Шон с досадой прикусил губу, уже не впервые ругая себя за излишнюю откровенность и неумение фильтровать то, что нужно говорить, а что нет. Он всегда рассчитывал, что его поймут, но получалось только еще хуже. Он хотел донести до Джека то, как раскаялась мать, что поняла, что совершила ужасное и непростительное, как отразилось это на брошенном сыне и на его жизни, покалечив, изуродовав его внутренний мир и взгляд на мир окружающий. Так, по крайней мере, понял ее слова он, Шон.
- Вот, это она просила передать вам, - парень вынул из кармана запечатанный конверт и протянул Джеку. - Она написала это перед смертью.
Джек небрежно разорвал конверт и, развернув лист бумаги, прочел последние слова матери, обращенные к нему.
«Прости, и сам будешь прощен - так говорят мудрые, так учит нас Господь. Я прощаю тебя, мой мальчик, и молю о прощении тебя. Прощай. Твоя мама».
Смяв лист, Джек бросил его на стол и затушил в комке бумаги сигарету. Даже перед смертью она не написала ни слова о любви, даже не намекнула. Она его прощает! Вот дура. Думала, что его замучает совесть? Думала, что ему нужно ее прощение?
«Отправляйся к дьяволу, потаскуха, со всеми своими грехами и прощениями, а я еще плюну на твою могилу», - подумал он, безучастно разглядывая, как тлеет подожженная бумага.
Шон побледнел, задрожал, увидев, как обошелся Джек с последним письмом матери. Негодование и обида за горячо любимую мать захлестнули его. Что же это за человек такой, что не желает примириться даже с мертвыми, что продолжает ненавидеть даже после смерти и не прощает, когда его об этом молят на последнем издыхании? И молит не абы кто, а мать, родная мать! Какое сердце бьется в груди такого человека, каменное или просто мертвое, бесчувственное, неживое, потому и такое равнодушное?
Шону, горько разочарованному и оскорбленному, захотелось врезать тому, кто был его братом, чтобы заставить чтить память о матери и не порочить ее таким отношением, но он не сделал этого. Мама очень хотела, даже требовала от него, чтобы он подружился и сблизился с братом, она предупреждала о его крайне непростом нраве, а он, Шон, пообещал, что выполнит ее последнее желание. Он внимательно посмотрел на Джека и постарался уверить себя в том, что не вправе осуждать его, никто не вправе, потому что никто не знает, что у него в душе сейчас, что было все эти годы и в тот самый момент, когда он узнал о том, что не нужен той, что была ему необходима, как любому ребенку. Шон не знал, как бы он вел себя на его месте, возможно, так же. Ведь это в его глазах его мама была хорошей, любимой, нежной и ласковой, самой заботливой, самой лучшей. А для Джека она была совсем другой. Самой худшей, самой презренной и отвратительной. Наверное, так. Шон попытался оправдать его, думая, что эта непримиримая ненависть и обида говорит лишь о том, что в душе его живет такая боль, что ничто не может ее пересилить, ни время, ни смерть, и именно она не позволяет Джеку простить. Шон не стал бы так думать, если бы знал, что, угадай Джек его мысли, он бы от души посмеялся и позабавился над такой детской наивностью и стремлением даже в чистой воды злобе, ненависти и самой обыкновенной жажды мести искать что-то светлое, трогательное, мелодраматичное.
Не было в его сердце ни капли сожаления и скорби. И он совсем не ощущал себя виноватым, неправым или «плохим», как любят выражаться люди. Наоборот. Сердце его переполнялось ни с чем несравнимой сладостью и радостью. Он считал, что нет ничего в мире, что могло бы сравниться с тем удовольствием, какое доставляет осуществленная месть, даже секс, и чем она беспощадней и жестче, тем больше в ней сладости, тем полнее удовлетворение. Этого удовлетворения он ждал долгие годы, месть его была длительной, неторопливой, постепенной. Медленно, мучительно он разрушал жизнь своего злейшего врага, каким объявил для себя мать еще в детстве, толкал к пропасти, забавляясь над бессмысленными сопротивлениями и наивным неведением и непониманием, что является объектом для травли. Что ж, зато умирала она, зная, что произошло на самом деле с ее жизнью и с нею самой, кто затравил ее до смерти так изощренно и беспощадно. И все же она не сказала ни слова об этом Шону. Что ж, Джек понимал, почему она не открыла сыночку глаза. Она не оставила надежду спихнуть ему своего ублюдка, чтобы теперь он с ним нянчился вместо нее. Не за этим ли этот наглец к нему явился? Здрасьте, вот я, ваш брат, прошу любить и жаловать! А отец еще и заступается за этого ублюдка! Как он может? Уж не намекает ли он на то, чтобы он распростер объятия этому сученку?
Видя, что Джек не делает ни шага ему навстречу, что принимает его в штыки, Шон совсем растерялся и упал духом, поняв, что его брат вовсе не разделяет его родственных чувств и желания сблизиться.
- Джек, - почти с нежностью сказал Шон, - я не сделал вам ничего плохого. Зачем вы смотрите на меня с такой неприязнью? В чем моя вина, скажите мне, если она есть?
Джек молчал, изучая его мрачным взглядом.
- Вы должны понять… вы и наша с вами кровная связь очень важны для меня. Вы мой брат. Единственный. И другого у меня никогда не будет. И у вас тоже. Я не навязываюсь, просто… просто мы могли бы иногда встречаться, общаться. Я очень этого хочу. Я всегда мечтал о брате. А вы, вы разве нет?
- Нет, - сухо ответил Джек.
- Но оказалось, что у вас есть брат. Что в этом плохого? Я не доставлю вам никаких хлопот, я ничего не требую, если вы об этом подумали. И мама, она так хотела, чтобы мы подружились. Я восхищен вами, я преклоняюсь перед вами и горжусь тем, что ваш брат. Я вас еще не знаю, но поверьте мне, я уже вас люблю, люблю просто потому, что вы мой брат.
- Хватит! - вдруг взорвался Джек, подскочив и заставив парня вздрогнуть от неожиданности. - Что-то заболтался ты, парень, аж голова разболелась! Я тебе не девушка, чтобы ты мне тут в любви объяснялся, прибереги свое блестящее красноречие для девчонок! Ты мне не брат, ясно тебе, щенок? Как вообще ты посмел заявиться в мой дом, ты, жалкий выродок своей матери-потаскухи, ее грязный ублюдок! Ты, а не я ее грех, запомни! А теперь убирайся из моего дома и не смей показываться мне больше на глаза, если не хочешь, чтобы я раздавил тебя, как червя, попавшего под ноги!
Побелев, парень отшатнулся от него и, резко развернувшись, бросился вон из комнаты. Джордж успел заметить его покрасневшие от слез глаза, и, вскочив, поспешил за ним. Джек изумленно посмотрел ему вслед. Он услышал, как отец окликнул Шона, как извинился за сына и попросил не воспринимать близко к сердцу его слова, уверяя, что он произнес их только от обиды и злости, да к тому же в порыве ярости. Спросил у парня время и место похорон и пообещал прийти, признавшись, что очень любил его мать.
Проводив юношу и тепло с ним попрощавшись, Джордж хотел вернуться в кабинет, но остановился, увидев, как Джек вышел в холл. Подойдя к отцу, он остановился напротив.
- Ты пойдешь на похороны? - угрожающе тихим голосом спросил он.
- Да, пойду. И тебе советую, - холодно ответил Джордж. - Зачем ты мальчика обидел? Он пришел к тебе со всей душой, такой преданной, чистой, открытой, а ты грязи в него накидал. Идиот! Как не крути, он твой брат! Прими его, ты, остолоп, иначе совсем один останешься! Всех разогнал! Оглянись, Джек, кто у тебя есть - ни жены, ни семьи, ни родственников, ни сестер, ни братьев! Только я, старик, да сын малолетний! Хватит гнать от себя людей, иначе так и сдохнешь в одиночестве!
- Ничего, я привык к одиночеству. А ты не больно-то его и скрашивал! Что, ублюдка этого пожалел? Так давай, пригрей его, приголубь, пожалей! Ведь без маминой сиськи остался всего-то в двадцать годков! Понравился он тебе, да? Мальчиком его называешь! А я всю жизнь был идиотом, остолопом, чудовищем! Я не такой сын, какого бы тебе хотелось, да? Вот он - да, как раз то, что нужно! Ты бы слова ему никогда грубого не сказал, не обозвал, не был бы таким черствым и бесчувственным, как со мной! Иди к нему, иди к своей потаскухе! Забыл, как она кинула тебя, променяла на другого мужика! Гордости у тебя нет, отец, иди, унижайся, оплакивая ее! О тебе она и не вспоминала. О нас не вспоминала! Она бросила нас, отец, бросила!
- Она сделала это при жизни, а теперь она мертва, Джек. С мертвых не спрашивают. За свои грехи она теперь будет отвечать не перед нами. Нужно простить, Джек. Прошло много времени, ты взрослый человек, а не ребенок. Нельзя таить обиду всю жизнь, тем более на того, кого уже нет. Зачем? Ненависть - это бремя. Скинь его, прости, и тебе сразу станет легче, вот увидишь.
- Не для того я ее в гроб упрятал, чтобы прощать! - бросил, как плюнул Джек. - Что ты вылупился на меня? Да, это я, я отомстил за нас обоих, я убил ее любовника, разрушил ее жизнь и свел в могилу! Хочешь знать, как? Я уколол ее зараженным шприцом. И она об этом знала, когда подыхала, я ей рассказал! Только вот сыночку своему она не сказала, иначе бы он не говорил мне так пылко о своей любви. Я отомстил, отец, отомстил! За тебя, за себя, за нас…
Поток его злобных восторженных слов был прерван, когда Джордж внезапно кулаком ударил его по лицу, да с такой силой, что Джек отлетел от него и с грохотом рухнул на журнальный столик, опрокинув его. Сверху на него с полок посыпались фигурки из коллекции Патрика.
- Ты чудовище! - бросил ему Джордж, и на этот раз в этом привычном слове, которым он всегда называл сына, не было лукавой теплоты, затаенной любви и открытой гордости, как всегда. На этот раз он вложил в это слово как раз тот страшный отвратительный смысл, какой оно в себе и заключало на самом деле.
Залитое кровью лицо Джека перекосилось в жуткой гримасе.
- Пошел вон! - завопил он. - Вон из моего дома, старый урод! Иди и пресмыкайся перед этой сдохшей тварью и ее ублюдком, предатель, ничтожество! Ты мне больше не отец!
- Что ж, воля твоя. Тогда ты мне больше не сын. С нетерпением жду твоего возмездия, Джек, и уверен, что ты не заставишь себя ждать, или я тебя плохо знаю. Только я не беззащитная женщина, какой была твоя мать, и разобью тебе морду, если посмеешь на меня оскалиться, щенок. Зубки коротки, мою шкуру не прокусят. Вытри кровь, мерзавец, и поднимайся, пока сын не увидел!
Отвернувшись, Джордж надменно и спокойно вышел на улицу.
- Катитесь все к черту! - прохрипел Джек и, приподнявшись, уткнулся затылком в стену и закрыл глаза. - К черту.
«Мне никто не нужен, - подумал он уже про себя с обидой и горечью. - Только вы еще поплатитесь за это».
Как только за Джорджем захлопнулась дверь, в комнату влетела Нора и со стонами, ахами и охами упала рядом с Джеком на колени, заглядывая в залитое кровью лицо.
- Как вы? Поднимайтесь, давайте, я вам помогу…
Джек с рычанием оттолкнул ее от себя с такой силой, что женщина распласталась на полу, и, встав, побрел в кабинет. Нора поднялась на ноги и перекрестилась, услышав, как он с яростными дикими воплями начал громить комнату. Вниз сбежал перепуганный Патрик и подскочил к ней, с опаской косясь в сторону кабинета.
- Что это, Нора? - прошептал он, обхватив ее ручонками и прижавшись к подолу. Женщина погладила его по голове.
- Ничего страшного, мой хороший. Твой папа немного расстроен и таким образом просто снимает напряжение. Понимаешь, иногда бывает, что так разозлишься, что хочется что-нибудь схватить и разбить. У тебя так бывает?
- Да-а, иногда, - протянул мальчик. - Тогда папа очень разозлился. Ой, а кто разбил мои статуэтки?
Огорченный мальчик бросился к полкам и, присев, стал собирать осколки, обиженно шмыгая носом.
- Брось, поранишься. Я сама уберу. Не расстраивайся, папа привезет тебе другие, такие же или еще лучше. Не будем пока ему мешать. Пойдем, я сделаю тебе молочный коктейль, - бросив напоследок встревоженный взгляд в сторону кабинета, Нора повела мальчика на кухню, чтобы отвлечь его внимание от беснований безудержного Джека, который дал, наконец, выход своей ярости.
Возвращаясь с работы, Свон резко притормозила у бардового кабриолета, возле которого покачивалась хорошо знакомая ей высокая мужская фигура, которую она узнала даже сзади. Бормоча ругательства, Рэй, слегка наклонившись, разглядывал переднее колесо машины и выпрямился, когда его окликнула Дебора.
- Добрый вечер, мистер Мэтчисон, - улыбнулась она. - Проблемы?
Когда он обернулся, она не без удивления увидела, что он пьян настолько, что с трудом стоит на ногах.
- А-а, это ты! Я хотел сказать… вы, - заплетающимся языком поправился он. - Да вот, пробил колесо.
- Садитесь, я вас отвезу. А машиной пусть сервисная служба займется, - перегнувшись через сиденье, Дебора открыла дверь.
- А, черт с ней! Все равно уже надоела! - махнул рукой на машину Рэй и неловко уселся в кресло. Женщина лукаво поглядела на него.
- И куда же это вы ехали? - она едва удержалась, чтобы не добавить «в таком состоянии».
- Да я здесь в баре был… зашел освежиться, пропустить стаканчик. Только там скучно до жути. Решил заехать домой за доской и отправиться на пляж. Сегодня ветер, волна должна быть хорошая. Только тронулся и напоролся на что-то! Будь они неладны, эти дороги, валяется черт знает что под колесами!
- Вы занимаетесь серфингом? - изумилась Свон.
- Не-е, не занимаюсь уже. Просто катаюсь иногда. А вы считаете, что я для этого уже стар?
- Стар? Побойтесь Бога, мистер Мэтчисон! Вы себя в зеркало видели?
- Видел сегодня утром. Ужасное зрелище! - он пьяно засмеялся.
Свон не согласилась с этим, но промолчала. Нет, не ужасное, скорее, жалкое. Ее охватил ужас, когда она подумала о том, что могло бы случиться, если бы он не пробил колесо и в таком состоянии поехал домой, а еще того хуже - к океану, и полез бы в воду, на волны, когда на земле-то, на ровном месте, не держится. Безумец. Как порой полезно, что на дорогах попадаются гвозди. Словно само проведение бросило его под колеса его машины.
- Я, конечно, не хочу вмешиваться, но, думаю, благоразумнее будет серфинг на сегодня отменить, - осторожно сказала она.
Он вздохнул, печально смотря на проносящиеся за окном улицы.
- Да, наверное, вы правы. Что-то… кажется, я немного лишнего выпил, - пробормотал он и провел ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувства. - Тогда… высадите меня возле какого-нибудь бара.
Добора бросила на него удивленный взгляд.
- Мистер Мэтчисон, давайте я лучше отвезу вас домой.
- Домой? Нет, я не хочу домой… я не могу там, не могу, - голос его вдруг задрожал и, откинувшись на сиденье, он закрыл глаза. - Этот дом такой большой, такой пустой, тихий, безжизненный. Я остался в нем совсем один. Мне тяжело там. Я не могу там находиться… без Куртни, без Кэрол. Знаете, я всегда мечтал о свободе, жить так, как захочу, чтобы никто мне не мешал, никто не навязывал свои правила. И вот это случилось. Я свободен, я богат, сам себе хозяин, могу делать, что хочу, я независим… и так одинок. Совсем один. У меня никого нет. Мне сорок один год, а у меня нет ни семьи, ни жены, ни детей. Только огромный пустой дом, в котором остались одни воспоминания и который доводит меня до отчаяния. Я вошел вчера в него, оглянулся и понял, что это и есть моя жизнь - та же пустота.
