Голова была склонена так низко, что волосы – о, как их было много! - полностью скрывали лицо. Иссохшие до кости руки были черны и висели, как плети, вдоль такого же почерневшего тела, видневшегося через прорехи полотна.
-Говори с ней! – шептали ведьмы, сжимая Эмме так крепко, что она едва могла вздохнуть. – Назови себя, не дай ей уйти!
Смола жгла рот, скрипела на зубах, мешала дышать, но Эммелин знала, что ведьмы правы: мертвецы не приходят к живым надолго.
-Матушка, - промолвила она, тратя на каждый звук столько же сил, сколько их требуется на шаг в бездну. – Матушка!.. Вы узнаете меня? Узнаете свою безымянную дочь?!
«Слышит ли она меня? Понимает мои слова?» - хотелось крикнуть ей. Призрак оставался неподвижным – ни одна складка на саване не дрогнула, черные пальцы не шевельнулись.
-Я осмелилась потревожить вас, - продолжила Эмме, чувствуя, как голос крепнет, - чтобы узнать, отчего вы избрали для меня людскую судьбу. Пятнадцать лет… - тут у нее перехватило горло, но она, запнувшись, продолжила. – Пятнадцать лет я жила так, как было предопределено вами. Каждым днем своей жизни я исполняла вашу предсмертную волю! Но не была счастлива, не была свободна и мечтала лишь о том, как изменить данную мне судьбу – еще не зная, что тем самым нарушу вашу волю. Сейчас я хочу знать, отчего вы поступили со мной так? Я верю, что это было из любви… - глаза Эммелин наполнились слезами. – Но сейчас прошу лишь правды, умоляю вас… умоляю…
-Хорошо, хорошо сказано… - прошелестели ведьмы.
Однако мертвая молчала.
-Если я не буду знать правду, - Эмме говорила почти зло, - то как мне спасти себя от Ковена? Как мне спастись от Холма, которому я принадлежу наполовину? Когда-то вы хотели уберечь меня с помощью неведения, но теперь помочь мне может только знание. Простите, что не смогла быть человеком… как вы того хотели.
Последние слова нашли отклик у покойницы – заметная дрожь пробежала по останкам, затем фигура сгорбилась, съежилась, закутавшись в волосы, и раздался глухой бесстрастный голос.
-Горе, великое горе… Ты называешь себя моей дочерью, дитя, но держишься при ведьмах, спрашиваешь их совета, учишься их тайному ремеслу. О, как ты красива – люди не обладают подобной красотой! Значит, все напрасно и тебя не спасти, не спасти…
«Она говорит! Говорит со мной!» - Эмме впилась ногтями в ладони, запрещая себе издать хоть звук в ответ – чтобы не остановить речь, не спугнуть мертвую неосторожным словом.
-…Ты вспоминаешь о Холме – будь проклято это слово, это место, этот удел! Моим предсмертным желанием было, чтобы ты никогда не узнала Холм, чтобы его ядовитая тень даже краешком не коснулась твоей судьбы. Что ж, мои надежды превратились в прах – такой же, каким стало мое тело. Каждая из семи моих матерей, великих ведьм Ковена, хотела убить тебя, чтобы ты никогда не узнала Холм, но я убеждала их, что судьбу можно обмануть – и они поддались на мои уговоры. Глупа, глупа, глупа… Как я была глупа…
-Но все же я до сих пор жива, - дерзко ответила Эмме, на миг позабыв об осторожности. – Пятнадцать лет жизни чего-то да стоят!
-Пятнадцать! – равнодушным стоном откликнулся призрак. – Как рано ты пришла к своей погибели! Я умерла, не достигнув двадцати – и унесла в могилу горькую обиду на то, сколь короткий срок мне был отведен… Как я мечтала, чтобы мое дитя прожило весь век, отведенный человеку: детство, юность, зрелость, старость. Весь наш проклятый род не знал старости. Все уходили в расцвете сил, лишь от того, что желали счастья и любви – но для нас они были запретны…
-Спрашивай, спрашивай! – голоса Тройоль и Гуссильды слились в один дрожащий от волнения тихий писк. – Не позволяй ей смолчать! Пусть расскажет о тайне Ковена!
-Отчего Ковен мстит нашему роду? – громко и решительно спросила Эмме. – Зачем причинил столько зла вам… и мне?
-Семь моих названных матерей… Семь покровительниц… Они вовсе не злы к нам, их милость беспредельна и бескорыстна – ко мне, к моей матери по крови, к матери моей матери – ко всем своим дочерям… И даже к тебе, худшей изо всех нас, они проявили доброту. До тебя каждая из нас была слабее предшественницы, а жалость Ковена к увечным детям росла и множилась. Мы раз за разом шли против воли своих семерых матерей, а они прощали нам нашу мягкость, нашу мечту о любви и счастье… Но тебя они не простят, о нет…
-Я вовсе не собираюсь у них просить прощения! – вскинулась Эмме, не на шутку задетая тем, что отчего-то оказалась в долгу у Ковена Изгнанниц. – С чего бы?! Я просто родилась на свет такой, какая я есть…
-…Твоя вина в том, что ты родилась такой, какой есть. Сбылось, сбылось… - голос призрака становился тише, угасал. – Я вижу в тебе свою дерзость, свой огонь. Когда семь моих матерей говорили мне, что любят меня больше прочих своих дочерей, когда просили меня никогда не испытывать судьбу, чтобы им никогда больше не пришлось исполнить свой страшный долг – я втайне смеялась. Они никогда не скрывали, что за проклятие лежит на моем роду, но я считала, что мне по силам обмануть старую сказку…
Покойница смолкла, сгорбившись еще сильнее, и тетушки-ведьмы беспокойно закудахтали вполголоса: «Мало! Мало! Неужто все? Молчит! Угасает!» - точь-в-точь, как ворчат рыбаки, у которых с крючка вот-вот сорвется крупная рыба.
Эммелин, не обратив никакого внимания на их волнение, переспросила – и голос ее при этом звучал так же мертво, как и у ее покойной матери:
-…Старую сказку?
«Разве не хороша была моя старая сказка?» - эти слова, когда-то услышанные от безумного дракона, без конца звучали в ее ушах, как бой колокола.
-…Сказку о том, как возникла вражда между Лесом и Холмом?.. - медленно продолжила Эммелин, подбирая каждое слово. – О том, как семеро принцев были превращены в воронов, пока их сестра не сплела рубахи из крапивы?.. Как продолжилась война между королем Холма и ведьминским племенем?..
-Верно, - ответила мертвая так ясно и громко, как будто к ней враз вернулись силы. – Так появился Ковен Изгнанниц – союз искуснейших ведьм, не пожелавших покориться королю. Долгие годы, сменяя поколение за поколением, они ожидали гибели Холма, хранили свое искусство и страшились, что их доброта вновь обернется поражением.
-О какой доброте вы говорите? – Эмме сощурилась. – Уж не о той ли, что они проявили к вам, матушка, и ко мне?
-Однажды они проявили милость к сестре, которая пришла просить за своих семерых братьев, превращенных в воронов, - был ответ. – Они научили ее, как снять заклятие, в надежде, что это станет залогом мира между враждующими племенами. Но король возненавидел свою дочь за то, что она училась у ведьм и искала пути к примирению Холма и Леса.
-Их хваленое добро обернулось тем, что принцесса умерла от пережитых страданий, - бросила Эмме. – А перед смертью она призналась, что воронье проклятие навеки останется с королевской семьей из-за того, что одна рубашка не была сплетена полностью – все было впустую!
-Было и то, что принцесса не открыла Холму, - ответила мертвая, и тетушки-ведьмы зашушукались вдвое беспокойнее. – Ненависть ее к Холму и отцу после пережитого была чиста и остра. Проклятие легло на братьев и их потомство, но не на сестру. Ведьмы знали, что в роду принцессы однажды появится та, которой по силам спасти Холм от гибели, возродить его величие и приумножить богатства!
Тройоль с Гуссильдой, не в силах сдержать волнения, испустили дружный хриплый вопль; ему вторила ночная птица в ветвях дерева. Эмме, растерянно терла лицо, уже догадываясь, о чем дальше заговорит мертвая – и что за яд отныне предстоит ей самой держать под языком.
-…Принцесса, чувствуя приближение смерти, пришла к ведьмам еще раз, когда их поражение было неизбежно,– монотонно продолжала покойница, покачиваясь из стороны в сторону. - Доверившись защите погибающего Леса, среди пламени пожаров и кровопролитных боев, она произвела на свет дочь-полукровку, слабую здоровьем, не отмеченную дивной красотой или значительными волшебными дарованиями. Нелюбовь принцессы к жестокосердному отцу была так велика, что она предпочла отдать свое дитя Ковену Изгнанниц, уповая на их милосердие. «Разве вы не видите, что она не способна спасти Холм? - умоляла она. – Сохраните ей жизнь, заберите с собой – как можно дальше от этого злого места!». Ведьмы ответили ей – «Но сила может проявиться в ее потомстве!» - и принцесса согласилась, что будет справедливо, если Ковен отныне будет распоряжаться жизнью и смертью детей из ее рода. Линия оказалась слабой: произведя на свет ребенка – это всегда были девочки, - женщины вскоре умирали. Кровь принцессы щедро разбавлялась людской, срок жизни становился все короче, волшебных способностей в детях вовсе не проявлялось – мы были красивы по людским меркам, да и только. Никогда Ковен не скрывал от своих воспитанниц историю прародительницы, ее ненависть к королевскому роду и Холму. Каждая из нас знала, что умрет, произведя на свет дочь. И каждая соглашалась, что жить или умереть ее дочери – воля Ковена.
Во мне же было так много людского, что я считала, будто кровь принцессы уже никогда не заговорит – а скудное волшебство в себе я отрицала, изгоняла, считала изъяном. Семь моих названных матерей так нежно любили меня, что умоляли стать последней в своем роду – «Не губи свою жизнь, что за прок в скоротечной людской любви? - говорили они мне. – Ранняя смерть каждой из вас приносит нам глубокую печаль, а суд над новорожденными – тяжелейший из долгов. Каждый раз мы трепещем от мысли, что новое дитя может оказаться тем самым, что способно спасти Холм – и потому должно быть приговорено нами к смерти». Для них это было непреложным законом, для меня – страшной причудой, отголоском давних времен. Оттого я твердо решила, что никто не будет решать, жить моей дочери или умереть, и верила, что для меня рождение ребенка не станет роковым. Когда пришло мое время полюбить – я сбежала от семерых своих матерей, заботливейших и ужаснейших созданий. И не было в моей жизни счастливее дней, чем те, что я прожила как обычный человек, не знающий о предопределении и колдовстве, о Холме и Ковене!..
-Ох, нет, нет… - повторяла Эмме, оглушенная новой правдой, а покойница продолжала, ничего не видя и не слыша.
-…Но они нашли меня, сколько я ни путала следы. К тому времени смерть уже стояла за моим плечом, силы покидали меня. То, над чем я насмехалась, оказалось правдой – мне суждено было умереть вскоре после рождения дочери. Мои матери гневались – о как они гневались! Первым делом они покарали смертью того, с кем я сбежала, кого полюбила… Но к тому времени жизни во мне осталось так мало, что я не смогла его оплакать в полную силу, да и сейчас… Не помню его лица, не помню его имени – слышу лишь смех. Он смеялся смело и свободно, клялся, что не пожалеет о нашей встрече, даже если моя любовь погубит его – и сдержал свое слово. А я вновь очутилась в доме своих матерей, пропахшем торфяным дымом, и угасала, угасала… Они простили меня, мои нежные матери. Но в глазах их была печаль: скоро мне предстояло произвести на свет дитя – и умереть. Но не только это волновало их. «Проступает множество дурных знаков» - говорили они, вглядываясь в мое лицо, колдуя над моей кровью, и я поняла, что они боятся - пришло время свершения пророчества, мое дитя будет тем самым, что приговорено к смерти. Тогда я принялась упрашивать их, как когда-то молила о снисхождении принцесса, положившая начало нашему увечному роду. «Неужели нет способа сохранить ей жизнь? Если она и вправду окажется той самой, спрячьте ее, заточите в темницу, окружите всеми чарами, что вам известны! Что толку от всего вашего колдовского искусства, если оно не в силах отменить древние слова, брошенные какой-то старухой среди огня пожарищ? Во имя всей вашей любви ко мне, во имя жалости к нашему роду…Выполните мою предсмертную волю, пощадите ее – ведь вы и сами не желаете убивать дитя!». Мои матери ничего не говорили в ответ, но я знала, что эти слова отзываются в их окаменевших сердцах.
...А затем родилась моя дочь – ничуть не похожая на меня, сильная, крепкая. В ней вольно и полно проявилась дикая нелюдская кровь – о, я сразу это поняла, и из последних сил просила Ковен пощадить ее. «Все бы отдала, чтобы она была человеком!» - вне себя от горя повторяла я. Мои матери отступили от колыбели и задумались, а я цеплялась за жизнь, продолжала дышать, чтобы успеть услышать их ответ.
«Ладно же, - сказали они мне. – Есть один способ, бесчестный и темный, но если ты, ее мать, позволишь нам украсть ее силу, то так тому и быть. На этом ваш род окончательно прервется. Как ни сложится ее жизнь – это будет людская жизнь, без капли волшебства, без капли чудес». Я отвечала, что лучшей судьбы для своей дочери не смела бы желать и тут же дала все разрешения, о которых они просили. «Я лишу ее несравненной красоты» - сказала первая из матерей. «Я заберу ее голос, один звук которого мог бы заставить трепетать самое черствое сердце» - сказала вторая. «Ей никогда не быть отважной и дерзкой» - был приговор третьей. «Ум ее будет прост и бесцветен» - промолвила четвертая. «Движения грубы и неловки» - пятая. «Ни крупицы способностей к волшебству!» - шестая. «Из-под ее рук никогда не выйдет ничего прекрасного» - было обещание седьмой. А я только улыбалась и благодарила их за великую милость – ведь мне самой кровь принцессы, так ясно и сильно проявившаяся в моей дочери, принесла только горе.
«Так и быть, мы превратим ее в самого обыкновенного человека, - объявили они. заручившись моим предсмертным согласием. – И оставим жить среди людей там, где ничто не напомнит о ее истинной природе, не оживит в ней былое».
Не отказали они мне и в милости для меня самой, хоть в ней проявилась в полной мере моя неблагодарность: я попросила похоронить меня среди людей. Я признавала безмерную доброту своих матерей, но все еще помнила смех того, кто умер за любовь ко мне… Тогда эта рана все еще болела… Сейчас я помню лишь о своей бедной дочери, которая должна была стать человеком… Горе, горе… - и мертвая мать застонала, раскачиваясь и кутаясь в свои бесконечно долгие косы-цепи.
-Пора отпустить ее, - раздался строгий сухой голос Гуссильды. – Мы узнали все, что хотели.
-Нет! – Эмме резко подняла голову и обожгла ведьм пылающим взглядом. – Погодите! Нельзя, чтобы она вечно оплакивала мою судьбу. Матушка, услышьте меня еще раз напоследок!.. – девушка подалась вперед, не чувствуя огня, отделяющего ее от мертвой. – Людской удел не принес мне счастья, но не корите себя за это, и не верьте, что мне непременно суждена гибель – от рук ли Ковена или по воле Холма. Я жива, я дышу полной грудью, танцую в ночи у костров, летаю с зимней бурей, и люблю так сильно, как может только любить дикое сердце! Мне не страшны древние пророчества, я всегда поступаю так, как велят мне нелюдская кровь и людская совесть. Пусть ваш сон под той каменной плитой будет спокоен и тих – я больше никогда не посмею вас потревожить.
Стоны мертвой мало-помалу затихли, она перестала раскачиваться.
-Скажите только, - Эмме, до сих пор говорившая смело, слегка помешкала, прежде чем продолжить. – Скажите… Вы не дали мне имени, достойного нашего рода, так назовите хотя бы свое, чтобы я могла вспоминать вас с благодарностью и почтением.
-Говори с ней! – шептали ведьмы, сжимая Эмме так крепко, что она едва могла вздохнуть. – Назови себя, не дай ей уйти!
Смола жгла рот, скрипела на зубах, мешала дышать, но Эммелин знала, что ведьмы правы: мертвецы не приходят к живым надолго.
-Матушка, - промолвила она, тратя на каждый звук столько же сил, сколько их требуется на шаг в бездну. – Матушка!.. Вы узнаете меня? Узнаете свою безымянную дочь?!
«Слышит ли она меня? Понимает мои слова?» - хотелось крикнуть ей. Призрак оставался неподвижным – ни одна складка на саване не дрогнула, черные пальцы не шевельнулись.
-Я осмелилась потревожить вас, - продолжила Эмме, чувствуя, как голос крепнет, - чтобы узнать, отчего вы избрали для меня людскую судьбу. Пятнадцать лет… - тут у нее перехватило горло, но она, запнувшись, продолжила. – Пятнадцать лет я жила так, как было предопределено вами. Каждым днем своей жизни я исполняла вашу предсмертную волю! Но не была счастлива, не была свободна и мечтала лишь о том, как изменить данную мне судьбу – еще не зная, что тем самым нарушу вашу волю. Сейчас я хочу знать, отчего вы поступили со мной так? Я верю, что это было из любви… - глаза Эммелин наполнились слезами. – Но сейчас прошу лишь правды, умоляю вас… умоляю…
-Хорошо, хорошо сказано… - прошелестели ведьмы.
Однако мертвая молчала.
-Если я не буду знать правду, - Эмме говорила почти зло, - то как мне спасти себя от Ковена? Как мне спастись от Холма, которому я принадлежу наполовину? Когда-то вы хотели уберечь меня с помощью неведения, но теперь помочь мне может только знание. Простите, что не смогла быть человеком… как вы того хотели.
Последние слова нашли отклик у покойницы – заметная дрожь пробежала по останкам, затем фигура сгорбилась, съежилась, закутавшись в волосы, и раздался глухой бесстрастный голос.
-Горе, великое горе… Ты называешь себя моей дочерью, дитя, но держишься при ведьмах, спрашиваешь их совета, учишься их тайному ремеслу. О, как ты красива – люди не обладают подобной красотой! Значит, все напрасно и тебя не спасти, не спасти…
«Она говорит! Говорит со мной!» - Эмме впилась ногтями в ладони, запрещая себе издать хоть звук в ответ – чтобы не остановить речь, не спугнуть мертвую неосторожным словом.
-…Ты вспоминаешь о Холме – будь проклято это слово, это место, этот удел! Моим предсмертным желанием было, чтобы ты никогда не узнала Холм, чтобы его ядовитая тень даже краешком не коснулась твоей судьбы. Что ж, мои надежды превратились в прах – такой же, каким стало мое тело. Каждая из семи моих матерей, великих ведьм Ковена, хотела убить тебя, чтобы ты никогда не узнала Холм, но я убеждала их, что судьбу можно обмануть – и они поддались на мои уговоры. Глупа, глупа, глупа… Как я была глупа…
-Но все же я до сих пор жива, - дерзко ответила Эмме, на миг позабыв об осторожности. – Пятнадцать лет жизни чего-то да стоят!
-Пятнадцать! – равнодушным стоном откликнулся призрак. – Как рано ты пришла к своей погибели! Я умерла, не достигнув двадцати – и унесла в могилу горькую обиду на то, сколь короткий срок мне был отведен… Как я мечтала, чтобы мое дитя прожило весь век, отведенный человеку: детство, юность, зрелость, старость. Весь наш проклятый род не знал старости. Все уходили в расцвете сил, лишь от того, что желали счастья и любви – но для нас они были запретны…
-Спрашивай, спрашивай! – голоса Тройоль и Гуссильды слились в один дрожащий от волнения тихий писк. – Не позволяй ей смолчать! Пусть расскажет о тайне Ковена!
-Отчего Ковен мстит нашему роду? – громко и решительно спросила Эмме. – Зачем причинил столько зла вам… и мне?
-Семь моих названных матерей… Семь покровительниц… Они вовсе не злы к нам, их милость беспредельна и бескорыстна – ко мне, к моей матери по крови, к матери моей матери – ко всем своим дочерям… И даже к тебе, худшей изо всех нас, они проявили доброту. До тебя каждая из нас была слабее предшественницы, а жалость Ковена к увечным детям росла и множилась. Мы раз за разом шли против воли своих семерых матерей, а они прощали нам нашу мягкость, нашу мечту о любви и счастье… Но тебя они не простят, о нет…
-Я вовсе не собираюсь у них просить прощения! – вскинулась Эмме, не на шутку задетая тем, что отчего-то оказалась в долгу у Ковена Изгнанниц. – С чего бы?! Я просто родилась на свет такой, какая я есть…
-…Твоя вина в том, что ты родилась такой, какой есть. Сбылось, сбылось… - голос призрака становился тише, угасал. – Я вижу в тебе свою дерзость, свой огонь. Когда семь моих матерей говорили мне, что любят меня больше прочих своих дочерей, когда просили меня никогда не испытывать судьбу, чтобы им никогда больше не пришлось исполнить свой страшный долг – я втайне смеялась. Они никогда не скрывали, что за проклятие лежит на моем роду, но я считала, что мне по силам обмануть старую сказку…
Покойница смолкла, сгорбившись еще сильнее, и тетушки-ведьмы беспокойно закудахтали вполголоса: «Мало! Мало! Неужто все? Молчит! Угасает!» - точь-в-точь, как ворчат рыбаки, у которых с крючка вот-вот сорвется крупная рыба.
Эммелин, не обратив никакого внимания на их волнение, переспросила – и голос ее при этом звучал так же мертво, как и у ее покойной матери:
-…Старую сказку?
«Разве не хороша была моя старая сказка?» - эти слова, когда-то услышанные от безумного дракона, без конца звучали в ее ушах, как бой колокола.
-…Сказку о том, как возникла вражда между Лесом и Холмом?.. - медленно продолжила Эммелин, подбирая каждое слово. – О том, как семеро принцев были превращены в воронов, пока их сестра не сплела рубахи из крапивы?.. Как продолжилась война между королем Холма и ведьминским племенем?..
-Верно, - ответила мертвая так ясно и громко, как будто к ней враз вернулись силы. – Так появился Ковен Изгнанниц – союз искуснейших ведьм, не пожелавших покориться королю. Долгие годы, сменяя поколение за поколением, они ожидали гибели Холма, хранили свое искусство и страшились, что их доброта вновь обернется поражением.
-О какой доброте вы говорите? – Эмме сощурилась. – Уж не о той ли, что они проявили к вам, матушка, и ко мне?
-Однажды они проявили милость к сестре, которая пришла просить за своих семерых братьев, превращенных в воронов, - был ответ. – Они научили ее, как снять заклятие, в надежде, что это станет залогом мира между враждующими племенами. Но король возненавидел свою дочь за то, что она училась у ведьм и искала пути к примирению Холма и Леса.
-Их хваленое добро обернулось тем, что принцесса умерла от пережитых страданий, - бросила Эмме. – А перед смертью она призналась, что воронье проклятие навеки останется с королевской семьей из-за того, что одна рубашка не была сплетена полностью – все было впустую!
-Было и то, что принцесса не открыла Холму, - ответила мертвая, и тетушки-ведьмы зашушукались вдвое беспокойнее. – Ненависть ее к Холму и отцу после пережитого была чиста и остра. Проклятие легло на братьев и их потомство, но не на сестру. Ведьмы знали, что в роду принцессы однажды появится та, которой по силам спасти Холм от гибели, возродить его величие и приумножить богатства!
Тройоль с Гуссильдой, не в силах сдержать волнения, испустили дружный хриплый вопль; ему вторила ночная птица в ветвях дерева. Эмме, растерянно терла лицо, уже догадываясь, о чем дальше заговорит мертвая – и что за яд отныне предстоит ей самой держать под языком.
-…Принцесса, чувствуя приближение смерти, пришла к ведьмам еще раз, когда их поражение было неизбежно,– монотонно продолжала покойница, покачиваясь из стороны в сторону. - Доверившись защите погибающего Леса, среди пламени пожаров и кровопролитных боев, она произвела на свет дочь-полукровку, слабую здоровьем, не отмеченную дивной красотой или значительными волшебными дарованиями. Нелюбовь принцессы к жестокосердному отцу была так велика, что она предпочла отдать свое дитя Ковену Изгнанниц, уповая на их милосердие. «Разве вы не видите, что она не способна спасти Холм? - умоляла она. – Сохраните ей жизнь, заберите с собой – как можно дальше от этого злого места!». Ведьмы ответили ей – «Но сила может проявиться в ее потомстве!» - и принцесса согласилась, что будет справедливо, если Ковен отныне будет распоряжаться жизнью и смертью детей из ее рода. Линия оказалась слабой: произведя на свет ребенка – это всегда были девочки, - женщины вскоре умирали. Кровь принцессы щедро разбавлялась людской, срок жизни становился все короче, волшебных способностей в детях вовсе не проявлялось – мы были красивы по людским меркам, да и только. Никогда Ковен не скрывал от своих воспитанниц историю прародительницы, ее ненависть к королевскому роду и Холму. Каждая из нас знала, что умрет, произведя на свет дочь. И каждая соглашалась, что жить или умереть ее дочери – воля Ковена.
Во мне же было так много людского, что я считала, будто кровь принцессы уже никогда не заговорит – а скудное волшебство в себе я отрицала, изгоняла, считала изъяном. Семь моих названных матерей так нежно любили меня, что умоляли стать последней в своем роду – «Не губи свою жизнь, что за прок в скоротечной людской любви? - говорили они мне. – Ранняя смерть каждой из вас приносит нам глубокую печаль, а суд над новорожденными – тяжелейший из долгов. Каждый раз мы трепещем от мысли, что новое дитя может оказаться тем самым, что способно спасти Холм – и потому должно быть приговорено нами к смерти». Для них это было непреложным законом, для меня – страшной причудой, отголоском давних времен. Оттого я твердо решила, что никто не будет решать, жить моей дочери или умереть, и верила, что для меня рождение ребенка не станет роковым. Когда пришло мое время полюбить – я сбежала от семерых своих матерей, заботливейших и ужаснейших созданий. И не было в моей жизни счастливее дней, чем те, что я прожила как обычный человек, не знающий о предопределении и колдовстве, о Холме и Ковене!..
-Ох, нет, нет… - повторяла Эмме, оглушенная новой правдой, а покойница продолжала, ничего не видя и не слыша.
-…Но они нашли меня, сколько я ни путала следы. К тому времени смерть уже стояла за моим плечом, силы покидали меня. То, над чем я насмехалась, оказалось правдой – мне суждено было умереть вскоре после рождения дочери. Мои матери гневались – о как они гневались! Первым делом они покарали смертью того, с кем я сбежала, кого полюбила… Но к тому времени жизни во мне осталось так мало, что я не смогла его оплакать в полную силу, да и сейчас… Не помню его лица, не помню его имени – слышу лишь смех. Он смеялся смело и свободно, клялся, что не пожалеет о нашей встрече, даже если моя любовь погубит его – и сдержал свое слово. А я вновь очутилась в доме своих матерей, пропахшем торфяным дымом, и угасала, угасала… Они простили меня, мои нежные матери. Но в глазах их была печаль: скоро мне предстояло произвести на свет дитя – и умереть. Но не только это волновало их. «Проступает множество дурных знаков» - говорили они, вглядываясь в мое лицо, колдуя над моей кровью, и я поняла, что они боятся - пришло время свершения пророчества, мое дитя будет тем самым, что приговорено к смерти. Тогда я принялась упрашивать их, как когда-то молила о снисхождении принцесса, положившая начало нашему увечному роду. «Неужели нет способа сохранить ей жизнь? Если она и вправду окажется той самой, спрячьте ее, заточите в темницу, окружите всеми чарами, что вам известны! Что толку от всего вашего колдовского искусства, если оно не в силах отменить древние слова, брошенные какой-то старухой среди огня пожарищ? Во имя всей вашей любви ко мне, во имя жалости к нашему роду…Выполните мою предсмертную волю, пощадите ее – ведь вы и сами не желаете убивать дитя!». Мои матери ничего не говорили в ответ, но я знала, что эти слова отзываются в их окаменевших сердцах.
...А затем родилась моя дочь – ничуть не похожая на меня, сильная, крепкая. В ней вольно и полно проявилась дикая нелюдская кровь – о, я сразу это поняла, и из последних сил просила Ковен пощадить ее. «Все бы отдала, чтобы она была человеком!» - вне себя от горя повторяла я. Мои матери отступили от колыбели и задумались, а я цеплялась за жизнь, продолжала дышать, чтобы успеть услышать их ответ.
«Ладно же, - сказали они мне. – Есть один способ, бесчестный и темный, но если ты, ее мать, позволишь нам украсть ее силу, то так тому и быть. На этом ваш род окончательно прервется. Как ни сложится ее жизнь – это будет людская жизнь, без капли волшебства, без капли чудес». Я отвечала, что лучшей судьбы для своей дочери не смела бы желать и тут же дала все разрешения, о которых они просили. «Я лишу ее несравненной красоты» - сказала первая из матерей. «Я заберу ее голос, один звук которого мог бы заставить трепетать самое черствое сердце» - сказала вторая. «Ей никогда не быть отважной и дерзкой» - был приговор третьей. «Ум ее будет прост и бесцветен» - промолвила четвертая. «Движения грубы и неловки» - пятая. «Ни крупицы способностей к волшебству!» - шестая. «Из-под ее рук никогда не выйдет ничего прекрасного» - было обещание седьмой. А я только улыбалась и благодарила их за великую милость – ведь мне самой кровь принцессы, так ясно и сильно проявившаяся в моей дочери, принесла только горе.
«Так и быть, мы превратим ее в самого обыкновенного человека, - объявили они. заручившись моим предсмертным согласием. – И оставим жить среди людей там, где ничто не напомнит о ее истинной природе, не оживит в ней былое».
Не отказали они мне и в милости для меня самой, хоть в ней проявилась в полной мере моя неблагодарность: я попросила похоронить меня среди людей. Я признавала безмерную доброту своих матерей, но все еще помнила смех того, кто умер за любовь ко мне… Тогда эта рана все еще болела… Сейчас я помню лишь о своей бедной дочери, которая должна была стать человеком… Горе, горе… - и мертвая мать застонала, раскачиваясь и кутаясь в свои бесконечно долгие косы-цепи.
-Пора отпустить ее, - раздался строгий сухой голос Гуссильды. – Мы узнали все, что хотели.
-Нет! – Эмме резко подняла голову и обожгла ведьм пылающим взглядом. – Погодите! Нельзя, чтобы она вечно оплакивала мою судьбу. Матушка, услышьте меня еще раз напоследок!.. – девушка подалась вперед, не чувствуя огня, отделяющего ее от мертвой. – Людской удел не принес мне счастья, но не корите себя за это, и не верьте, что мне непременно суждена гибель – от рук ли Ковена или по воле Холма. Я жива, я дышу полной грудью, танцую в ночи у костров, летаю с зимней бурей, и люблю так сильно, как может только любить дикое сердце! Мне не страшны древние пророчества, я всегда поступаю так, как велят мне нелюдская кровь и людская совесть. Пусть ваш сон под той каменной плитой будет спокоен и тих – я больше никогда не посмею вас потревожить.
Стоны мертвой мало-помалу затихли, она перестала раскачиваться.
-Скажите только, - Эмме, до сих пор говорившая смело, слегка помешкала, прежде чем продолжить. – Скажите… Вы не дали мне имени, достойного нашего рода, так назовите хотя бы свое, чтобы я могла вспоминать вас с благодарностью и почтением.
