заблудившийся где-то Освободитель, о котором если и вспоминали, то с сожалением, с привкусом несбывшихся надежд на языке. С горечью утраты.
Они планировали! Они собирались использовать его для достижения собственных целей. Также как использовали мать для его рождения. Забрали и принудили!
О том, что мельком видел в воспоминаниях духа, уже не думалось. Вихрь саморазрушения накрыл с головой.
Не до конца осознавая, что делает, Лутарг приближался к отцу. Под кожей, в груди, в пальцах ощущение силы. И тот, кто живет внутри, яростно, неодолимо рвется наружу. Он видел изменившиеся глаза отца, видел отчаянную мольбу о прощении в его чертах. Видел, что тот не противится, не отступает, когда рука сжималась на горле. А после оказался выброшен из настоящего в прошлое. Неподвластное ему прошлое, в котором не легче. Другие эмоции, чувства, но не легче. Там своя боль, свои страхи, свое все.
… Всю ночь они гнали коней, держа путь в ставшие родными горы, стремясь как можно скорее добраться до цитадели, чтобы вернуть потраченные силы оживляющим прикосновением Нерожденной.
Вороные хрипели в азартном стремлении к бешеной скачке и рвались вперед, привыкшие соревноваться с ветром, но, слушаясь твердой руки всадников, направляющей их, усмиряли пыл, выравнивая галоп, чтобы не пугать непривычную к подобной скорости путницу.
Она держалась до последнего, не позволяя себе опереться на него, а он не принуждал, лишь изредка - в моменты опасности страховал, придерживая рукой. И только на рассвете, поняв, наконец, насколько она устала, погрузил в глубокий сон.
За все время девушка не сказала ни слова, лишь сидела натянутой струной, вцепившись в гриву тонкими пальчиками, и неизменно смотрела пред собой, словно боялась встретиться взглядом с любым из находящихся рядом.
Она волновалась, нервничала, переживала. Он видел ее страхи. Впитывал их, хоть и пытался отстраниться, отключиться от переполняющих ее эмоций. Злился на себя и на Риану, не рассчитавшую сил и вынуждающую его пожертвовать своей сутью, хотя прекрасно знал - сделает все от него зависящее, чтобы спасти тресаиров и мать. Почти все…
… Застыв, точно каменное изваяние у окна, он смотрел на нее спящую. Смотрел, и волны нежности истекали из него под довольное урчание рьястора, мечтающего потереться о нежную кожу шеи, уткнуться влажным носом в изгиб плеча, втянуть в себя присущий только ей запах, чтобы запомнить, пронизать им каждую частицу себя самого, почувствовать ее своей, второй сутью - самой родной и близкой.
Пока мальчишка яростно оттирал стол, испепеляя недовольными взглядами липкие пятна, Урган выбирал к кому бы пристать с расспросами. Посетителей по пальцам пересчитать.
- Ей, малец… - наконец, привлек внимание паренька, - много к вам народу захаживает? Что-то пустовато сегодня.
Урнаг выразительным взглядом обежал незанятые столы и лавки.
- Да, так. Бывает - захаживают, - неохотно отозвался парень, трудясь над особенно въевшимся пятном.
- А на постое есть кто-нибудь?
- Не, нет никого. Тихо сейчас.
- Давно тихо-то?
- Давно. Как флаг вывесили, так и тихо, - подозрительно покосившись.
- Ну да, ну да, - покачал головой Урнаг, точно ругал себя, что запамятовал. – А я думал, отец с братом у вас остановятся, - как бы раздумывая, добавил он.
Подросток ничего не ответил.
- Они на подолье на поклон идут, должны были мимо проходить.
- Может, и проходили, всех не упомнишь, - ответил на это парнишка, глянув мельком, и Урган узрел хорошо знакомый алчный блеск в хитрых глазенках. Разжиться монеткой тот явно не против.
Прежде чем расстаться с очередным медяком, мужчина решил подойти с другой стороны.
- Слепец-то брат у меня. Он рождения урод. А отец старик. Видные они, может запомнил?
Не успел Урнаг договорить, кровь отхлынула от лица парнишки. Он попятился, будто не вопрос ему задали, а обвинили в чем-то. В глазах паника.
- Ей? Ты чего?
Реакция мужчину заинтересовала, и Урнаг сунув руку в карман, выудил оттуда и бросил на стол монетку, которая, покрутившись на ребре, звонко приземлилась на столешницу.
- Расскажешь?
Кадык парня подпрыгнул несколько раз. Взгляд хоть и зацепился за медяк, ответа не последовало. Смылся.
- Знает что-то, - многозначительно изрек один из его спутников.
Урнаг кивнул.
- Надо будет расспросить…
***
Повторно проверив упакованные в дорогу вещи, Таирия отпустила прислугу и некоторое время бесцельно бродила по комнате, неосознанно перекладывая с места на место то, что попадалось под руку. Забытый на кровати гребень вернулся на туалетный столик и упокоился рядом с лентами и заколками в маленьком выдвижном ящичке. Пояс для отложенного в дорогу платья был аккуратно свернут и водружен поверх лежащего на сундуке плаща. Смятое покрывало – расправлено так, что ни единой морщинки не осталось на гладкой ткани.
Девушка не знала, чем занять себя теперь, когда дел не осталось, а ложиться спать еще рано. Да и не хотелось спать. На фоне двух беспокойных ночей, что уже довелось проворочаться в постели, дочери вейнгара почему-то казалось - кроме кошмаров ожидать нечего.
Взгляд девушки задержался на шкатулке, недавно вынутой из тайника и на время оставленной на прикроватном столике. Подойдя, Ири бережно приподняла крышку, чтобы еще раз взглянуть на дорогие ее сердцу вещи. Их было много – разных безделушек, но особенно выделялись три, неизменно затрагивающие что-то в глубине ее души.
Одна из них – тонкая, словно паутинка, шаль, раньше принадлежащая тетушке. Та как-то оговорилась, что надевала ее лишь однажды для любимого человека. Таирия не знала кто он, но почему-то думала - кто-то очень хороший, раз такая женщина, как тетя, полюбила его.
Вторая - дедовский охотничий нож в кожаном расшитом чехле, также переданный племяннице Лурасой. Как внучка, Таирия очень жалела, что не успела узнать Кэмарна, ведь со слов тетушки, он был заботливым отцом и великим вейнгаром.
- Не то, что мой, - грустно прошептала Таирия, но тут же отогнала от себя эти мысли. Расстраиваться еще больше ей не хотелось.
Девушка достала из шкатулки подарок отца, которому когда-то так радовалась. В детстве ее всегда тянуло потрогать этот немного необычный медальон с оборванной цепочкой. Он почему-то напоминал ей геральдический символ правителя Тэлы, что властьимущий вейнгар носил на груди – вытянувший передние лапы пустынный тигр, - все, что тэланцы привезли с собой из прошлой жизни за Дивейским морем. Но если у тигра Тэлы вид был довольно миролюбивый, то у припавшей в земле кошки, изображенной на медальоне, пасть оскалена, и огромные клыки обещают скорую расправу.
Нежно погладив золотой диск, Ири, как всегда, залюбовалась безупречно выполненным зверем. В мерцающем свете трепещущего огня кошка словно оживала. Готовая к прыжку мощь скрывалась в обманчивой статике ее позы. Казалось, что под мельчайшими драгоценными камнями полосатой шкуры скрыты стальные мускулы живого, дышащего существа, а в глазах-сапфирах пылает жаркий яростный огонь.
Положив украшение на прежнее место, девушка вернула шкатулку в тайник, вдруг передумав брать ее с собой. Хоть и не хотелось ей расставаться со своими сокровищами, лучше пусть они останутся во дворце, нежели потеряются где-то в дороге.
Исследование содержимого шкатулки вернуло мысли Таирии к тетушке, и девушка поняла - ничто на свете не заставит ее уехать, не попрощавшись. Пусть отец рвет и мечет, если ему хочется! Как-нибудь выдержит, переживет!
Аккуратно прикрыв за собой дверь в покои Лурасы, Таирия первым делом поискала глазами няньку. В это время Гарья обычно готовила молочную дочь ко сну – расплетала волосы, переодевала, при необходимости перестилала постель. Но на удивление в комнате той не оказалось, только тетушка лежала в постели и ее белокурые волосы разметались по подушке. Направилась к кровати.
Внезапно дверь в покои приоткрылась, и Ири услышала гневный возглас отца, адресованный кому-то:
- Не смей, слышишь?! Ты забываешься?
Взгляд девушки заметался в поисках укрытия. Если отец застанет ее здесь – беды не миновать! За себя Ири не боялась, волновалась за Лурасу. Вдруг тоже сошлет куда-нибудь, чтобы уж наверняка разлучить их? Спряталась за плотной тканью балдахина.
- Это ты забыл, Матерн, - услышала Таирия ответ няньки и опешила.
Ей никогда не доводилось быть свидетельницей того, как эти двое разговаривают! Во всяком случае, не более чем того требовали формальные приличия. И уж совершенно точно не кричат друг на друга!
- Я всех вас вырастила. Кормила, купала, попу подтирала, так что, прости, могу сказать то, чего ты слышать не желаешь, - тем временем говорила Гарья. – Сестру до погибели довел, а теперь за дочь взялся?!
На свой страх и риск Ири выглянула из-за балдахина. Уж больно невероятным казалось ей услышанное, хотелось удостовериться – не ошибается ли? Это точно отец разговаривает с нянькой или слух ее подвел?
- Не тебе меня судить, Гарья! - зло отрезал тот, пихнув локтем дверь, и сомнения Таирии растаяли.
- А кому ж еще, коли никого не осталось? Чем девочка-то не угодила? Перечить стала? – не унималась нянька, бесстрашно взирая на вейнгара. – Вслед за племянником решил отправить?
- Эта тварь мне не племянник!
От яростного рыка отца кожа покрылась пупырками мурашек, и Ири испуганно вжалась в стену, не успев задаться вопросом, о каком племяннике идет речь?
- Ой ли? А кто ж тогда, коли крови одной и отцом твоим признан? Помяни мое слово, Матерн, не миновать тебе кары небесной, а если еще и дочь сгубишь – гореть в Аргердовых печах ярким пламенем! – между тем предрекла нянька, и Таирия окончательно лишилась дара речи.
Такого отец не спустит! Не простит! Отплатит! Но решиться на то, чтобы показаться, вступиться, не успела. Сиплый, слабый голос тетушки поставил точку вместо нее.
- Оставь его, Гарья. Матерн ошибся и ничего уже не исправить.
***
Исполненный беспокойства, Антаргин пристально наблюдал за сыном - не вмешиваясь, не отвлекая, давая возможность осознать, взвесить, принять. И гнал от себя мысли молодого человека, что точно острейшие шипы впивались в сознание, причиняя не просто боль – доводя до исступления.
Наконец, Лутарг заговорил.
- Почему я такой, а вы нет?
Уточнения Антаргину не требовалось. И без него понятно, о чем речь.
- Не знаю. Быть может потому, что рьястор противится, требует единства, и в тебе все время находится на стадии призыва.
Признаваться сложно, потому как глубина перенесенных сыном страданий засасывает, утягивает куда-то в кромешную тьму, ведь в определенном смысле именно эта случайная аномалия обусловила его судьбу. Предрешила многое.
- Я не планировал усложнять тебе жизнь, Лутарг. Наоборот – хотел сделать сильнее, и… Хотел чувствовать связь с тобой. С вами…
- Сделал?
В вопросе сына отрицание. Даже обвинение, и вновь невозможно закрыться от рвущих на части воспоминаний – он легко, играючи крушит его защиту.
Антаргин рвано выдохнул, прежде чем ответить:
- Возможно, благодаря этому ты выжил.
Лутарг не согласен.
- Благодаря этому мне пришлось выживать!
Некоторое время они в молчании изучали друг друга, затем Лутарг перевел взгляд на раскуроченную ширму.
- Покажи мне его. Я хочу видеть.
И вновь уточнений не требуется. Просьба предельно ясна и понятна.
- Идем, - подтвердив согласие отрывистым кивком.
Размашисто шагая, молодой человек последовал за отцом. За дверью Сальмир и еще двое. Расступились, пропуская. На лицах всех троих одна и та же эмоция – облегчение, но Лутарга она не тронула. Не сейчас, когда в голове слишком много всего, и совсем непонятно с чего начать и за что хвататься. И желание увидеть мать рвется из груди, подпитываемое последним, будто случайно подсмотренным откровением.
- Она не была здесь, ведь так? – оказавшись перед гобеленом, в комнате отчасти напоминающей предыдущую.
Впрочем, ответ излишество. Он уже наверняка знал, что тропа Рианы для тэланцев путь в один конец. Что тот, кого единожды провели по ней, никогда не сможет вернуться обратно. Как и то, что отца гнетет необходимость забирать сюда людей, но оказавшись перед выбором – они или тресаиры, он выбрал последних.
- Почему там везде разруха, кроме…
Договаривать не стал. Его уже поняли, и незамедлительно пояснили.
- Потому что я все еще жду ее. Каждый день жду.
Лутарг вновь посмотрел на гобелен, на отца, ничуть не изменившегося, и осознание того, что прожитые годы, наверняка, не были столь же милосердны к матери, камнем легло на сердце.
- Это не имеет значения, - ответил на невысказанную мысль Антаргин. – Время ничего не меняет.
Лутарг нахмурился. Он видел, чувствовал, сколько душевных сил забирает у отца этот разговор, и все же не торопился прекратить его. Не мог отказаться от желания узнать больше, потому как слишком многое оставалось неясным. Слишком многое не получалось принять.
- Тогда зачем отпустил? Зачем отправил обратно?
- Я обещал. И Раса слишком любила отца, чтобы не волноваться за него. Она должна была привести тебя, когда подрастешь, станешь сознательным, но не успела.
- Все это время ты знал, что я жив. Так почему не искал? Почему оставил? Бросил? – по зернышку, по крупинке разбирая полученные от духа знания, коих, по сути, слишком много, чтобы вот так сразу во всем разобраться.
Но в последнем он абсолютно уверен. Отец всегда – с самого рождения и по сей день чувствовал с ним связь!
- Не мог.
- Почему? Они ведь ищут, как вы нас называете – ротулы?
Лутарг махнул рукой в сторону двери, за которой, в этом нет сомнений, ожидает своего Перворожденного Сальмир. Преданный калерат, единственный настоящий друг – это он тоже знал, как и то, что рьястор на голову выше и сильнее остальных - первенец Нерожденной. Любимый ребенок… Лучший… Именно им она дорожила больше всего. Именно его больше всех ненавидел и желал заполучить ее брат.
- Собиратели не смогли бы найти тебя.
- Почему?! – отказываясь верить это.
Он понимал, что вновь начинает заводиться. Что обида и злость снова берут верх. Что, пытая отца, добавляет мучений себе, но проведенные под землей годы, не раз исполосованная в клочья спина, стертые кандалами запястья и многое другое гнали вперед, вынуждая снова и снова бросаться на неприступную стену, коей казалась его возможная, но так и не случившаяся жизнь.
- Какая им разница кого искать? Сосуды для духов или потерянного мальчишку?
- Они не принадлежат себе на той стороне. Я веду их, меня ведет Риана. Именно она выбирает тех, кто нам нужен – способных временно поддержать духа.
- И?
Отец сделал несколько шагов, нервно взъерошил волосы, потер лоб, прежде чем устало уронить руку.
- Ты не ее творение – мое… Ты мой сын. Рьястор объединяет нас. Она не видит разницы между нами. Не может отделить тебя от меня. В ее понимании мы едины.
- Вот даже как…
На щеках Лутарга заиграли желваки. Отец назвал его «творением», и в этом виделся глубокий смысл. Ведь он и есть не что иное, как орудие. Живое, дышащее, одухотворенное орудие спасения запертых в Саришэ тресаиров! Волей судьбы утерянное, а сейчас самостоятельно вернувшееся! Их заблудившийся где-то Освободитель, о котором если и вспоминали, то с сожалением, с привкусом несбывшихся надежд на языке. С горечью утраты.
Они планировали! Они собирались использовать его для достижения собственных целей. Также как использовали мать для его рождения. Забрали и принудили!
О том, что мельком видел в воспоминаниях духа, уже не думалось. Вихрь саморазрушения накрыл с головой.
Не до конца осознавая, что делает, Лутарг приближался к отцу. Под кожей, в груди, в пальцах ощущение силы. И тот, кто живет внутри, яростно, неодолимо рвется наружу. Он видел изменившиеся глаза отца, видел отчаянную мольбу о прощении в его чертах. Видел, что тот не противится, не отступает, когда рука сжималась на горле. А после оказался выброшен из настоящего в прошлое. Неподвластное ему прошлое, в котором не легче. Другие эмоции, чувства, но не легче. Там своя боль, свои страхи, свое все.
… Всю ночь они гнали коней, держа путь в ставшие родными горы, стремясь как можно скорее добраться до цитадели, чтобы вернуть потраченные силы оживляющим прикосновением Нерожденной.
Вороные хрипели в азартном стремлении к бешеной скачке и рвались вперед, привыкшие соревноваться с ветром, но, слушаясь твердой руки всадников, направляющей их, усмиряли пыл, выравнивая галоп, чтобы не пугать непривычную к подобной скорости путницу.
Она держалась до последнего, не позволяя себе опереться на него, а он не принуждал, лишь изредка - в моменты опасности страховал, придерживая рукой. И только на рассвете, поняв, наконец, насколько она устала, погрузил в глубокий сон.
За все время девушка не сказала ни слова, лишь сидела натянутой струной, вцепившись в гриву тонкими пальчиками, и неизменно смотрела пред собой, словно боялась встретиться взглядом с любым из находящихся рядом.
Она волновалась, нервничала, переживала. Он видел ее страхи. Впитывал их, хоть и пытался отстраниться, отключиться от переполняющих ее эмоций. Злился на себя и на Риану, не рассчитавшую сил и вынуждающую его пожертвовать своей сутью, хотя прекрасно знал - сделает все от него зависящее, чтобы спасти тресаиров и мать. Почти все…
… Застыв, точно каменное изваяние у окна, он смотрел на нее спящую. Смотрел, и волны нежности истекали из него под довольное урчание рьястора, мечтающего потереться о нежную кожу шеи, уткнуться влажным носом в изгиб плеча, втянуть в себя присущий только ей запах, чтобы запомнить, пронизать им каждую частицу себя самого, почувствовать ее своей, второй сутью - самой родной и близкой.
