Она не смотрит на меня, прижимает к себе полотенце, пряча под ним свою красивую грудь. Зря, она скрывает именно ее, лучше бы оставила его на спине. Видеть эту чертову Брачную Метку на ее спине в отражении намного неприятней. Лучше чувствовать легкое возбуждение от ее наготы, несмотря на все кровавые царапины.
– Зачем ты это сделала? – наконец спрашиваю у нее то, что давно не давало мне покоя. Задаю только один этот вопрос, хотя спросить мне хочется о многом. Зачем и как она это сделала? Это все из-за моего статуса, денег, власти? Ей все равно было под кого ложиться, лишь бы получить от этого выгоду?
Она молчит, отпускает взгляд, прячется за собственными длинными волосами. Чувствую злость, желание схватить ее за шею и заставить рассказать все, абсолютно все. Глушу свои желания, там, в комнате, осталась Серафима, мне не хочется, чтобы она узнала что-то еще. В том, что сестрица стоит за дверью и подслушивает, я уверен. Стягиваю мокрую рубашку, она прилипла к телу, это напрягает.
– Прости меня, – слышу эти слова и не могу в них поверить. Стоя рядом с дверью, мне послышалось, как после этой фразы охнула за дверью Серафима. Ни одна девушка еще не просила у меня прощение, особенно за такое. Но оборванка вряд ли была первой, кто произносил эти слова, не чувствуя за собой настоящей вины. Не знаю, что она чувствует, ничего не ощущаю! Возможно, она думает сейчас не обо мне, а исключительно о том, как бы спасти свою шкуру.
– Прости. И за кольцо прости. Мне не стоило так поступать с тобой, – вижу, как она нервничает, слышу, как капает с потолка вода, но совсем не чувствую никаких ее эмоций.
– Да? И почему же ты так со мной поступила? Зачем? – не могу удержаться от иронии, она правда думает, что меня так легко провести? Она снова замолкает и прячется за своими волосами, серьезно, лучше бы не распускала их. От взгляда на них сразу приходит воспоминание, как бродяжка скачет на мне, и эти волосы щекочут мой живот в такт ее движениям. В несколько шагов подхожу к ней и заставляю посмотреть на себя.
– Ты не чувствуешь раскаяния за свой поступок. Я всегда распознаю ложь, тебе лучше запомнить это на будущее, – злиться на нее намного легче, чем просто разговаривать, как раньше. Лучше чувствовать ее злость, чем совсем ничего.
– А чего ты хочешь от меня, маг, ради чего я здесь? Хочешь отомстить? Так ты уже достаточно отомстил. Этот огонь мучает меня с той ночи. Не знаю, почему он появляется, стоит мне разозлиться, но он достаточно мучил меня, – она показывает мне мой же родовой огонь и несёт какую-то несуразицу. Родовой огонь мучает ее? О чем она? Не понимаю.
– Забери его! – кричит она на меня зло, я чувствую ее злость, отчаянье и… ярость.
– И как я, по-твоему, должен его забрать?
Она что опять издевается? Хочет задеть меня, так же как с кольцом?! Сжимаю ее пылающую руку своей, хочу сделать ей больно, но, похоже, даже родовой огонь приносит ей боль, благодаря этой странной аллергии.
– Не знаю, он же твой! Забери! Я вообще не понимаю, почему он у меня! Я же замуж за тебя не выходила! – кричит она в бешенстве, и я далеко не сразу понимаю, что именно бродяжка говорит.
– Не выходила? – повторяю ее последние слова не в состоянии понять их значение. Что значит «Я же замуж за тебя не выходила»?! Что это, чёрт тебя побери, значит?! А кто выходил?! У меня, по ее мнению, глюки, эту драную Брачную Метку я один вижу?! Она снова издевается надо мной?! А как же огонь, как я его могу забрать? Может, она из ума выжила?!
Дверь в ванную комнату открывается с грохотом, Серафима умеет влезать в самые неподходящие моменты.
– Вальтер, я еще долго буду ждать, пока вы там будете расслабляться?! Я принесла одежду для твоей оборванки, вкус у тебя, конечно, не очень, но и для такой «красавицы» у меня нашелся балахон, так что хватит уже рас… – она безостановочно трещала, держа в руках что-то похожее на платье, и внезапно замолчала, лишь взглянув на нас.
– Повтори то, что ты только что сказала, – не обращаю на Серафиму внимания, хочу услышать эту дурацкую фразу еще раз. Хочу почувствовать ее вину за столь откровенную ложь, или хотя бы злорадство, но не чувствую ничего. Зато от сестрицы такая гамма чувств, что словами не описать, здесь и презрение, злость, отвращение, недоверие и еще много чего.
– Вальтер… Вальтер, ты что наделал? Да как ты мог, брат?! Я знала, что ты на многое способен, но на такое?! Надругаться над бедной девушкой?! – главное, сколько возмущения в голосе сестрицы, словно я упал в ее глазах ниже некуда. А ничего, что она ее сама прокляла?! Оборачиваюсь на оборванку и вижу на ее лице искреннее недоумение, она делает вид, что не понимает, отчего мою сестрицу понесло в эту степь. В зеркале за ее спиной хорошо видно эту Брачную Метку, а она стоит, как будто… Как будто знать о ней не знает! Она просила забрать у нее родовой огонь, нет, даже требовала, словно я и правда могу. Подождите, а вдруг оборванка не знает о метке? Да нет, это бред! Тогда становится непонятно, зачем она пришла в мой номер, зачем спала со мной, все становится бессмысленным и странным.
Резко поворачиваюсь и ухожу из ванной, выволакиваю за собой сестру, оставив девушку в ванной.
– Вальтер, что ты творишь? – резко спрашивает Серафима, но я не могу ответить на ее вопрос. Я не знаю, почему ушел, не знаю, зачем оставил себе шанс думать, что это все была просто случайность, а не корыстный план одной бродяжки. Может, я сошел с ума?
– Вальтер! – сестрица ударяет меня по рукам, что приводит меня в чувства. – Как ты мог?!
– Как я мог что, Серафима?! – резко кричу на нее, ибо терпение уже закончилось, не ей меня осуждать.
– Как ты мог так поступить с девочкой? Это все из-за Милы? Эта тварь настолько отравила тебя, что ты превратился в насильника? Вальтер! – какие громкие слова, сколько в них апломба и сколько лицемерия.
– А тебе не плевать, сестрица? Я могу делать то, что хочу, не спросив у тебя на это разрешения.
– Почему плевать? Ты своим мерзким поведением сломал себе жизнь, брат! Если кто-то узнает об этом, то, помимо своей семейной жизни, ты и карьеру погубишь и доброе имя нашего рода! – а я на какую-то секунду успел подумать, что ее беспокоит судьба девушки, но Серафима неисправима. Всегда ее заботили только деньги, власть и собственный статус, который весьма вырос после моего назначения на должность советника короля. И это я отвратителен? Я бы мог поговорить с ней, объяснить, но всё бессмысленно, не стоит и пытаться.
– Не тебе меня поучать, сестра. Особенно после проклятия, что ты наложила на меня и мою драгоценную женушку, – мокрая одежда шипит от огня, охватившего меня, Серафима напугана, я чувствую ее страх. Пятится к двери, выставив руки перед собой.
– Вальтер, не надо… – шепчет в таком неподдельном испуге, словно я какой-то монстр. Можно подумать, я хоть раз бил ее, магией или руками, как будто действительно считает, что я пал настолько низко. И это говорит родная сестра, единственный оставшийся в живых родной для меня человек. Огонь ушел, он все равно не сможет причинить ей вред, даже если она уже не считается частью рода.
«Вальтер, береги сестру. Она слишком глупа, чтобы жить в этом мире самостоятельно», – говорил мне отец часто, он был человеком сложным, военным, одно слово.
До Трута именно он занимал должность военного министра, но умер от внезапного нападения много лет назад. Моя мама так же умерла, рожая Серафиму. И, пока отец колесил по другим странам, туша свое горе в борделях и выпивке, я смотрел за этой вредной девчонкой, растил ее. Появлялся он дома редко, еще реже обращал на нас с сестрой внимание. Наверное, поэтому сестра стала такой, какой стала, ей так хотелось внимания отца, что она еще с детства начала вытворять просто невозможные вещи. Ее поведение становилось все хуже и хуже, а уж когда, проучившись всего месяц в академии магии, она выскочила замуж чуть ли не за первого встречного, отец рвал и метал. Обвинял во всем он, конечно же, меня. Совсем забыв о том, что, когда она родилась, мне было всего десять лет. Отец повесил заботу о сестре на меня и с кучу обслуги, не приняв свою ответственность. Легче увидеть в чужом глазу соринку, чем бревно в своем. Помню, как злился на него, когда мы ссорились перед его последней командировкой к эльфам. Помню свои слова, что бросил ему в спину на прощанье: «Лучше бы ты умер, чем мама». И на следующий день после этого где-то на улицах столицы эльфов его нашли с кинжалом в шее. После похорон сестра развелась с мужем, очевидно, она винила себя в гибели отца. Но правда была в том, что после потери матери он сам искал смерти. До встречи с Милой я не понимал, как можно настолько сильно любить человека, что после его смерти плевать на все, включая собственную жизнь.
– Вон, – говорю с придыханием, давая ей последний шанс уйти по собственной воле.
– Нет, ты не тронешь меня! – Серафима гордо поднимает подбородок, даже делает шаг ко мне. – В этот раз ты будешь меня слушать!
– ВОН! – порыв воздуха сносит дверь за спиной сестры, сбив при этом служанку, скорее всего подслушивающую за дверью.
– ВСЕ ВОН!!! – кричу на обеих женщин и посылаю им в спину воздушного пинка, чтобы поторопились.
– Вальтер, ты об этом пожалеешь! – кричит Серафима где-то в коридоре, пока поток воздуха не выкидывает ее из особняка.
Может, стоило ее хотя бы раз заклятием долбануть? Так, чтобы неповадно было лезть ко мне? Злость на сестрицу еще не прошла, хватаю висящую на одной петле дверь и срываю ее на пол. Как же они все мне надоели, все надоело! Падаю на диван и пью эльфийское вино из горла бутылки, совсем не чувствуя его вкуса. Закрываю глаза, откидываясь на спинку, и тяжело вздыхаю. Чувствую ее присутствие, даже не смотря на нее. Мне надоела неопределенность, надоела эта чертова метка, надоели вопросы, на которые она не отвечает.
– Хочешь? – протягиваю ей бутылку, не открывая глаз.
Ее холодные пальцы касаются моей руки, когда она забирает бутылку. Хотя бы она меня пока ни в чем не обвиняет. Диван прогибается, она садится рядом, хотя могла сесть на другой диван. Слышу ее вздох, как она глотает вино и ставит бутылку на кофейный столик. После этого берет свою сумку и что-то в ней ищет, отчётливо слышно, как звенят пузырьки, шуршат пакетики с порошками. Хочет меня отравить? Забавно будет посмотреть на ее лицо, когда, убив меня, она убьет и себя. Если, конечно, она и правда не знает о метке на своей спине.
– Когда-то очень давно, сестра рассказывала мне одну магическую сказку, – она замолчала, едва начав говорить, и судорожно вздохнула, переключившись на что-то.
Приоткрываю один глаз и наблюдаю, как она достает какую-то мазь из пузырька и наносит ее на раны. Они заживают в считанные мгновения, не оставив и намека на шрамы. Слегка улыбаюсь, почему-то не сомневался, что у нее есть в запасе что-то подобное. Она надела платье, наверное, то, что принесла Серафима. Кажется, сестра поняла меня слишком буквально, ибо платье закрывало абсолютно все и походило больше на балахон жриц, чем на обычную одежду сестры. Где Серафима вообще его взяла? И почему даже в такой гадкой одежде, с мокрыми распущенными волосами она кажется мне красивой?
– Странные у вас сказки, в них почему-то всегда есть насилие и почти всегда плохой конец, – проговорила она спокойно, я бы даже сказал уверенно, если бы ее вылеченные руки не дрожали так сильно. Не отвечаю на ее реплику, жду, когда она продолжит говорить, мимоходом отмечая ее нервозность.
– Когда-то давно жила на свете красавица с необычайно сильным магическим даром. Была она настолько великолепна, что мужчины не могли оторвать от нее глаз, осуществляя ради нее всякие подвиги, – она скептически подняла бровь и как-то не очень весело улыбнулась, – каждый маг, да и не только маг, пытался заслужить ее благосклонность, мечтая заполучить её в жёны. Но красавица не хотела быть всего лишь женой, она желала другой судьбы себе и не принимала щедрые предложения руки и сердца. И вот однажды одного из магов, наследника древних кровей, так разозлил ее отказ, что он запечатал магию красавицы, а её саму взял силой.
Зельеварка замазала последнюю рану у себя на лице и положила пузырек в свою сумку, из которой уже торчала ее мокрая одежда. Думает, что сможет уйти отсюда со всеми своими пожитками? Как бы ни так!
– Получив силой то, о чем другие мужчины всей страны только мечтали, он выбросил ее на улицу, словно сломанную игрушку. От пережитого красавица утратила свою красоту, и, оставшись без нее и магии, отказалась жить дальше. Даже с запечатанной силой она прокляла наследника древнего магического рода, соединив их судьбы на крови потерянной невинности и навсегда связав их жизни. После этого она вонзила кинжал себе в сердце и умерла, забрав на тот свет с собой и своего насильника, – оборванка проговорила это на одном дыхании, смотря прямо перед собой и сжав руки в кулаки. После последнего предложения она замолчала и медленно повернулась, чтобы посмотреть на меня. Наши взгляды встретились, я не видел в них осуждения, скорее немую мольбу. – Говорят, сила той женщины была настолько велика, что проклятие после их смерти никуда не пропало. Стоит наследнику древнего магического рода забрать силой то, что должно было отдаваться добровольно, проклятие свяжет его жизнь с жизнью жертвы, для того чтобы она могла ему отомстить.
Кажется, она сейчас во мне дыру просверлит взглядом. Чего она хочет, чтобы я подтвердил ее догадки? Что я, по ее мнению, должен сказать? Резко подаюсь в ее сторону, она вздрагивает всем телом, и меня внезапно накрывает волной ее страха. Смотрю в ее лицо, опираясь рукой на спинку дивана, медленно нагибаюсь к ней.
– Ты забыла сказать. На спинах тех, на кого падает проклятие, появляется Брачная Метка, фактически делая их мужем и женой, – говорю ей в губы, еле касаясь их своими, просто потому что ненавижу ее, просто потому что могу. Наклоняюсь еще, заставляя ее почти лечь в попытке отодвинуться от меня. Второй рукой преграждаю ей путь к бегству, уперев её в сидение возле ее ноги. Она нервно вздрагивает, ее губы дрожат, как будто она не в силах сказать то, что хочет.
– Ты не… – выдыхает она судорожно мне в губы.
– Да. Я тебя не насиловал, как бы низко не думала обо мне моя сестра. Или хочешь сказать, что я вру? – кусаю ее нижнюю губу почти до крови, прижимая еще больше к кровати. Чувствую от нее целую бурю чувств, в которой даже разбираться не хочу.
– Прости… – срывается с ее губ, в этот раз с большой долей вины. Это так бесит, что я резко отстраняюсь и смотрю на нее сверху вниз.
– Думаешь, мне теперь нужно твое «прости»?! Нет, одним «прости» ты точно не отделаешься! – хватаю ее за талию, прижимаю к себе и грубо целую, желая лишь одного -: причинить боль. Она вертится, бьет меня в грудь, пытаясь выбраться из моих жестких объятий. Перестаю ее целовать, когда уже не хватает воздуха, отодвигаюсь от нее, чтобы посмотреть в ее испуганные глаза, на такие сексуальные, опухшие от моих поцелуев губы.
– Отпусти! – она пытается ударить меня, оттолкнуть, но ей не хватает сил.
– Отпусти? Нет, не отпущу! Теперь мы с тобой связаны. Умрешь ты, умру я. Умру я, ты пойдешь за мной прямиком в ад, – улыбаюсь, чувствуя странную эйфорию, и целую ее снова, пока она не пришла в себя после моих слов.
