– Слышал, слышал… – Похлопал по скамье рядом с собой. – Проходи, Гемина. Ничего не бойся. В доме мельника Джока тебя никто не обидит.
– Я глянула на грязные носки своих ботинок, на чёрные от лунки ногтей и виновато вздохнула.
– Мне бы умыться с дороги…
– Конечно, деточка! – ахнула Элспет. – Я провожу. Джок, позови Морну. Пусть на стол накроет.
Мы с Элспет вышли на улицу. Собаки было ткнулись к нам, но самый шустрый пёс быстро получил цветастым передником по морде и, обиженно понурившись, куда-то убрёл. А мы пересекли широкий двор и вошли в просторную баньку.
– Вода не горячая, но полностью остыть не могла, – суетливо заглядывая в тёмные углы, рассказывала Элспет. – Ручники чистые тут. Здесь одежда моего младшего сына – тебе как раз в пору будет. Умывайся, вытирайся и приходи в дом. Без тебя ужинать не начнём.
– Но…
– И собак не бойся. Они только выглядят грозно, а на самом деле добряки и трусы.
– Спасибо, – прошептала я и сглотнула внезапно подкативший к горлу ком.
Бхимои – небольшое животное, напоминающее большую белку. Обитает только в Живых степях. Охотятся на этих животных преимущественно из-за ценного мягкого, словно бархат, меха. Впрочем мясо этих грызунов тоже имеет высокую цену из-за своих диетических свойств.
Ира Кану – философ, мудрец, автор трактатов о «Красоте и силе Живой магии», «Русалки среди нас» и «Когда совесть молчит».
Фут – мера длинны, равная примерно тридцати с половиной сантиметрам
На бога надейся, а сам не плошай.
Народная мудрость.
В Смолмилле я прожила без малого две недели.
Сначала мы ждали погони из монастыря за Южным бором, и никакие мои заверения в стиле «если бы хотели, то уже догнали бы», не помогали. (Само собой, после того, как камень истины был зачехлён, я никому не говорила о том, откуда и по каким причинам я сбежала. Да и какая разница, где именно находился мой монастырь?).
На третий день, когда даже Элспет поняла, что никакой погони опасаться не стоит, а Элспет в этой шумной семье была самой осторожной.
Конечно, не все жители деревеньки были родственниками по крови, но в отношении друг друга они совершали такие поступки и проявляли такое уважение и заботу, какие в нынешние времена не в каждой семье встретишь. И что самое удивительное, они легко и без раздумий приняли меня в свои ряды, поэтому даже когда Элспет была вынуждена признать, что погони опасаться не стоит, не торопились меня отпускать.
– Ну, куда ты пойдёшь, Кроха? – беззлобно ворчал Джок, когда я пыталась заговорить о том, что пора бы мне и честь знать. – Здесь же до ближайшего города, где есть не то что железная дорога, так хотя бы почтовый дилижанс, двадцать миль. А то и больше.
Я грустно соглашалась, что двадцать миль это немало, но я преодолевала и более длительные расстояния.
– Пустое! – махал рукой мельник. – Спешить тебе некуда. Пока у нас поживёшь, может, хоть мяса на костях нарастишь, а то ж на тебя без слёз смотреть невозможно. Шейка, как у воробья лапка…
– Джок!
– Всё, я сказал! Не зли папу Джока. Папа Джок в гневе страшен. Иди лучше Элспет с обедом помоги. На той неделе обозом в Бигтаун на ярмарку выдвигаемся. Тогда и поедешь. А то придумала… Пешком она пойдёт. Чтоб потом вся округа говорила, что в Смолмилле сирот обижают? Уволь…
Так и получилось, что первые две недели свободной жизни я провела в этой закрытой, фактически отрезанной от всего мира, на удивление дружелюбной деревушке.
Надо сказать, что без дела я не сидела. Очистила речку, крутившую мельничное колесо, подровняла берега. В колодцы вывела новые ключи, чтобы избавить местную воду от не самого приятного металлического привкуса. А на огромном пшеничном поле, которое от окраины деревни стелилось по обе стороны песчаного тракта до самого горизонта, я освободила целых две молнии, напитав ещё не больную, но уже уставшую землю силой и энергией. Ну и заодно доставив местной малышне немало радости, рассказав историю о том, что на конце радуги маленькие лепреконы с большими зелёными ушами прячут свои сокровища.
– Лепреконы?
– А они сильно маленькие? Насколько маленькие? Как кот или как мышь?
– А говорить они умеют?
– Это что же, такие маленькие человечки?
– А волосы у них длинные? Я бы их расчёсывала и в косы заплетала…
– А я бы сшила им такие милые платьица…
– А я бы своему сделал маленький лук и стрелы, чтобы он на мышей охотился...
Стоит ли говорить, что охоту на лепреконов было решено замаскировать под поиски клада? Вооружившись лопатами, корзинами и мешками, дюжина детишек под моим чутким руководством отправилась прямо в лес. По официальной версии, искать откуда у радуги нога растёт.
Ясное дело, что ни лепреконов, ни их сокровищ мы не нашли, зато принесли в Смолвилл три мешка щавеля и два – заячьей капусты, корзину дикого зелёного лука, три корзины сморчков, а уж про лекарственные травы и корни я вообще молчу, ими мы деревню на год вперёд снабдили. Как оказалось, искать корни дягеля или бадана, гораздо интереснее, чем какого-то там оепрекона с зелёными ушами, пусть даже его и можно научить охотиться на мышей при помощи лука и стрел...
Вечером того дня все мамаши деревни пришли ко мне с благодарностью, мол никогда ещё их чада не засыпали на подлёте к кровати. Ну и за травки-былинки тоже поблагодарили, отдарившись в свою очередь обещанием пошить мне к отъезду такой дорожный костюм, в котором и в самом Сити показаться не зазорно.
Слушать о том, что мне ничего не надо и что я не ради этого всё затевала, конечно, никто не стал.
– Не обижай женщин, Кроха, – привычно проворчал пришедший на шум Джок.
– Но я ведь от чистого сердца помочь хотела!
– Так и они ведь тебе платье не из корысти шить станут…
Не из корысти, тут сложно было спорить, и я, в очередной раз махнув рукой, согласилась. А потом ещё раз махнула, и ещё раз… И как-то так получилось, что на ярмарку в Бигтаун я ехала с двумя кофрами и одним кожаным саквояжем, который мне справил местный кожевник, в модном платье, шляпке, сапожках и с полной уверенностью, что всё у меня будет хорошо.
Несомненно, эту уверенность основательно подогрело знание, что по приезду в Бигтаун мы с Джоком отправимся к бургомистру, чтобы выправить мне новые (украденные) документы. На имя племянницы мельника из Смолмилла – Вильгельмины Маккензи.
Верите? Я расплакалась, когда Джок рассказал о своём плане.
– Кроха, ты чего? – перепугался мельник.
– Джок… это для меня столько, столько… Я даже слов найти не могу!
– Да ё-моё! Нашла из-за чего реветь! Из-за какой-то бумажки…
Не из-за бумажки. Из-за имени, которое мне дал настоящий друг, бескорыстный и искренний. А я ведь уже и не мечтала, что когда-то получу его, своё пятое имя.
Маккензи.
Так что да, на ярмарку в Бигтаун я ехала не только с двумя кофрами и одним саквояжем, но и с новым именем, которое обещало принести мне удачу.
Городская ратуша, из которой бургомистр Бигтауна управлял своим городом, впечатлила меня не размерами и красотой фресок, а длиной очереди, напоминавшей огромную, злющую змею с шипящей головой и бесконечным хвостом.
– Что здесь делают все эти люди? – пробормотала я, испытывая непреодолимое желание спрятаться за спину пришедшего со мной Джока.
Именно ради встречи с бургомистром мы приехали на ярмарку на день раньше, никак не рассчитывая, что количество просителей заставит нас поселиться на центральной площади Бигтауна на неделю.
– Думаю, примерно то же самое, что и мы с тобой, – растерянно пробасил Джок, и тут же, противореча собственным словам обратился к переминающемуся с ноги на ноги муж ику, что стоял на полшага впереди нас:
– Эй, паря, а чегой-то тут все собрались, как на пожар?
Мужик глянул на нас с удивлением ив свою очередь поинтересовался:
– Вы что, с луны свалились? Какой пожар? За милостью Божьей стоим.
Джок глубокомысленно почесал бороду и покосился на меня, а я вспомнила старую поговорку о том, что о размере города судят по количеству живущих в нём юродивых.
– Разве не слышали? – продолжил допытываться местный дурачок. – Вот тетери…
– Отстань от них, Робсон, – потребовала от юродивого его соседка по очереди. – Это же мельник Маккензи. Он в Бигтауне редко бывает. Откуда ему знать?
И уже переведя взгляд на нас с Джоком, поведала, что на последней воскресной службе святой отец Бигтауна произнёс речь о том, что долг каждого милосердного человека протянуть руку помощи нуждающемуся. И что хорошо бы, что эта рука протягивалась на деле, а не только на словах. А то ведь можно ещё восемь лет говорить о любви к Господу нашему, но крыша в церкви от одних речей не починится.
Камень был брошен в огород бургомистра, и каждый, присутствовавший на воскресной проповеди горожанин прекрасно об этом знал. Само собой, что в связи с грядущими выборами глава города не мог оставить последнее слово за святым отцом и тут же, прямо на площади Всех Святых, произнёс перед толпой нарядных бигтаунцев своё Слово.
Витиевато и долго он рассказывал о том, сколько сил и энергии за восемь лет он отдал родному городу, напомнил о построенной больнице, о дорогах, о снижении налогов и о прочих не менее интересных вещах, в завершении своей речи, мимоходом обронив, что городская казна не бездонная бочка, но он, бургомистр, готов из личных средств оплатить ремонт церковной крыши. Он-то планировал потратить эти деньги на благотворительность и подарить каждому бигтаунцу по золотой монете к празднику, но раз такое дело…
Народ зароптал, явно выказывая своё отношение к тому, что их собираются лишить нечаянной, но от того не менее приятной дармовщины. Мол, ремонт церкви – это, вне всякого сомнения дело нужное и богоугодное, но святые угодники на то и угодники, чтобы терпеть. Чай, не облезнут.
Бургомистр говорил, взобравшись на подножие Чумного столба, и, стоя лицом к церковному входу не мог не видеть, что святой отец вышел из храма, чтобы послушать речь своего вечного противника. А потому как только прихожане начали недовольно закипать, грозясь обратиться в бурливую волну народного гнева, воззвал своих овец встать на колени и помолиться о милости божьей. Мол, раз бургомистр готов отдать свои собственные средства на ремонт крыши, Бог не окажется глухим к мольбам и ниспошлёт своим верным слугам милость.
В самом крайнем случае, поможет им вспомнить о смирении.
Бигтаунцы на колени вставать не спешили, понимая, что дело всё сильнее начинает пахнуть ремонтом, а не раздачей пряников к празднику. А святой отец тем временем возвёл очи долу и провозгласил:
– Братья и сёстры, помолимся о милости божьей!..
– И тут небо раскрасила радуга невиданной красоты, – перейдя на восторженный шёпот, произнесла горожанка.
– Радуга? – подозрительно сощурилась я, но рассказчица не обратила на меня внимания и продолжила:
– Хотя с утра небо было чистое-чистое и на землю не упало ни капли дождя. Земля у основания Чумного столба дрогнула, пошла рябью, а потом в образовавшейся трещине все увидели сундук, до краёв наполненный золотыми червонцами.
С бургомистром от радости чуть удар не случился.
Сначала от радости, а потом – от жадности, когда стало понятно, что найденное сокровище никак не получится забрать в казну. Мало того, сначала его надо будет раздать прихожанам – как и было сказано ранее, по одному золотому в руки – а потом выделить-таки необходимую сумму на ремонт церковной крыши.
– Ну и вот! – Словоохотливая женщина обвела рукой томящуюся в очереди толпу. – Третий день милость получаем, под подпись в приходской книге.
Джок присвистнул.
– Дела-а-а… – протянул он. – Тогда нам с Крохой лучше прийти завтра, когда бургомистр решит все дела с милостью. Что скажешь, Кроха?
Скажу, что радуга посреди ясного неба просто так не появляется. А ещё скажу, что готова поспорить на своё жемчужная ожерелье, что к этому сундуку с сокровищами приложила руки одна из русалок.
Зачем? Её заставили? Но Бигтаун эта такая глубокая провинция, так далеко от Сити, что слабо вериться, будто у кого-то из местной знати нашлось достаточно денег и связей, чтобы обзавестись таким недешёвым удовольствием, как личная русалка.
Может, он здесь проездом был? Тогда зачем помогать горожанам?.. Да и не верю я в альтруизм и человеческое бескорыстие.
– Скажите-ка, уважаемая, – не стала я отвечать Джоку, а обратилась к словоохотливой горожанке. – Господин бургомистр лично милость раздаёт?
– Да чтобы так! – фыркнула она. – Помощники его стараются, а сам он с начальником городской стражи из «Золотого кубка» не вылезает.
– С Браном Вордом что ли? – оживился Джок.
– Ну если за последнюю седмицу у нас не появился новый начальник стражи, то именно с ним...
Джок вдруг расплылся в очень довольной улыбке и подмигнул мне.
– А не пора ли нам подкрепиться?
– А?
– Да и горло не мешало бы промолчить. – Джок опустил свою лапищу мне на плечо, подталкивая в сторону от очереди. – Пойдём-ка, Кроха. Чужой милости мне не надо, а свою я у Святых угодников сам выпрошу, коли нужда прижмёт.
– Но документы…
– Обязательно тебе сделаем! И гораздо быстрее, чем ты думаешь. Идём, не бойся. А по пкти я расскажу тебе про моего покойного брата, папеньку твоего непутёвого. И про то как сильно ему – а стало быть и тебе – задолжал начальник стражи.
Джой Маккензи был старшим сыном единственного на всю округу мельника. Родился он в конце зимы. Такой слабый, что бабка-повитуха, помогавшая при родах, сразу предупредила молодую мать, что младенец скорее всего не выживет.
Мельника такой расклад не устраивал, и он обратился за помощью к болотной ведьме. Была она старой и страшной, как грех, и за свою помощь потребовала немало золота, да к тому в придачу заручилась клятвой, что мельник окажет её одну услугу, когда настанет надобность. Какой именно услугой он должен будет отплатить ведьме за жизнь своего первенца, ему, как водится, не сказали.
Так или иначе, но младенец выжил, и несмотря на то, что у мельника и его жены были и другие дети, навсегда остался у матери любимым сыном. Она его баловала нещадно, дрожала над ним, как над хрустальной вазой, оттого и вырос Джой Маккензи слабым, капризным и беспринципным говнюком.
– Уж прости, Кроха, но из песни слов не выкинешь. На мельнице он не работал, пшеницу в поле жать не ходил, лошадей не пас, да и по дому, считай, никогда ничего не делал.
Он вообще мало времени проводил в Смолмилле, предпочитая тихой деревне шумный город.
Игорного дома в те времена в Бигтауне ещё не было, а бы только карточный клуб, где собирались местные прожигатели жизни. Там Джой и познакомился с молодым и перспективным стражником Браном Вордом.
– Именно с ним мой брат пил в ночь своей смерти.
Вины будущего начальника стражи в смерти Маккензи-старшего не было. Они просто напились за игрой в карты, но когда порядком опьяневшему сыгу мельника взбрело в голову добираться до дома в метель, Бран Ворд не стал его останавливать. А Джой не смог найти извозчика и потащился в гостиницу пешком.
До конца не ясно, ограбили его ещё живым или уже после смерти. Может, и не сам он упал в ту канаву, где замёрз насмерть. Но Бран Ворд, который тогда едва успел стать первым бригадиром и был на хорошем счету у начальства, страх до чего перепугался. В ногах у родителей Джока валялся, руки им целовал, обещал искупить вину, чем только сможет, а просил лишь об одном: не называть его имени старому шерифу Карсону.
– Я глянула на грязные носки своих ботинок, на чёрные от лунки ногтей и виновато вздохнула.
– Мне бы умыться с дороги…
– Конечно, деточка! – ахнула Элспет. – Я провожу. Джок, позови Морну. Пусть на стол накроет.
Мы с Элспет вышли на улицу. Собаки было ткнулись к нам, но самый шустрый пёс быстро получил цветастым передником по морде и, обиженно понурившись, куда-то убрёл. А мы пересекли широкий двор и вошли в просторную баньку.
– Вода не горячая, но полностью остыть не могла, – суетливо заглядывая в тёмные углы, рассказывала Элспет. – Ручники чистые тут. Здесь одежда моего младшего сына – тебе как раз в пору будет. Умывайся, вытирайся и приходи в дом. Без тебя ужинать не начнём.
– Но…
– И собак не бойся. Они только выглядят грозно, а на самом деле добряки и трусы.
– Спасибо, – прошептала я и сглотнула внезапно подкативший к горлу ком.
Бхимои – небольшое животное, напоминающее большую белку. Обитает только в Живых степях. Охотятся на этих животных преимущественно из-за ценного мягкого, словно бархат, меха. Впрочем мясо этих грызунов тоже имеет высокую цену из-за своих диетических свойств.
Ира Кану – философ, мудрец, автор трактатов о «Красоте и силе Живой магии», «Русалки среди нас» и «Когда совесть молчит».
Фут – мера длинны, равная примерно тридцати с половиной сантиметрам
Глава четвёртая. О божьей милости и полезных связях
На бога надейся, а сам не плошай.
Народная мудрость.
В Смолмилле я прожила без малого две недели.
Сначала мы ждали погони из монастыря за Южным бором, и никакие мои заверения в стиле «если бы хотели, то уже догнали бы», не помогали. (Само собой, после того, как камень истины был зачехлён, я никому не говорила о том, откуда и по каким причинам я сбежала. Да и какая разница, где именно находился мой монастырь?).
На третий день, когда даже Элспет поняла, что никакой погони опасаться не стоит, а Элспет в этой шумной семье была самой осторожной.
Конечно, не все жители деревеньки были родственниками по крови, но в отношении друг друга они совершали такие поступки и проявляли такое уважение и заботу, какие в нынешние времена не в каждой семье встретишь. И что самое удивительное, они легко и без раздумий приняли меня в свои ряды, поэтому даже когда Элспет была вынуждена признать, что погони опасаться не стоит, не торопились меня отпускать.
– Ну, куда ты пойдёшь, Кроха? – беззлобно ворчал Джок, когда я пыталась заговорить о том, что пора бы мне и честь знать. – Здесь же до ближайшего города, где есть не то что железная дорога, так хотя бы почтовый дилижанс, двадцать миль. А то и больше.
Я грустно соглашалась, что двадцать миль это немало, но я преодолевала и более длительные расстояния.
– Пустое! – махал рукой мельник. – Спешить тебе некуда. Пока у нас поживёшь, может, хоть мяса на костях нарастишь, а то ж на тебя без слёз смотреть невозможно. Шейка, как у воробья лапка…
– Джок!
– Всё, я сказал! Не зли папу Джока. Папа Джок в гневе страшен. Иди лучше Элспет с обедом помоги. На той неделе обозом в Бигтаун на ярмарку выдвигаемся. Тогда и поедешь. А то придумала… Пешком она пойдёт. Чтоб потом вся округа говорила, что в Смолмилле сирот обижают? Уволь…
Так и получилось, что первые две недели свободной жизни я провела в этой закрытой, фактически отрезанной от всего мира, на удивление дружелюбной деревушке.
Надо сказать, что без дела я не сидела. Очистила речку, крутившую мельничное колесо, подровняла берега. В колодцы вывела новые ключи, чтобы избавить местную воду от не самого приятного металлического привкуса. А на огромном пшеничном поле, которое от окраины деревни стелилось по обе стороны песчаного тракта до самого горизонта, я освободила целых две молнии, напитав ещё не больную, но уже уставшую землю силой и энергией. Ну и заодно доставив местной малышне немало радости, рассказав историю о том, что на конце радуги маленькие лепреконы с большими зелёными ушами прячут свои сокровища.
– Лепреконы?
– А они сильно маленькие? Насколько маленькие? Как кот или как мышь?
– А говорить они умеют?
– Это что же, такие маленькие человечки?
– А волосы у них длинные? Я бы их расчёсывала и в косы заплетала…
– А я бы сшила им такие милые платьица…
– А я бы своему сделал маленький лук и стрелы, чтобы он на мышей охотился...
Стоит ли говорить, что охоту на лепреконов было решено замаскировать под поиски клада? Вооружившись лопатами, корзинами и мешками, дюжина детишек под моим чутким руководством отправилась прямо в лес. По официальной версии, искать откуда у радуги нога растёт.
Ясное дело, что ни лепреконов, ни их сокровищ мы не нашли, зато принесли в Смолвилл три мешка щавеля и два – заячьей капусты, корзину дикого зелёного лука, три корзины сморчков, а уж про лекарственные травы и корни я вообще молчу, ими мы деревню на год вперёд снабдили. Как оказалось, искать корни дягеля или бадана, гораздо интереснее, чем какого-то там оепрекона с зелёными ушами, пусть даже его и можно научить охотиться на мышей при помощи лука и стрел...
Вечером того дня все мамаши деревни пришли ко мне с благодарностью, мол никогда ещё их чада не засыпали на подлёте к кровати. Ну и за травки-былинки тоже поблагодарили, отдарившись в свою очередь обещанием пошить мне к отъезду такой дорожный костюм, в котором и в самом Сити показаться не зазорно.
Слушать о том, что мне ничего не надо и что я не ради этого всё затевала, конечно, никто не стал.
– Не обижай женщин, Кроха, – привычно проворчал пришедший на шум Джок.
– Но я ведь от чистого сердца помочь хотела!
– Так и они ведь тебе платье не из корысти шить станут…
Не из корысти, тут сложно было спорить, и я, в очередной раз махнув рукой, согласилась. А потом ещё раз махнула, и ещё раз… И как-то так получилось, что на ярмарку в Бигтаун я ехала с двумя кофрами и одним кожаным саквояжем, который мне справил местный кожевник, в модном платье, шляпке, сапожках и с полной уверенностью, что всё у меня будет хорошо.
Несомненно, эту уверенность основательно подогрело знание, что по приезду в Бигтаун мы с Джоком отправимся к бургомистру, чтобы выправить мне новые (украденные) документы. На имя племянницы мельника из Смолмилла – Вильгельмины Маккензи.
Верите? Я расплакалась, когда Джок рассказал о своём плане.
– Кроха, ты чего? – перепугался мельник.
– Джок… это для меня столько, столько… Я даже слов найти не могу!
– Да ё-моё! Нашла из-за чего реветь! Из-за какой-то бумажки…
Не из-за бумажки. Из-за имени, которое мне дал настоящий друг, бескорыстный и искренний. А я ведь уже и не мечтала, что когда-то получу его, своё пятое имя.
Маккензи.
Так что да, на ярмарку в Бигтаун я ехала не только с двумя кофрами и одним саквояжем, но и с новым именем, которое обещало принести мне удачу.
***
Городская ратуша, из которой бургомистр Бигтауна управлял своим городом, впечатлила меня не размерами и красотой фресок, а длиной очереди, напоминавшей огромную, злющую змею с шипящей головой и бесконечным хвостом.
– Что здесь делают все эти люди? – пробормотала я, испытывая непреодолимое желание спрятаться за спину пришедшего со мной Джока.
Именно ради встречи с бургомистром мы приехали на ярмарку на день раньше, никак не рассчитывая, что количество просителей заставит нас поселиться на центральной площади Бигтауна на неделю.
– Думаю, примерно то же самое, что и мы с тобой, – растерянно пробасил Джок, и тут же, противореча собственным словам обратился к переминающемуся с ноги на ноги муж ику, что стоял на полшага впереди нас:
– Эй, паря, а чегой-то тут все собрались, как на пожар?
Мужик глянул на нас с удивлением ив свою очередь поинтересовался:
– Вы что, с луны свалились? Какой пожар? За милостью Божьей стоим.
Джок глубокомысленно почесал бороду и покосился на меня, а я вспомнила старую поговорку о том, что о размере города судят по количеству живущих в нём юродивых.
– Разве не слышали? – продолжил допытываться местный дурачок. – Вот тетери…
– Отстань от них, Робсон, – потребовала от юродивого его соседка по очереди. – Это же мельник Маккензи. Он в Бигтауне редко бывает. Откуда ему знать?
И уже переведя взгляд на нас с Джоком, поведала, что на последней воскресной службе святой отец Бигтауна произнёс речь о том, что долг каждого милосердного человека протянуть руку помощи нуждающемуся. И что хорошо бы, что эта рука протягивалась на деле, а не только на словах. А то ведь можно ещё восемь лет говорить о любви к Господу нашему, но крыша в церкви от одних речей не починится.
Камень был брошен в огород бургомистра, и каждый, присутствовавший на воскресной проповеди горожанин прекрасно об этом знал. Само собой, что в связи с грядущими выборами глава города не мог оставить последнее слово за святым отцом и тут же, прямо на площади Всех Святых, произнёс перед толпой нарядных бигтаунцев своё Слово.
Витиевато и долго он рассказывал о том, сколько сил и энергии за восемь лет он отдал родному городу, напомнил о построенной больнице, о дорогах, о снижении налогов и о прочих не менее интересных вещах, в завершении своей речи, мимоходом обронив, что городская казна не бездонная бочка, но он, бургомистр, готов из личных средств оплатить ремонт церковной крыши. Он-то планировал потратить эти деньги на благотворительность и подарить каждому бигтаунцу по золотой монете к празднику, но раз такое дело…
Народ зароптал, явно выказывая своё отношение к тому, что их собираются лишить нечаянной, но от того не менее приятной дармовщины. Мол, ремонт церкви – это, вне всякого сомнения дело нужное и богоугодное, но святые угодники на то и угодники, чтобы терпеть. Чай, не облезнут.
Бургомистр говорил, взобравшись на подножие Чумного столба, и, стоя лицом к церковному входу не мог не видеть, что святой отец вышел из храма, чтобы послушать речь своего вечного противника. А потому как только прихожане начали недовольно закипать, грозясь обратиться в бурливую волну народного гнева, воззвал своих овец встать на колени и помолиться о милости божьей. Мол, раз бургомистр готов отдать свои собственные средства на ремонт крыши, Бог не окажется глухим к мольбам и ниспошлёт своим верным слугам милость.
В самом крайнем случае, поможет им вспомнить о смирении.
Бигтаунцы на колени вставать не спешили, понимая, что дело всё сильнее начинает пахнуть ремонтом, а не раздачей пряников к празднику. А святой отец тем временем возвёл очи долу и провозгласил:
– Братья и сёстры, помолимся о милости божьей!..
– И тут небо раскрасила радуга невиданной красоты, – перейдя на восторженный шёпот, произнесла горожанка.
– Радуга? – подозрительно сощурилась я, но рассказчица не обратила на меня внимания и продолжила:
– Хотя с утра небо было чистое-чистое и на землю не упало ни капли дождя. Земля у основания Чумного столба дрогнула, пошла рябью, а потом в образовавшейся трещине все увидели сундук, до краёв наполненный золотыми червонцами.
С бургомистром от радости чуть удар не случился.
Сначала от радости, а потом – от жадности, когда стало понятно, что найденное сокровище никак не получится забрать в казну. Мало того, сначала его надо будет раздать прихожанам – как и было сказано ранее, по одному золотому в руки – а потом выделить-таки необходимую сумму на ремонт церковной крыши.
– Ну и вот! – Словоохотливая женщина обвела рукой томящуюся в очереди толпу. – Третий день милость получаем, под подпись в приходской книге.
Джок присвистнул.
– Дела-а-а… – протянул он. – Тогда нам с Крохой лучше прийти завтра, когда бургомистр решит все дела с милостью. Что скажешь, Кроха?
Скажу, что радуга посреди ясного неба просто так не появляется. А ещё скажу, что готова поспорить на своё жемчужная ожерелье, что к этому сундуку с сокровищами приложила руки одна из русалок.
Зачем? Её заставили? Но Бигтаун эта такая глубокая провинция, так далеко от Сити, что слабо вериться, будто у кого-то из местной знати нашлось достаточно денег и связей, чтобы обзавестись таким недешёвым удовольствием, как личная русалка.
Может, он здесь проездом был? Тогда зачем помогать горожанам?.. Да и не верю я в альтруизм и человеческое бескорыстие.
– Скажите-ка, уважаемая, – не стала я отвечать Джоку, а обратилась к словоохотливой горожанке. – Господин бургомистр лично милость раздаёт?
– Да чтобы так! – фыркнула она. – Помощники его стараются, а сам он с начальником городской стражи из «Золотого кубка» не вылезает.
– С Браном Вордом что ли? – оживился Джок.
– Ну если за последнюю седмицу у нас не появился новый начальник стражи, то именно с ним...
Джок вдруг расплылся в очень довольной улыбке и подмигнул мне.
– А не пора ли нам подкрепиться?
– А?
– Да и горло не мешало бы промолчить. – Джок опустил свою лапищу мне на плечо, подталкивая в сторону от очереди. – Пойдём-ка, Кроха. Чужой милости мне не надо, а свою я у Святых угодников сам выпрошу, коли нужда прижмёт.
– Но документы…
– Обязательно тебе сделаем! И гораздо быстрее, чем ты думаешь. Идём, не бойся. А по пкти я расскажу тебе про моего покойного брата, папеньку твоего непутёвого. И про то как сильно ему – а стало быть и тебе – задолжал начальник стражи.
Джой Маккензи был старшим сыном единственного на всю округу мельника. Родился он в конце зимы. Такой слабый, что бабка-повитуха, помогавшая при родах, сразу предупредила молодую мать, что младенец скорее всего не выживет.
Мельника такой расклад не устраивал, и он обратился за помощью к болотной ведьме. Была она старой и страшной, как грех, и за свою помощь потребовала немало золота, да к тому в придачу заручилась клятвой, что мельник окажет её одну услугу, когда настанет надобность. Какой именно услугой он должен будет отплатить ведьме за жизнь своего первенца, ему, как водится, не сказали.
Так или иначе, но младенец выжил, и несмотря на то, что у мельника и его жены были и другие дети, навсегда остался у матери любимым сыном. Она его баловала нещадно, дрожала над ним, как над хрустальной вазой, оттого и вырос Джой Маккензи слабым, капризным и беспринципным говнюком.
– Уж прости, Кроха, но из песни слов не выкинешь. На мельнице он не работал, пшеницу в поле жать не ходил, лошадей не пас, да и по дому, считай, никогда ничего не делал.
Он вообще мало времени проводил в Смолмилле, предпочитая тихой деревне шумный город.
Игорного дома в те времена в Бигтауне ещё не было, а бы только карточный клуб, где собирались местные прожигатели жизни. Там Джой и познакомился с молодым и перспективным стражником Браном Вордом.
– Именно с ним мой брат пил в ночь своей смерти.
Вины будущего начальника стражи в смерти Маккензи-старшего не было. Они просто напились за игрой в карты, но когда порядком опьяневшему сыгу мельника взбрело в голову добираться до дома в метель, Бран Ворд не стал его останавливать. А Джой не смог найти извозчика и потащился в гостиницу пешком.
До конца не ясно, ограбили его ещё живым или уже после смерти. Может, и не сам он упал в ту канаву, где замёрз насмерть. Но Бран Ворд, который тогда едва успел стать первым бригадиром и был на хорошем счету у начальства, страх до чего перепугался. В ногах у родителей Джока валялся, руки им целовал, обещал искупить вину, чем только сможет, а просил лишь об одном: не называть его имени старому шерифу Карсону.
