- Почему?
- Я боюсь.
Его темно-серые стеклянные глаза, вглядывались в Суворова. Слезы вдруг просохли. Не было ни чего странно, что ребенок боялся возвращаться в квартиру, где провел в одиночестве почти два дня.
- Я же буду с тобой, тебе не придется возвращаться туда одному.
Между двумя мрачными силуэтами повисла пауза. Его прервал глухой женский голос, а следом детская неразборчивая речь и плачь.
Мальчик вздрогнул и несколько раз подряд моргнул.
- А вдруг там кто то есть?
- Кто там может быть?
- Чужие дети.
- В смысле? Соседские дети? – Суворов сказал первое, что пришло голову, и он всем сердцем надеялся, что именно их имел в виду Егор.
- Нет. Чужие дети.
Егор по особенному протянул слово «чужие».
- Они ходили по комнатам в первую ночь.
- За чем ты открыл им?
- Я не открывал. Они сами как то вошли.
Суворов облизнул пересохшие губы. Допустим, что это были они.
А кто же еще? Дети больше всего страдают от этих существ. Твари изводят их, используя для этого самых близких им людей. Суворов вспомнил холод, обжигающий его руки, когда он держал младенца. Он почувствовал как волосы на руках встали дыбом. Глядя на живого мальчика, Суворов осознал как рано и страшно оборвалась жизнь того ребенка и насколько близок был Егор к схожей с ним судьбе.
«Бабка забрала их».
Значит к тому моменту, когда он вернулся домой, твари исчезли.
- Когда ночью, я вызвал полицию, они еще оставались в твоей квартире?
- Нет. Они ушли.
- Значит и сейчас их там быть не может, - сказал Сергей, поднимаясь с дивана.
Мальчик сделал шаг назад, снизу вверх глядя на высокого мужчину. Суворов вышел из комнаты. Егору стало обидно, он подумал: Суворов не поверил ему. Взрослые не воспринимают детскую болтовню всерьез и ему пришлось приложить усилие, что бы не расплакаться снова. Не хотелось, что бы Суворов принял его за плаксу. Наверняка он и так считает его лгуном. Но он действительно видел маленьких человечков, похожих на детей. Егор вспомнил сказку, которую ему читала мама, «Волшебник изумрудного города», а именно живунов. Добродушных маленьких человечков, которые постоянно что живали. А еще на шляпах у них были бубенчики. Так вот человечки, появившиеся у него дома, были их абсолютными противоположностями. Они с хрустом пережевывали, что то, по звуку похожее на зачерствевший сухарь, при этом звонко чавкая, и похрюкивая от удовольствия. Время от времени, в полумраке, Егор различал мерзкие улыбочки на их лицах, обращенные к нему, которые сменялись оскалом, оголяя зубы и набитые рты. И тогда темно красная жидкость тонкими струйками стекала по их подбородкам. Он сидел на своей кровати, завернувшись в одеяло, наблюдая, как они слоняются по комнатам, воображая себя хозяевами. Несмотря на то, что человечки не подходили близко к нему, Егор мог почувствовать запах исходящий от них. Запах испортившегося куска мяса, который мама однажды достала из холодильника. Представляя их сейчас, Егор чувствовал, что его ладошки снова стали мокрыми. То была долгая и страшная ночь, а с наступлением утреннего света они исчезли. Только тогда Егор уснул, и проспал, наверное, до самого обеда, потому что проснулся он с жутко голодным. Он доел кусочек белого хлеба, но когда мама не появилась, а сумерки очень скоро снова сгустились в комнатах, Егор, завернувшись в одеяло, уселся у входной двери. Безопаснее всего, он чувствовал себя в собственной кровати, но, вдруг, пока он будет там, мама вернется и они схватят ее. Он первым должен увидеть ее и предупредить. Так он долго сидел на полу, под дверью. Но измученный и голодный, укутанный в теплое уютное одеяло, его тянуло в сон и низко уронив голову он задремал. В какой то момент, в сон просочилось уже знакомое мерзкое, чавканье, то приближающееся, то удаляющееся от него.. Приближающееся, удаляющееся. Приближающееся, приближающееся…
Проснулся Егор в абсолютном безмолвии. С начала он не понял, где находится. Позже его удивила тишина. Тишина – признак отсутствия людей. Знак одиночества. В ту секунду, ребенок решил, что мама ни когда не вернется, положение в котором он оказался застыло во времени и будет длится вечно. Тогда он начал стучать в дверь, надеясь, что кто-нибудь окажется в этом тихом мире помимо него, и откроет дверь.
Когда мать Егора нашлась, Олег принес Суворову ключи от их квартиры. Не смотря на все уговоры Сергея, мальчик отказался идти с ним за вещами. Егор еще раз рассказал ему об опасности, и, сказав очень серьезным голосом: «я вас предупредил», сел на диван. Егор сложил руки на груди, всем своим видом показывая: «я сделал все, что мог, и если с вами что то произойдет, то я не виноват». Но когда Суворов сорвал пломбу с двери, а потом открыл дверь, то услышал аккуратные шаги за спиной и понял, что Егор наблюдает за ним. Дальше коридора ему проходить не было необходимости. Вся нужная одежда, для зимних прогулок висела на крючке в коридоре. Суворов взял с пола зимние сапожки, с крючка теплые штаны и куртку, в рукав которой были убраны шарф и шапка, вязанный темно-синий свитер с белыми оленями, лежавший на галошнице. Потом, прошел мимо Егора, словно не замечая его. Мальчик проводил Сергея удивленным взглядом. Освободив руки, Суворов вернулся к квартире Егора, что бы закрыть дверь.
- Ну что там?
- Ни чего, - ответил Сергей, поворачивая ключ в двери.
У Егора мелькнула мысль, а что если Сергей видел кого-то, но не говорит? А вдруг родители, да все взрослые видят и знают о монстрах, и просто делают вид, будто их не существует, что бы не расстраивать детей?
- Совсем ни кого? – не доверчиво уточнил мальчик.
- Совсем ни кого. Иди в квартиру. Здесь холодно, - сказал Суворов. Проходя мимо мальчика, он взъерошил его волосы и улыбнулся. Суворов удивился собственному жесту. А Егор улыбнулся в ответ.
Больница, где находилась мать Егора, располагалась не далеко. От дома Суворова к ней можно было проехать по двум улицам, пересекающимся улицам, или пройти напрямик через парк.
Ночью прошел снегопад. На улице слегла, потеплело, снег медленно кружился в воздухе. Сумерки не торопясь опускались на город и Суворов решил пройти с Егором сквозь парк. Наверное, люди, встречавшиеся по дороге, думали о мужчине, идущим за руку с мальчиком, что это отец и сын. Сам Суворов чувствовал себя крайне не уютно, в роли няньки, но, тем не менее, ему нравилось общаться с Егором. Держа маленькую ручку мальчика в своей ладони, Сергей подумал, что его, не родившемуся ребенку, сейчас могло быть уже за двадцать. Суворов вполне мог быть дедом! Такие размышления, казались, совершенно не применимы к реальности. Можно на секунду примерить роль родителя, но он знал всегда, что ни когда не станет мужем и отцом. Да, он пробовал быть мужем, не получилось. Честно говоря, он и не старался. В детстве и в юности, он не думал, что однажды может стать отцом. Как близорукий человек не задумывается о том, что однажды сможет видеть четко, он просто знает – этого не будет. Как невысокий взрослый, знает, что больше не вырастит и на миллиметр. Таким же простым и очевидным фактом было для Суворова его одиночество. Это решилось как то само собой, без его участия, на ином, высшем уровне. Черт, Суворов родился, заочно приняв такую реальность, как и то, что он ни когда не был, чьим-то ребенком. От мысли о сиротливости стало тоскливо и стыдно. Бабушка, взявшая воспитание внука в свои руки, безусловно любила его, и если бы его спросили тогда, счастлив ли он, то не задумываясь он ответил - да. Но сейчас, будучи взрослым, Суворов отчетливо понимал, как сильно не хватало ему - ребенку присутствия, участия настоящих родителей. И понимание это оставляло гигантскую пустоту в сердце.
В темно синих сумерках чернели силуэты деревьев. Включались фонари, освещающие центральную дорогу, площадку у сцены, где в праздники проходили концерты и детская площадка, находящаяся неподалеку от центрального входа в парк. Миновав освещенную часть парка, Суворов и Егор свернули на безлюдную дорогу. Большая и маленькая тени ныряли между застывшими деревьями, погружающимися в ночной мрак. Перед глазами предстала движущаяся картинка из страшной сказки. Сейчас послышится странный звук или истошный стон. Деревья в любой момент могут начать двигаться, запутывая путь, превращая безлюдный участок парка в бесконечный дремучий лес. Над их головами пронесется ведьма или любое другое страшное, мифическое существо, жаждущая попробовать твою кровь на вкус. А может быть все более прозаично, и маленький мальчик, идущий по дороге с мало знакомым человеком в большой опасности, потому что этот мужчина окажется сумасшедшим, сбежавшим из психиатрической больницы. Суворову стало не приятно от последней мысли. Он посмотрел на Егора загребающего ногами пушистый снег и ускорил шаг.
Они приближались к окраине парка, до выхода оставалось минут пять ходьбы. Суворов посмотрел на Егора:
- Не замерз?
- Нет, - ответил мальчик и улыбнулся.
Ощущение такое, будто в лицо ударила горячая волна воздуха. Улыбающийся рот мальчика потек, словно его лицо было из воска. Уродливая гримаса, оголила ряды зубов. Темные складки кожи нависли одна над другой. Суворов остановился, все еще держа мальчика за руку. Он услышал то ли стон то ли смех, доносящийся из горла существа. Суворов хотел вырвать руку из цепких пальчиков, но оно крепко удерживало его. Суворов не видел в темноте, как глазки лукаво щурились, но заметил как кожа под ними провисла, нижние веки сползли и находились на уровне носа. Нет! Не носа, а свиного рыльца.
«Это бес!» пронеслось в голове Суворова.
«Надо его убить».
Во рту пересохло. Сергей выдернул руку и собирался свернуть бесу шею, когда услышал голос Егора:
- Дядя Сережа, что с вами?
Лицо ребенка стало прежним.
- Почему мы остановились? – в детском голосе не было страха, только любопытство.
Суворов хотел ответить, но так и застыл с полуоткрытым ртом.
Егор смотрел на него, протягивая руку:
- Ну, пойдем же, а то мама ждет.
Не сразу, но Сергей дал руку Егору. Обычная детская рука. Обычного ребенка.
«Кажется самые суеверные на земле люди - это врачи», подумала Рита, когда, каталку, на которой ее перевозили в терапевтическое отделение из реанимации, повернули так, что бы ее провозили через дверной проем головой вперед. Она попыталась вспомнить еще какую-нибудь больничную примету, но кроме приметы о забытых вещах, вспомнить не смогла.
Однотонные больничные стены проплывали перед ее глазами. Одно из колес каталки скрипело каждый раз, как только делало очередной круг. На секунду Рита задумалась о цикличности жизни и о том, как внезапно выпала из собственного, привычного уклада. Не давала покоя мысль: «почему я»? Но ответа не находилось, слезы снова стояли в глазах, вызывая у нее, не что иное как чувство отвращения к себе. «Не смей жалеть себя», приказала она, «могло быть и хуже». Ей не терпелось увидеть сына, прикоснуться к нему, услышать голос. Ей необходимо быть сильной, потому что надеяться не на кого. Есть только она и Егор.
В бледно бежевой палате было холодно и пусто. Санитары помогли Рите перебраться на кровать, и укрыться одеялом. Потом они вышли, увезя с собой каталку. Помимо ее кровати в палате находилась еще одна, но она была не застелена, а на тумбочке отсутствовали вещи. «Как хорошо, что в палате только я одна», подумала Рита и разрыдалась. Подумалось, что даже вещи первой необходимости ей не кому принести.
За окном сгущались сумерки. Близилось время посещения. Риту предупредили, что сегодня к ней приведут сына. Будет очень плохо, если он увидит ее распухшее от слез лицо. Ему перенести сложившуюся ситуацию гораздо тяжелее, чем ей. Ей сказали, что за сыном пока присмотрит сосед. Это их участковый, кажется его зовут Сергей. Но по его виду не скажешь, что он сможет ухаживать за ребенком. Чем он кормит его? Как будет мыть? Что оденет на улицу? А вдруг он забудет о нем? Егору нельзя смотреть много мультфильмов. Ему нужно читать перед сном. Каждый вечер. Он любит логические задания, а еще рисовать. А смена белья? У него аллергия на апельсины. Все эти тревожные мысли вихрем кружились в голове, и Рита понимала, что сильнее накручивает себя. Сейчас они придут, и она обо всем расскажет Сергею. В конце концов, нужно не забыть поблагодарить его. Еще не известно, где она искала сына, если бы Сергей не приютил его.
А между тем за окном совсем стемнело. Не знакомые, чужие тени наполнили палату. Густые, холодные оттенки синего растеклись по больничным стенам. Рита закрыла глаза, думая о людях, окна квартир которых виднелись из палаты. Вид чужих, освещенных окон наводил тоску.
Рита вздрогнула, когда свет в палате внезапно вспыхнул. Пришла медсестра делать укол. Она попросила повернуться на бок. Рита медленно повернулась к стене. Движение тут же отозвалось болью по всему телу. Медсестра скинула с нее одеяло, коснувшись до Риты ледяной рукой. Унижение. Под одеялом она все еще была совершенно голой. На мгновение запахло спиртом. Краем глаза она посмотрела на место, куда медсестра собиралась колоть и увидела огромный синяк на левой стороне поясницы. До этого момента ей не приходило в голову осмотреть свое тело. Она только ощущала себя жутко похудевшей за эти несколько дней. От укола Рита вздрогнула. Тяжелый шлепок и сковывающая боль.
- Здесь и колоть то не куда, - не довольно пробормотала упитанная медсестра. Потом небрежно накинула на нее одеяло и собиралась выйти.
- А можно мне какую-нибудь рубашку? Ко мне сейчас сын придет. Он испугается.
- Детей не пускают, - ответила женщина, остановившись в дверном проеме.
- Врач сам мне сказал.
- Принесу сейчас.
Почему то Рита решила, что медсестра не вернется, но на удивление, она очень скоро принесла накрахмаленную безразмерную рубаху, и даже помогла надеть ее.
А потом минуты потянулись невероятно долго. Рита лежала, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре, ожидая услышать, такой привычный и любимый для слуха голос сына. После разлуки, она волновалась перед встречей с ним. Такое волнение было в первый школьный день. Так она волновалась в день первого свидания, и перед первым поцелуем. Но те события, не шли ни в какое сравнение со встречей с сыном. Кроме того, Рите не хватало его физически. Руки скучали по нему, ощущать его в объятиях было необходимостью. Она носила его под сердцем, не спускала с рук первые месяцы жизни, и теперь даже временное расставание казалось пыткой. Ей вспомнился первый день после родов, осознание первого расставания - она перестала ощущать шевеление в нутрии себя. Отсутствие ребенка внутри казалось необычным. Несмотря на ожидание встречи, желание увидеть своего ребенка, Рита переживала их разделение. Возможно, думать так было эгоистично, не правильно, но он все еще оставался ее частью.
- Я боюсь.
Его темно-серые стеклянные глаза, вглядывались в Суворова. Слезы вдруг просохли. Не было ни чего странно, что ребенок боялся возвращаться в квартиру, где провел в одиночестве почти два дня.
- Я же буду с тобой, тебе не придется возвращаться туда одному.
Между двумя мрачными силуэтами повисла пауза. Его прервал глухой женский голос, а следом детская неразборчивая речь и плачь.
Мальчик вздрогнул и несколько раз подряд моргнул.
- А вдруг там кто то есть?
- Кто там может быть?
- Чужие дети.
- В смысле? Соседские дети? – Суворов сказал первое, что пришло голову, и он всем сердцем надеялся, что именно их имел в виду Егор.
- Нет. Чужие дети.
Егор по особенному протянул слово «чужие».
- Они ходили по комнатам в первую ночь.
- За чем ты открыл им?
- Я не открывал. Они сами как то вошли.
Суворов облизнул пересохшие губы. Допустим, что это были они.
А кто же еще? Дети больше всего страдают от этих существ. Твари изводят их, используя для этого самых близких им людей. Суворов вспомнил холод, обжигающий его руки, когда он держал младенца. Он почувствовал как волосы на руках встали дыбом. Глядя на живого мальчика, Суворов осознал как рано и страшно оборвалась жизнь того ребенка и насколько близок был Егор к схожей с ним судьбе.
«Бабка забрала их».
Значит к тому моменту, когда он вернулся домой, твари исчезли.
- Когда ночью, я вызвал полицию, они еще оставались в твоей квартире?
- Нет. Они ушли.
- Значит и сейчас их там быть не может, - сказал Сергей, поднимаясь с дивана.
Мальчик сделал шаг назад, снизу вверх глядя на высокого мужчину. Суворов вышел из комнаты. Егору стало обидно, он подумал: Суворов не поверил ему. Взрослые не воспринимают детскую болтовню всерьез и ему пришлось приложить усилие, что бы не расплакаться снова. Не хотелось, что бы Суворов принял его за плаксу. Наверняка он и так считает его лгуном. Но он действительно видел маленьких человечков, похожих на детей. Егор вспомнил сказку, которую ему читала мама, «Волшебник изумрудного города», а именно живунов. Добродушных маленьких человечков, которые постоянно что живали. А еще на шляпах у них были бубенчики. Так вот человечки, появившиеся у него дома, были их абсолютными противоположностями. Они с хрустом пережевывали, что то, по звуку похожее на зачерствевший сухарь, при этом звонко чавкая, и похрюкивая от удовольствия. Время от времени, в полумраке, Егор различал мерзкие улыбочки на их лицах, обращенные к нему, которые сменялись оскалом, оголяя зубы и набитые рты. И тогда темно красная жидкость тонкими струйками стекала по их подбородкам. Он сидел на своей кровати, завернувшись в одеяло, наблюдая, как они слоняются по комнатам, воображая себя хозяевами. Несмотря на то, что человечки не подходили близко к нему, Егор мог почувствовать запах исходящий от них. Запах испортившегося куска мяса, который мама однажды достала из холодильника. Представляя их сейчас, Егор чувствовал, что его ладошки снова стали мокрыми. То была долгая и страшная ночь, а с наступлением утреннего света они исчезли. Только тогда Егор уснул, и проспал, наверное, до самого обеда, потому что проснулся он с жутко голодным. Он доел кусочек белого хлеба, но когда мама не появилась, а сумерки очень скоро снова сгустились в комнатах, Егор, завернувшись в одеяло, уселся у входной двери. Безопаснее всего, он чувствовал себя в собственной кровати, но, вдруг, пока он будет там, мама вернется и они схватят ее. Он первым должен увидеть ее и предупредить. Так он долго сидел на полу, под дверью. Но измученный и голодный, укутанный в теплое уютное одеяло, его тянуло в сон и низко уронив голову он задремал. В какой то момент, в сон просочилось уже знакомое мерзкое, чавканье, то приближающееся, то удаляющееся от него.. Приближающееся, удаляющееся. Приближающееся, приближающееся…
Проснулся Егор в абсолютном безмолвии. С начала он не понял, где находится. Позже его удивила тишина. Тишина – признак отсутствия людей. Знак одиночества. В ту секунду, ребенок решил, что мама ни когда не вернется, положение в котором он оказался застыло во времени и будет длится вечно. Тогда он начал стучать в дверь, надеясь, что кто-нибудь окажется в этом тихом мире помимо него, и откроет дверь.
Когда мать Егора нашлась, Олег принес Суворову ключи от их квартиры. Не смотря на все уговоры Сергея, мальчик отказался идти с ним за вещами. Егор еще раз рассказал ему об опасности, и, сказав очень серьезным голосом: «я вас предупредил», сел на диван. Егор сложил руки на груди, всем своим видом показывая: «я сделал все, что мог, и если с вами что то произойдет, то я не виноват». Но когда Суворов сорвал пломбу с двери, а потом открыл дверь, то услышал аккуратные шаги за спиной и понял, что Егор наблюдает за ним. Дальше коридора ему проходить не было необходимости. Вся нужная одежда, для зимних прогулок висела на крючке в коридоре. Суворов взял с пола зимние сапожки, с крючка теплые штаны и куртку, в рукав которой были убраны шарф и шапка, вязанный темно-синий свитер с белыми оленями, лежавший на галошнице. Потом, прошел мимо Егора, словно не замечая его. Мальчик проводил Сергея удивленным взглядом. Освободив руки, Суворов вернулся к квартире Егора, что бы закрыть дверь.
- Ну что там?
- Ни чего, - ответил Сергей, поворачивая ключ в двери.
У Егора мелькнула мысль, а что если Сергей видел кого-то, но не говорит? А вдруг родители, да все взрослые видят и знают о монстрах, и просто делают вид, будто их не существует, что бы не расстраивать детей?
- Совсем ни кого? – не доверчиво уточнил мальчик.
- Совсем ни кого. Иди в квартиру. Здесь холодно, - сказал Суворов. Проходя мимо мальчика, он взъерошил его волосы и улыбнулся. Суворов удивился собственному жесту. А Егор улыбнулся в ответ.
Больница, где находилась мать Егора, располагалась не далеко. От дома Суворова к ней можно было проехать по двум улицам, пересекающимся улицам, или пройти напрямик через парк.
Ночью прошел снегопад. На улице слегла, потеплело, снег медленно кружился в воздухе. Сумерки не торопясь опускались на город и Суворов решил пройти с Егором сквозь парк. Наверное, люди, встречавшиеся по дороге, думали о мужчине, идущим за руку с мальчиком, что это отец и сын. Сам Суворов чувствовал себя крайне не уютно, в роли няньки, но, тем не менее, ему нравилось общаться с Егором. Держа маленькую ручку мальчика в своей ладони, Сергей подумал, что его, не родившемуся ребенку, сейчас могло быть уже за двадцать. Суворов вполне мог быть дедом! Такие размышления, казались, совершенно не применимы к реальности. Можно на секунду примерить роль родителя, но он знал всегда, что ни когда не станет мужем и отцом. Да, он пробовал быть мужем, не получилось. Честно говоря, он и не старался. В детстве и в юности, он не думал, что однажды может стать отцом. Как близорукий человек не задумывается о том, что однажды сможет видеть четко, он просто знает – этого не будет. Как невысокий взрослый, знает, что больше не вырастит и на миллиметр. Таким же простым и очевидным фактом было для Суворова его одиночество. Это решилось как то само собой, без его участия, на ином, высшем уровне. Черт, Суворов родился, заочно приняв такую реальность, как и то, что он ни когда не был, чьим-то ребенком. От мысли о сиротливости стало тоскливо и стыдно. Бабушка, взявшая воспитание внука в свои руки, безусловно любила его, и если бы его спросили тогда, счастлив ли он, то не задумываясь он ответил - да. Но сейчас, будучи взрослым, Суворов отчетливо понимал, как сильно не хватало ему - ребенку присутствия, участия настоящих родителей. И понимание это оставляло гигантскую пустоту в сердце.
В темно синих сумерках чернели силуэты деревьев. Включались фонари, освещающие центральную дорогу, площадку у сцены, где в праздники проходили концерты и детская площадка, находящаяся неподалеку от центрального входа в парк. Миновав освещенную часть парка, Суворов и Егор свернули на безлюдную дорогу. Большая и маленькая тени ныряли между застывшими деревьями, погружающимися в ночной мрак. Перед глазами предстала движущаяся картинка из страшной сказки. Сейчас послышится странный звук или истошный стон. Деревья в любой момент могут начать двигаться, запутывая путь, превращая безлюдный участок парка в бесконечный дремучий лес. Над их головами пронесется ведьма или любое другое страшное, мифическое существо, жаждущая попробовать твою кровь на вкус. А может быть все более прозаично, и маленький мальчик, идущий по дороге с мало знакомым человеком в большой опасности, потому что этот мужчина окажется сумасшедшим, сбежавшим из психиатрической больницы. Суворову стало не приятно от последней мысли. Он посмотрел на Егора загребающего ногами пушистый снег и ускорил шаг.
Они приближались к окраине парка, до выхода оставалось минут пять ходьбы. Суворов посмотрел на Егора:
- Не замерз?
- Нет, - ответил мальчик и улыбнулся.
Ощущение такое, будто в лицо ударила горячая волна воздуха. Улыбающийся рот мальчика потек, словно его лицо было из воска. Уродливая гримаса, оголила ряды зубов. Темные складки кожи нависли одна над другой. Суворов остановился, все еще держа мальчика за руку. Он услышал то ли стон то ли смех, доносящийся из горла существа. Суворов хотел вырвать руку из цепких пальчиков, но оно крепко удерживало его. Суворов не видел в темноте, как глазки лукаво щурились, но заметил как кожа под ними провисла, нижние веки сползли и находились на уровне носа. Нет! Не носа, а свиного рыльца.
«Это бес!» пронеслось в голове Суворова.
«Надо его убить».
Во рту пересохло. Сергей выдернул руку и собирался свернуть бесу шею, когда услышал голос Егора:
- Дядя Сережа, что с вами?
Лицо ребенка стало прежним.
- Почему мы остановились? – в детском голосе не было страха, только любопытство.
Суворов хотел ответить, но так и застыл с полуоткрытым ртом.
Егор смотрел на него, протягивая руку:
- Ну, пойдем же, а то мама ждет.
Не сразу, но Сергей дал руку Егору. Обычная детская рука. Обычного ребенка.
«Кажется самые суеверные на земле люди - это врачи», подумала Рита, когда, каталку, на которой ее перевозили в терапевтическое отделение из реанимации, повернули так, что бы ее провозили через дверной проем головой вперед. Она попыталась вспомнить еще какую-нибудь больничную примету, но кроме приметы о забытых вещах, вспомнить не смогла.
Однотонные больничные стены проплывали перед ее глазами. Одно из колес каталки скрипело каждый раз, как только делало очередной круг. На секунду Рита задумалась о цикличности жизни и о том, как внезапно выпала из собственного, привычного уклада. Не давала покоя мысль: «почему я»? Но ответа не находилось, слезы снова стояли в глазах, вызывая у нее, не что иное как чувство отвращения к себе. «Не смей жалеть себя», приказала она, «могло быть и хуже». Ей не терпелось увидеть сына, прикоснуться к нему, услышать голос. Ей необходимо быть сильной, потому что надеяться не на кого. Есть только она и Егор.
В бледно бежевой палате было холодно и пусто. Санитары помогли Рите перебраться на кровать, и укрыться одеялом. Потом они вышли, увезя с собой каталку. Помимо ее кровати в палате находилась еще одна, но она была не застелена, а на тумбочке отсутствовали вещи. «Как хорошо, что в палате только я одна», подумала Рита и разрыдалась. Подумалось, что даже вещи первой необходимости ей не кому принести.
За окном сгущались сумерки. Близилось время посещения. Риту предупредили, что сегодня к ней приведут сына. Будет очень плохо, если он увидит ее распухшее от слез лицо. Ему перенести сложившуюся ситуацию гораздо тяжелее, чем ей. Ей сказали, что за сыном пока присмотрит сосед. Это их участковый, кажется его зовут Сергей. Но по его виду не скажешь, что он сможет ухаживать за ребенком. Чем он кормит его? Как будет мыть? Что оденет на улицу? А вдруг он забудет о нем? Егору нельзя смотреть много мультфильмов. Ему нужно читать перед сном. Каждый вечер. Он любит логические задания, а еще рисовать. А смена белья? У него аллергия на апельсины. Все эти тревожные мысли вихрем кружились в голове, и Рита понимала, что сильнее накручивает себя. Сейчас они придут, и она обо всем расскажет Сергею. В конце концов, нужно не забыть поблагодарить его. Еще не известно, где она искала сына, если бы Сергей не приютил его.
А между тем за окном совсем стемнело. Не знакомые, чужие тени наполнили палату. Густые, холодные оттенки синего растеклись по больничным стенам. Рита закрыла глаза, думая о людях, окна квартир которых виднелись из палаты. Вид чужих, освещенных окон наводил тоску.
Рита вздрогнула, когда свет в палате внезапно вспыхнул. Пришла медсестра делать укол. Она попросила повернуться на бок. Рита медленно повернулась к стене. Движение тут же отозвалось болью по всему телу. Медсестра скинула с нее одеяло, коснувшись до Риты ледяной рукой. Унижение. Под одеялом она все еще была совершенно голой. На мгновение запахло спиртом. Краем глаза она посмотрела на место, куда медсестра собиралась колоть и увидела огромный синяк на левой стороне поясницы. До этого момента ей не приходило в голову осмотреть свое тело. Она только ощущала себя жутко похудевшей за эти несколько дней. От укола Рита вздрогнула. Тяжелый шлепок и сковывающая боль.
- Здесь и колоть то не куда, - не довольно пробормотала упитанная медсестра. Потом небрежно накинула на нее одеяло и собиралась выйти.
- А можно мне какую-нибудь рубашку? Ко мне сейчас сын придет. Он испугается.
- Детей не пускают, - ответила женщина, остановившись в дверном проеме.
- Врач сам мне сказал.
- Принесу сейчас.
Почему то Рита решила, что медсестра не вернется, но на удивление, она очень скоро принесла накрахмаленную безразмерную рубаху, и даже помогла надеть ее.
А потом минуты потянулись невероятно долго. Рита лежала, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре, ожидая услышать, такой привычный и любимый для слуха голос сына. После разлуки, она волновалась перед встречей с ним. Такое волнение было в первый школьный день. Так она волновалась в день первого свидания, и перед первым поцелуем. Но те события, не шли ни в какое сравнение со встречей с сыном. Кроме того, Рите не хватало его физически. Руки скучали по нему, ощущать его в объятиях было необходимостью. Она носила его под сердцем, не спускала с рук первые месяцы жизни, и теперь даже временное расставание казалось пыткой. Ей вспомнился первый день после родов, осознание первого расставания - она перестала ощущать шевеление в нутрии себя. Отсутствие ребенка внутри казалось необычным. Несмотря на ожидание встречи, желание увидеть своего ребенка, Рита переживала их разделение. Возможно, думать так было эгоистично, не правильно, но он все еще оставался ее частью.
