– Ну да.
– Ого, – я поглядела на Криса с уважением. Моё аналогичное достижение, которым я до сей поры так гордилась, начало меркнуть. – Тебе повезло.
– Да, конечно. Но было тепло, и я знал, что в это время года осадки в том районе – редкость. А в остальном… Не только, знаешь ли, Альма Свеннисен устраивает исследовательские экспедиции за пределы города. У меня уже был кое-какой опыт.
Я покивала.
– Кстати, спасибо, – добавил он.
– За что?
– За то, что не сказала им о Терезе с Мэтью.
– А… Ну, это же была не моя тайна. Они ведь переехали, да?
– Да. Госпожа Свеннисен – женщина не только приятная, но и весьма энергичная. Час назад я получил сообщение, что они уже устраиваются на новом месте.
– А ты останешься здесь?
Крис кивнул.
– Свеннисены, – с трудноопределимой интонацией произнёс он, – умеют быть очень убедительными.
С этим спорить не приходилось.
Альма укатила на свою конференцию – как и предсказывал её отец, такие мелочи, как полузажившая рана, её не остановили. Мы даже не увиделись перед её отъездом, и её прощальные слова передал мне Фредерик:
– И ещё она просила сказать тебе «спасибо» за Кристофера Таунсенда. Оказывается, он соавтор какой-то там научной работы, которую она очень высоко ценит.
– Это за Криса, что ли? А я даже не знала до сих пор его полного имени.
Фред хмыкнул. Мы сидели перед телевизором, показывавшим выпуск новостей. Одна из них меня заинтересовала: машину, в которой ехали отец и сын Седлачеки, сегодня обстреляли какие-то неизвестные. Никто не пострадал, но шум поднялся изрядный – такие влиятельные люди, и на тебе.
– Их и не хотели убивать, – я остановила кадр с машиной, где чётко были видны следы от попадания пуль. – Больше похоже на предупреждение. Последнее, китайское. Кстати, не знаешь, почему китайское?
Фред взял у меня пульт и выключил экран. В комнате стало тихо.
– Я до сих пор не спрашивал, почему ты дезертировала из Ордена, – сказал он.
– Я не хочу об этом говорить, – я отвела глаза.
– Я понимаю. И если ты сейчас не захочешь мне рассказать, я больше никогда об этом не спрошу, обещаю тебе. Но я хочу тебе помочь. А для этого мне нужно точно знать, что именно с тобой произошло.
– Каким образом – помочь? Помирить меня с Орденом? Это невозможно. А во всём остальном… Фред, я не думаю, что мне нужно в чём-то помогать. Я вполне довольна своей жизнью.
– А я вот думаю, что её можно сделать лучше. А что до невозможности примирения с Орденом… При определённых обстоятельствах возможно всё, что угодно. Трудность лишь в том, чтобы эти обстоятельства создать.
– Фред!..
– Что?
– Что ты задумал, интриган доморощенный?
– Ничего такого, что могло бы пойти тебе во вред.
– А тебе? И твоим родным?
– Тоже. Ты что же, думаешь, меня не заботит их судьба?
– Фред. Поклянись.
Мы пристально посмотрели в глаза друг другу.
– Клянусь, – сказал он наконец. – Риска будет не больше, чем в любой коммерческой сделке. Уж их-то на моём веку было предостаточно.
– Коммерческой? – фыркнула я. – Орден не продаётся, можешь мне поверить. Их даже угроза полного уничтожения не факт, что остановит. Нас специально отбирали и воспитывали именно так – чтобы идти до конца, чего бы нам это ни стоило.
– Но что-то всё-таки заставило тебя от них отречься. Или их от тебя?
Я молчала. Фред протянул руку и ласково провёл по моей спине.
– Эти шрамы от ожогов… Они не тогда появились?
– Нет… Хотя одно с другим связано, – неохотно признала я.
– Хотел бы я найти оставивших их тебе ублюдков и заставить их заплатить за то, что они с тобой сделали.
– Те ублюдки уже заплатили, – я вздохнула. Да, я могу сейчас отказаться говорить, встать и уйти. И он даже не обидится. Но после всего, что он для меня сделал… Имею ли я право отказать ему в такой малости? К тому же, если я не отвечу сейчас, Фредерик может попытаться разузнать самостоятельно. С него станется.
Но возвращаться в тот период, даже мысленно, было тяжело.
В тот день, когда меня вытащили из подвала, я рассказала Наставнику Яношу всё. Как влюбилась, как бегала на свидания, как предала Орден, разболтав о нём постороннему человеку и готовясь всё бросить по слову негодяя. Наставник выслушал меня молча, после чего сказал:
– Ну, что ж… Ты, конечно, совершила большую глупость, но ты уже достаточно за неё наказана. Думаю, мы можем предать эту историю забвению.
– Но как же…
– Все мы люди, все мы совершаем ошибки. Безупречных нет. Но ты извлекла из всего случившегося урок, ведь так?
Я неуверенно кивнула, всё ещё не зная, верить ли своим ушам.
– А потому я уверен, что могу поручиться за тебя. Единственный… даже не приказ, а просьба – не говори своим товарищам о том, что с тобой произошло. Будем считать, что ты пострадала во время операции. Слухи и косые взгляды нам не нужны.
Моя любовь к Наставнику в этот момент превратилась в обожание, почти что преклонение. Ведь я предательница, преступница – и меня простили! Я была готова к любому развитию событий, суду, переводу в обслуживающий персонал, даже к смерти… А мне сказали, что всё ещё верят в меня, что ни в чём не винят! И я была готова упасть руководству Ордена в ноги, лизать раскалённый металл, сунуться в любое пекло – лишь бы доказать, что я достойна этого доверия. Ну, а просьба… Я с готовностью пообещала молчать и действительно молчала как рыба, даже не потому, что меня об этом попросили. Мне было стыдно, мучительно стыдно признаться кому-либо, какой же я оказалась дурой. Радостно прыгнувшей всеми четырьмя лапами в ту самую ловушку, о которой нас предупреждали.
Так что весь следующий год я лезла из кожи вон, задавшись целью стать не просто хорошим Стрелком – лучшим. Ну, или хотя бы одной из лучших. Наставнику Яношу даже пришлось унимать моё рвение, напоминая, что Ордену не нужны истощившие себя Стрелки. Тренировки, задания, и ещё раз тренировки – моя жизнь состояла почти исключительно из них, да из тех обязанностей, которые несут повзрослевшие Стрелки: дежурства, присмотр за младшими, моя доля канцелярской работы… Башню я покидала только по необходимости, сознательно ограничив себя в перемещениях и даже не пытаясь общаться с кем-либо, кроме товарищей. Всё, что было вне нашей жизни – политика, спорт, светские новости – перестало меня интересовать. Читать беллетристику, слушать песни или смотреть кино тоже стало практически невозможно, потому что редко удавалось найти произведение совсем без любовной линии. А от одного только слова «любовь» меня передёргивало.
Оставалось только одно – вкалывать до седьмого пота, заглушая боль душевную усталостью и гордостью от своих достижений. И со временем мне начало казаться, что пережитое действительно отступает. Что я смогу его забыть, как кошмарный сон. Но лишь один неуместный вопрос наглядно показал мне, насколько тонка корка, покрывшая рану.
– Слушай, – спросила меня как-то Албена, ученица на два года моложе меня, ещё не прошедшая своего испытания и не получившая звания полноправного Стрелка, – а ты когда-нибудь… ну…
– Что?
– Влюблялась?
– Нет! – рявкнула я. Она моргнула и попятилась. Я перевела дыхание. Незачем срываться на этой дурочке, просто она застала меня врасплох.
– Албена, послушай. Стрелки не влюбляются. У нас нет времени на эту чушь. А если ты когда-нибудь позволишь, чтобы гормоны взяли верх над разумом, тебе в Стрелках не место! Иди гирю потягай или грушу побей, выпусти пар, а от чужих держись подальше. Поняла?
– Поняла, – кивнула она и ушла.
И всё же жизнь наладилась. Я немного отошла от угрюмости и даже некоторой мизантропии, в которую было впала, избегая даже подруг. Снова начала принимать участие в праздниках, вечеринках или просто болтать с другими Стрелками на ничего не значащие темы. Время действительно лучший лекарь, и я в конце концов даже сумела уговорить себя, что всё к лучшему. Да, урок был болезненным, но, как и сказал Наставник, я извлекла из него пользу и больше уже на эту удочку не попадусь. Никто не пострадал, кроме меня, а ведь всё могло бы обернуться куда хуже.
Всё рухнуло… нет, не в один миг. Для этого потребовалось несколько дней.
Началось всё с мелочи. Всё та же Албена увидела у меня энциклопедию по истории боевых искусств и попросила почитать. Я дала, она через некоторое время сказала, что прочла, и пообещала отдать после полудня. Но когда я пришла к её комнате, на стук мне никто не ответил. Решив, что не будет большой беды, если я зайду туда в отсутствии хозяйки, я толкнула незапертую дверь и перешагнула порог. Энциклопедия лежала на тумбочке рядом с кроватью. Я взяла её в руки, и тут заметила, что из-под подушки торчит уголок какого-то листка. Цветная глянцевая бумага подозрительно напоминала фотокарточку.
У нас не принято трогать чужие вещи. Уже и то, что я без разрешения вошла в чужую комнату, было на грани допустимого. Но в тот момент мне вспомнился вопрос Албены, не так давно заданный мне, вопрос об этой трижды проклятой любви. Я тогда не придала ему большого значения – я и сама, в конце концов, задавала старшим дурацкие вопросы. Но что если за её интересом пряталось нечто большее? Я протянула руку и выдернула листок из-под подушки.
Со снимка на меня смотрел Андор Густавссон.
Не знаю, сколько я простояла, тупо глядя на до боли знакомое лицо. В себя меня привёл какой-то звук, донёсшийся от двери. Я оглянулась. На пороге стояла Албена и смотрела на меня большими глазами.
– Кто это? – не узнавая своего голоса, спросила я.
– Ты не имела права её трогать! – ноздри Албены раздувались, а губы, наоборот, сжались и побелели.
– Кто. Это. Такой?
– Ну, модель одна, – с вызовом сказала она. – И что?
– Зачем тебе его фото?
– Затем. Отдай! – она попыталась выдернуть карточку у меня из руки.
– Я отнесу её Наставнику.
– Не смей её трогать! – взвизгнула девчонка. – Она моя!
По лицу было видно, что она готова начать настоящую драку за обладание этой карточкой, и я сочла за благо уступить. Всё равно я уже знала главное, и первое, что я сделала, выйдя из её комнаты, это пошла к Наставнику Яношу. Тот внимательно выслушал меня, задумчиво покивал и сказал:
– Спасибо. Мы примем меры, разумеется. А тебе лучше обо всём забыть. Сама понимаешь, дело деликатное, к Албене сейчас нужен особый подход. Ты уже сделала для неё всё, что могла, дальнейшее предоставь Наставникам.
Я и сама понимала, что объясняться с потерявшей голову девицей должны те, кто в таких делах опытнее меня, и потому с готовностью согласилась. И всё же я не могла заставить себя не присматриваться к девушке, выискивая в ней признаки той болезни, которой в своё время переболела сама. И находила. Этот просветлённо-отрешённый вид, эта постоянная задумчивость, когда, чем бы Албена ни занималась, видно было, что мысленно она находится в совсем другом месте, эта неожиданная постоянная забота о своей внешности… Нет, Стрелки, конечно, не неряхи, но краситься в повседневной жизни и вертеться перед зеркалом нам отнюдь не свойственно. Не так ли и я сама хотела выглядеть самой красивой и привлекательной, не так ли сама постоянно выпадала из реальности, увлечённая мыслями о Нём, единственном и неповторимом? Андору было мало одной жертвы, он снова крутился рядом с молодым Стрелком, выискивая возможность ударить в спину. Кто он такой, кем послан, на кого работает? Ну ничего, скоро с ним разберутся и выяснят всю подноготную. Албену наверняка придётся утешать, и как раз тут я могу быть полезна. Пожалуй, ей, как своей товарке по несчастью, я могла бы решиться рассказать, какой опасности она счастливо избежала.
Хорошо, что ей ещё нет семнадцати, и она не может свободно покидать Башню. Но недавно Албена на две недели уезжала в Урбис на соревнования, и, хотя была там не одна, видимо, эта сволочь как-то изыскала способ незаметно приблизиться к ней и вскружить ей голову. Проморгавшие всё на свете сопровождающие заслуживали выговора, но это тоже была не моя забота.
И не следи я за ней так пристально, я бы ничего не увидела. Но я в любую минуту ожидала взрыва, который может последовать от неразумного ребёнка – каковым она мне виделась с высоты моего опыта – когда откроется истинное лицо предмета её грёз, и я искренне хотела ей помочь, а потому старалась держаться поближе к ней. И только поэтому я заметила однажды, как поздно вечером, после отбоя для младших, она выскользнула из своей спальни, одетая в нарядное короткое платье, накрашенная и причёсанная, как огляделась – и тихо двинулась в сторону кухни и прочих подсобных помещений.
Проследив через щель в дверях общей комнаты, как она пересекает коридор и сбегает по лестнице, я так же тихо пошла за ней. Албена быстро миновала кухню, кладовые, спустилась в бойлерную и там, через маленькое незапертое окошко у самой земли, вылезла в закуток под стеной Башни, где оставляли мусор. Закуток отгораживала от улицы стена с колючей проволокой, но девушка влезла на мусорный бак, с него дотянулась до верха, отогнула явно заранее перерезанные концы проволок, как кошка вскарабкалась наверх и исчезла за гребнем. Камеры наблюдения её явно не пугали, судя по всему, она хорошо подготовилась, сумев либо отключить их, либо, что вероятнее, закольцевать запись. Что поделаешь, мы опасались проникновения извне, но не побегов изнутри.
Выждав несколько секунд, я перелезла через стену в том же месте и бегом добралась до угла, за которым скрылась беглянка. Осторожно выглянула, подождала, пока она снова свернёт, и снова догнала, не показываясь ей на глаза. Мы петляли по узким извилистым переулкам на задворках промышленного района, пару раз она оглянулась, но явно не слишком опасалась преследования. И в один прекрасный момент я, в очередной раз осторожно заглянув за угол, увидела, как она бросается на шею ожидавшему её мужчине.
Наобнимавшись и нацеловавшись, парочка отправилась в ближайший бар. Я последовала за ними и в баре села у стойки, по-прежнему стараясь не привлекать внимания, но, думаю, я могла бы устроить пляски с бубном – они были слишком заняты друг другом, чтобы замечать что-либо вокруг. Уж Албена-то точно. Великий боже, неужели у меня влюблённой был такой же идиотский вид? Пытка продолжалась около часа, а потом они наконец встали из-за столика. Я боялась, что Андор сейчас поволочёт её к себе, но нет – судя по тому, какую душераздирающую сцену они устроили на крыльце за прозрачной дверью, они прощались. Достаточно долго, чтобы я успела выскользнуть из бара через чёрный ход, обежать квартал и подойти к дверям как раз в тот момент, когда они всё-таки расстались. Албена быстро зашагала обратно к Башне, Андор некоторое время смотрел ей вслед, после чего двинулся в противоположную сторону. Я вышла на тротуар и преградила ему дорогу.
– Привет, дорогой. Узнал?
Он узнал, скорее всего – но сказать ничего не успел. Стрелки не ходят без оружия, и мой любимый седлачековский ПР-42 всегда был со мной. Чёрное дуло заглянуло в расширившиеся глаза, грохнул выстрел, и Андор повалился на мостовую, глядя в небо дырой в переносице. А спустя несколько мгновений послышался торопливый стук подошв, и в круг света от фонаря выскочила бледная, как привидение, Албена.
…Сказать, что Наставник Янош был в ярости, значило не сказать ничего.
– Ого, – я поглядела на Криса с уважением. Моё аналогичное достижение, которым я до сей поры так гордилась, начало меркнуть. – Тебе повезло.
– Да, конечно. Но было тепло, и я знал, что в это время года осадки в том районе – редкость. А в остальном… Не только, знаешь ли, Альма Свеннисен устраивает исследовательские экспедиции за пределы города. У меня уже был кое-какой опыт.
Я покивала.
– Кстати, спасибо, – добавил он.
– За что?
– За то, что не сказала им о Терезе с Мэтью.
– А… Ну, это же была не моя тайна. Они ведь переехали, да?
– Да. Госпожа Свеннисен – женщина не только приятная, но и весьма энергичная. Час назад я получил сообщение, что они уже устраиваются на новом месте.
– А ты останешься здесь?
Крис кивнул.
– Свеннисены, – с трудноопределимой интонацией произнёс он, – умеют быть очень убедительными.
С этим спорить не приходилось.
Глава 16.
Альма укатила на свою конференцию – как и предсказывал её отец, такие мелочи, как полузажившая рана, её не остановили. Мы даже не увиделись перед её отъездом, и её прощальные слова передал мне Фредерик:
– И ещё она просила сказать тебе «спасибо» за Кристофера Таунсенда. Оказывается, он соавтор какой-то там научной работы, которую она очень высоко ценит.
– Это за Криса, что ли? А я даже не знала до сих пор его полного имени.
Фред хмыкнул. Мы сидели перед телевизором, показывавшим выпуск новостей. Одна из них меня заинтересовала: машину, в которой ехали отец и сын Седлачеки, сегодня обстреляли какие-то неизвестные. Никто не пострадал, но шум поднялся изрядный – такие влиятельные люди, и на тебе.
– Их и не хотели убивать, – я остановила кадр с машиной, где чётко были видны следы от попадания пуль. – Больше похоже на предупреждение. Последнее, китайское. Кстати, не знаешь, почему китайское?
Фред взял у меня пульт и выключил экран. В комнате стало тихо.
– Я до сих пор не спрашивал, почему ты дезертировала из Ордена, – сказал он.
– Я не хочу об этом говорить, – я отвела глаза.
– Я понимаю. И если ты сейчас не захочешь мне рассказать, я больше никогда об этом не спрошу, обещаю тебе. Но я хочу тебе помочь. А для этого мне нужно точно знать, что именно с тобой произошло.
– Каким образом – помочь? Помирить меня с Орденом? Это невозможно. А во всём остальном… Фред, я не думаю, что мне нужно в чём-то помогать. Я вполне довольна своей жизнью.
– А я вот думаю, что её можно сделать лучше. А что до невозможности примирения с Орденом… При определённых обстоятельствах возможно всё, что угодно. Трудность лишь в том, чтобы эти обстоятельства создать.
– Фред!..
– Что?
– Что ты задумал, интриган доморощенный?
– Ничего такого, что могло бы пойти тебе во вред.
– А тебе? И твоим родным?
– Тоже. Ты что же, думаешь, меня не заботит их судьба?
– Фред. Поклянись.
Мы пристально посмотрели в глаза друг другу.
– Клянусь, – сказал он наконец. – Риска будет не больше, чем в любой коммерческой сделке. Уж их-то на моём веку было предостаточно.
– Коммерческой? – фыркнула я. – Орден не продаётся, можешь мне поверить. Их даже угроза полного уничтожения не факт, что остановит. Нас специально отбирали и воспитывали именно так – чтобы идти до конца, чего бы нам это ни стоило.
– Но что-то всё-таки заставило тебя от них отречься. Или их от тебя?
Я молчала. Фред протянул руку и ласково провёл по моей спине.
– Эти шрамы от ожогов… Они не тогда появились?
– Нет… Хотя одно с другим связано, – неохотно признала я.
– Хотел бы я найти оставивших их тебе ублюдков и заставить их заплатить за то, что они с тобой сделали.
– Те ублюдки уже заплатили, – я вздохнула. Да, я могу сейчас отказаться говорить, встать и уйти. И он даже не обидится. Но после всего, что он для меня сделал… Имею ли я право отказать ему в такой малости? К тому же, если я не отвечу сейчас, Фредерик может попытаться разузнать самостоятельно. С него станется.
Но возвращаться в тот период, даже мысленно, было тяжело.
В тот день, когда меня вытащили из подвала, я рассказала Наставнику Яношу всё. Как влюбилась, как бегала на свидания, как предала Орден, разболтав о нём постороннему человеку и готовясь всё бросить по слову негодяя. Наставник выслушал меня молча, после чего сказал:
– Ну, что ж… Ты, конечно, совершила большую глупость, но ты уже достаточно за неё наказана. Думаю, мы можем предать эту историю забвению.
– Но как же…
– Все мы люди, все мы совершаем ошибки. Безупречных нет. Но ты извлекла из всего случившегося урок, ведь так?
Я неуверенно кивнула, всё ещё не зная, верить ли своим ушам.
– А потому я уверен, что могу поручиться за тебя. Единственный… даже не приказ, а просьба – не говори своим товарищам о том, что с тобой произошло. Будем считать, что ты пострадала во время операции. Слухи и косые взгляды нам не нужны.
Моя любовь к Наставнику в этот момент превратилась в обожание, почти что преклонение. Ведь я предательница, преступница – и меня простили! Я была готова к любому развитию событий, суду, переводу в обслуживающий персонал, даже к смерти… А мне сказали, что всё ещё верят в меня, что ни в чём не винят! И я была готова упасть руководству Ордена в ноги, лизать раскалённый металл, сунуться в любое пекло – лишь бы доказать, что я достойна этого доверия. Ну, а просьба… Я с готовностью пообещала молчать и действительно молчала как рыба, даже не потому, что меня об этом попросили. Мне было стыдно, мучительно стыдно признаться кому-либо, какой же я оказалась дурой. Радостно прыгнувшей всеми четырьмя лапами в ту самую ловушку, о которой нас предупреждали.
Так что весь следующий год я лезла из кожи вон, задавшись целью стать не просто хорошим Стрелком – лучшим. Ну, или хотя бы одной из лучших. Наставнику Яношу даже пришлось унимать моё рвение, напоминая, что Ордену не нужны истощившие себя Стрелки. Тренировки, задания, и ещё раз тренировки – моя жизнь состояла почти исключительно из них, да из тех обязанностей, которые несут повзрослевшие Стрелки: дежурства, присмотр за младшими, моя доля канцелярской работы… Башню я покидала только по необходимости, сознательно ограничив себя в перемещениях и даже не пытаясь общаться с кем-либо, кроме товарищей. Всё, что было вне нашей жизни – политика, спорт, светские новости – перестало меня интересовать. Читать беллетристику, слушать песни или смотреть кино тоже стало практически невозможно, потому что редко удавалось найти произведение совсем без любовной линии. А от одного только слова «любовь» меня передёргивало.
Оставалось только одно – вкалывать до седьмого пота, заглушая боль душевную усталостью и гордостью от своих достижений. И со временем мне начало казаться, что пережитое действительно отступает. Что я смогу его забыть, как кошмарный сон. Но лишь один неуместный вопрос наглядно показал мне, насколько тонка корка, покрывшая рану.
– Слушай, – спросила меня как-то Албена, ученица на два года моложе меня, ещё не прошедшая своего испытания и не получившая звания полноправного Стрелка, – а ты когда-нибудь… ну…
– Что?
– Влюблялась?
– Нет! – рявкнула я. Она моргнула и попятилась. Я перевела дыхание. Незачем срываться на этой дурочке, просто она застала меня врасплох.
– Албена, послушай. Стрелки не влюбляются. У нас нет времени на эту чушь. А если ты когда-нибудь позволишь, чтобы гормоны взяли верх над разумом, тебе в Стрелках не место! Иди гирю потягай или грушу побей, выпусти пар, а от чужих держись подальше. Поняла?
– Поняла, – кивнула она и ушла.
И всё же жизнь наладилась. Я немного отошла от угрюмости и даже некоторой мизантропии, в которую было впала, избегая даже подруг. Снова начала принимать участие в праздниках, вечеринках или просто болтать с другими Стрелками на ничего не значащие темы. Время действительно лучший лекарь, и я в конце концов даже сумела уговорить себя, что всё к лучшему. Да, урок был болезненным, но, как и сказал Наставник, я извлекла из него пользу и больше уже на эту удочку не попадусь. Никто не пострадал, кроме меня, а ведь всё могло бы обернуться куда хуже.
Всё рухнуло… нет, не в один миг. Для этого потребовалось несколько дней.
Началось всё с мелочи. Всё та же Албена увидела у меня энциклопедию по истории боевых искусств и попросила почитать. Я дала, она через некоторое время сказала, что прочла, и пообещала отдать после полудня. Но когда я пришла к её комнате, на стук мне никто не ответил. Решив, что не будет большой беды, если я зайду туда в отсутствии хозяйки, я толкнула незапертую дверь и перешагнула порог. Энциклопедия лежала на тумбочке рядом с кроватью. Я взяла её в руки, и тут заметила, что из-под подушки торчит уголок какого-то листка. Цветная глянцевая бумага подозрительно напоминала фотокарточку.
У нас не принято трогать чужие вещи. Уже и то, что я без разрешения вошла в чужую комнату, было на грани допустимого. Но в тот момент мне вспомнился вопрос Албены, не так давно заданный мне, вопрос об этой трижды проклятой любви. Я тогда не придала ему большого значения – я и сама, в конце концов, задавала старшим дурацкие вопросы. Но что если за её интересом пряталось нечто большее? Я протянула руку и выдернула листок из-под подушки.
Со снимка на меня смотрел Андор Густавссон.
Не знаю, сколько я простояла, тупо глядя на до боли знакомое лицо. В себя меня привёл какой-то звук, донёсшийся от двери. Я оглянулась. На пороге стояла Албена и смотрела на меня большими глазами.
– Кто это? – не узнавая своего голоса, спросила я.
– Ты не имела права её трогать! – ноздри Албены раздувались, а губы, наоборот, сжались и побелели.
– Кто. Это. Такой?
– Ну, модель одна, – с вызовом сказала она. – И что?
– Зачем тебе его фото?
– Затем. Отдай! – она попыталась выдернуть карточку у меня из руки.
– Я отнесу её Наставнику.
– Не смей её трогать! – взвизгнула девчонка. – Она моя!
По лицу было видно, что она готова начать настоящую драку за обладание этой карточкой, и я сочла за благо уступить. Всё равно я уже знала главное, и первое, что я сделала, выйдя из её комнаты, это пошла к Наставнику Яношу. Тот внимательно выслушал меня, задумчиво покивал и сказал:
– Спасибо. Мы примем меры, разумеется. А тебе лучше обо всём забыть. Сама понимаешь, дело деликатное, к Албене сейчас нужен особый подход. Ты уже сделала для неё всё, что могла, дальнейшее предоставь Наставникам.
Я и сама понимала, что объясняться с потерявшей голову девицей должны те, кто в таких делах опытнее меня, и потому с готовностью согласилась. И всё же я не могла заставить себя не присматриваться к девушке, выискивая в ней признаки той болезни, которой в своё время переболела сама. И находила. Этот просветлённо-отрешённый вид, эта постоянная задумчивость, когда, чем бы Албена ни занималась, видно было, что мысленно она находится в совсем другом месте, эта неожиданная постоянная забота о своей внешности… Нет, Стрелки, конечно, не неряхи, но краситься в повседневной жизни и вертеться перед зеркалом нам отнюдь не свойственно. Не так ли и я сама хотела выглядеть самой красивой и привлекательной, не так ли сама постоянно выпадала из реальности, увлечённая мыслями о Нём, единственном и неповторимом? Андору было мало одной жертвы, он снова крутился рядом с молодым Стрелком, выискивая возможность ударить в спину. Кто он такой, кем послан, на кого работает? Ну ничего, скоро с ним разберутся и выяснят всю подноготную. Албену наверняка придётся утешать, и как раз тут я могу быть полезна. Пожалуй, ей, как своей товарке по несчастью, я могла бы решиться рассказать, какой опасности она счастливо избежала.
Хорошо, что ей ещё нет семнадцати, и она не может свободно покидать Башню. Но недавно Албена на две недели уезжала в Урбис на соревнования, и, хотя была там не одна, видимо, эта сволочь как-то изыскала способ незаметно приблизиться к ней и вскружить ей голову. Проморгавшие всё на свете сопровождающие заслуживали выговора, но это тоже была не моя забота.
И не следи я за ней так пристально, я бы ничего не увидела. Но я в любую минуту ожидала взрыва, который может последовать от неразумного ребёнка – каковым она мне виделась с высоты моего опыта – когда откроется истинное лицо предмета её грёз, и я искренне хотела ей помочь, а потому старалась держаться поближе к ней. И только поэтому я заметила однажды, как поздно вечером, после отбоя для младших, она выскользнула из своей спальни, одетая в нарядное короткое платье, накрашенная и причёсанная, как огляделась – и тихо двинулась в сторону кухни и прочих подсобных помещений.
Проследив через щель в дверях общей комнаты, как она пересекает коридор и сбегает по лестнице, я так же тихо пошла за ней. Албена быстро миновала кухню, кладовые, спустилась в бойлерную и там, через маленькое незапертое окошко у самой земли, вылезла в закуток под стеной Башни, где оставляли мусор. Закуток отгораживала от улицы стена с колючей проволокой, но девушка влезла на мусорный бак, с него дотянулась до верха, отогнула явно заранее перерезанные концы проволок, как кошка вскарабкалась наверх и исчезла за гребнем. Камеры наблюдения её явно не пугали, судя по всему, она хорошо подготовилась, сумев либо отключить их, либо, что вероятнее, закольцевать запись. Что поделаешь, мы опасались проникновения извне, но не побегов изнутри.
Выждав несколько секунд, я перелезла через стену в том же месте и бегом добралась до угла, за которым скрылась беглянка. Осторожно выглянула, подождала, пока она снова свернёт, и снова догнала, не показываясь ей на глаза. Мы петляли по узким извилистым переулкам на задворках промышленного района, пару раз она оглянулась, но явно не слишком опасалась преследования. И в один прекрасный момент я, в очередной раз осторожно заглянув за угол, увидела, как она бросается на шею ожидавшему её мужчине.
Наобнимавшись и нацеловавшись, парочка отправилась в ближайший бар. Я последовала за ними и в баре села у стойки, по-прежнему стараясь не привлекать внимания, но, думаю, я могла бы устроить пляски с бубном – они были слишком заняты друг другом, чтобы замечать что-либо вокруг. Уж Албена-то точно. Великий боже, неужели у меня влюблённой был такой же идиотский вид? Пытка продолжалась около часа, а потом они наконец встали из-за столика. Я боялась, что Андор сейчас поволочёт её к себе, но нет – судя по тому, какую душераздирающую сцену они устроили на крыльце за прозрачной дверью, они прощались. Достаточно долго, чтобы я успела выскользнуть из бара через чёрный ход, обежать квартал и подойти к дверям как раз в тот момент, когда они всё-таки расстались. Албена быстро зашагала обратно к Башне, Андор некоторое время смотрел ей вслед, после чего двинулся в противоположную сторону. Я вышла на тротуар и преградила ему дорогу.
– Привет, дорогой. Узнал?
Он узнал, скорее всего – но сказать ничего не успел. Стрелки не ходят без оружия, и мой любимый седлачековский ПР-42 всегда был со мной. Чёрное дуло заглянуло в расширившиеся глаза, грохнул выстрел, и Андор повалился на мостовую, глядя в небо дырой в переносице. А спустя несколько мгновений послышался торопливый стук подошв, и в круг света от фонаря выскочила бледная, как привидение, Албена.
…Сказать, что Наставник Янош был в ярости, значило не сказать ничего.
