Особенно старалась вернувшаяся Эльвира — она то и дело подкладывала ему в тарелку то одно, то другое, приговаривая с улыбкой: «Ешь, дорогой, в дороге такого не будет».
— А вам не страшно? — тихо спросила Аня, глядя на Давида поверх своей кружки. — В такой путь... одному, через всю страну?
Давид усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, скорее усталой.
— Страшно, конечно. Кому не страшно? — он пожал плечами. — Я же нормальный человек, не робот какой.
Он замолчал на секунду, подбирая слова, потом продолжил ровно:
— Но что ещё остаётся? Сидеть и ждать чуда? Так чудеса, они, знаете... в сказках бывают. А тут — жизнь. Какая есть. Или я попробую доехать, или так и буду сидеть и думать: а вдруг они там, а я даже не попытался?
Он развёл руками, будто подводя черту.
— Так что да, страшно. Но страх — это не повод стоять на месте. А то так и простоишь всю жизнь, пока она мимо пройдёт. Или уже прошла.
Аня сидела, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрела куда-то сквозь стол, решаясь поделиться своими переживаниями.
— Я тоже... — голос её дрогнул, но она продолжила твёрже: — Я тоже хочу поехать в Благовещенск. Я уже смирилась, что родителей не увижу. Наверное. Но мне бы... просто приехать. Хотя бы на день. В дом, где выросла. Попрощаться.
Иван Сергеевич вздохнул, снял очки, протёр их краем рубашки и надел обратно.
— И мне бы хотелось, — сказал он тихо. — В Новосибирск. Там меня, по правде говоря, никто не ждал. Но стены... родные стены. Иногда они значат не меньше, чем люди.
В комнате повисла тишина — та особенная, густая, когда каждый ушёл в свои мысли и блуждает где-то далеко. За окном темнело, кот на подоконнике уже спал, свернувшись рыжим клубком, и только усилившийся ветер за окнами нарушал безмолвие.
Давид обвёл взглядом притихших людей, задержался на лице Ани, на задумчивом профессоре, на Андрее, который смотрел куда-то сквозь стену, и, видимо, решил, что тишина затянулась.
— Знаете, — сказал он негромко, но так, что все невольно повернулись к нему, — а ведь я, наверное, впервые за эту неделю сижу за столом с живыми людьми. И разговариваю. Не с самим собой. Вы молодцы. — В его голосе не было лести или дежурного комплимента. — Что решили собраться вместе. Не пытаться выживать поодиночке.
Он сделал паузу, будто подбирая слова, и продолжил:
— Я за эти дни видел несколько людей, которые не исчезли. — Давид говорил негромко, будто вспоминал вслух. — И уже было видно, что они долго не протянут. Не потому, что еды нет или воды. А потому, что крыша едет. У одного взгляд уже пустой, как у рыбы на прилавке. Другой, кажется, решил запить до беспамятства, пока бутылки не кончатся.
Он перевёл взгляд на сидящих за столом, на кота, лениво жмурящегося на подоконнике, на чашки с недопитым чаем.
— А вы держитесь, — Давид обвёл взглядом стол, за которым сидели такие разные, но уже ставшие чем-то единым люди. — Вместе. Сообща. Это не просто красивые слова.
Он помолчал, подбирая верные выражения.
— Дом, где есть жизнь. Общий стол, за которым собираются не потому, что надо, а потому что так легче. Разговоры — даже когда молчите, вы всё равно вместе. Вон даже этот рыжий бандит, — Давид кивнул на кота, который приоткрыл один глаз, лениво глянул на него и снова закрыл, всем своим видом показывая, что разговоры его не касаются, — и тот вместе с вами.
Он откинулся на спинку стула, глядя на них с каким-то новым, тёплым выражением.
— Это, знаете... дорогого стоит. В нашем новом мире одиночество может убивать быстрее, чем голод. Быстрее, чем бандиты с автоматами. Потому что когда ты один — ты уже наполовину мёртв. А когда есть за кем приглядывать и кому приглядывать за тобой — тогда есть ради чего просыпаться по утрам.
— Ты правильно всё делаешь, — Давид повернулся к Андрею и говорил теперь только с ним, но так, чтобы слышали все. — Я, может, и не такой уж старый, чтобы поучать, но жизнь повидал разную. И скажу тебе одну простую вещь.
Он сделал паузу, будто давая словам набрать вес.
— Люди рядом. Те, кто поддерживают, кто прикрывают спину, с кем можно помолчать за одним столом — это единственное, что реально спасает, когда мир идёт под откос. Не оружие, не запасы, не стены. А вот это всё. — Он обвёл рукой комнату, сидящих людей, кота на подоконнике. — Понимаешь?
Андрей молча кивнул.
— Один человек — он как спичка, — продолжил Давид. — Вспыхивает ярко, но быстро сгорает. Искра — и нет ничего. А вместе вы — костёр. Его ветром не задуешь, дождём не зальёшь. Кто-то подбросит ветку, кто-то раздует угли, кто-то просто посидит рядом, чтобы не гасло. И пока вы вместе — вы живы. По-настоящему.
— А ты видел эти сиреневые пятна? — неожиданно подал голос Лекс. Он всё это время сидел молча, внимательно следя за разговором, и теперь его вопрос прозвучал резко, будто он только и ждал паузы, чтобы вклиниться.
Давид кивнул, и лицо его на миг омрачилось.
— Видел. Мало того — в одно даже вляпался. Ногой, случайно, когда возился с грузовиком. Думал, грязь какая-то. А оно... — он пошевелил пальцами, будто вспоминая ощущения, — тягучее такое, липкое. И светится изнутри, как медуза. Я потом полчаса подошву об траву вытирал, а оно всё равно не до конца отходило. Будто въелось.
— И не было никаких последствий? — оживился Иван Сергеевич, подаваясь вперёд. В его глазах загорелся тот самый знакомый огонёк, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о чём-то, выходящем за пределы обыденного. — Ну, после того как наступили? Головокружение, тошнота, слабость? Может, какие-то необычные ощущения?
Давид задумался. Он наморщил лоб, припоминая, и на несколько секунд его лицо стало отсутствующим — будто он мысленно перематывал плёнку назад, пытаясь разглядеть среди хаоса последних дней что-то важное, что мог упустить.
— Да вроде нет, — Давид пожал плечами, но в голосе его прозвучала лёгкая неуверенность. — Никакой тошноты, ни слабости. Даже голова не болела.
Он на секунду задумался, будто проверяя себя, потом махнул рукой.
— Единственное — пришлось ботинки выкинуть. Насовсем. Я их и водой мыл, и тряпкой драил — бесполезно. Материя будто пропиталась этим... светом. Выглядело жутковато, знаете ли. Как будто обувь светится изнутри. Решил не рисковать.
— А вы не знаете, что это такое? — Давид перевёл взгляд на Ивана Сергеевича, и в его глазах читалось не просто любопытство — настоятельная потребность понять, с чем он столкнулся.
Иван Сергеевич поправил очки, собираясь с мыслями. А потом начал рассказывать. Коротко, ёмко, без той эмоциональной экспрессивности, как это было утром, а как и подобает профессору, привыкшему читать лекции нерадивым студентам, но теперь — перед аудиторией, для которой эта информация значила куда больше, чем просто зачёт.
Он говорил о пятнах, которые растут и пульсируют в ночи. О сиреневом свечении, что разлилось по небу в ночь исчезновения. О «серой слизи» — гипотетических нанороботах, пожирающих всё на своём пути. О машинах фон Неймана, способных к самовоспроизводству и перестройке целых планет. О терраформировании — подготовке Земли для кого-то другого, кто пока не пришёл, но, возможно, уже в пути.
Давид слушал молча. Но с каждым словом профессора лицо его менялось. Сначала — недоверие. Потом — ужас, который невозможно скрыть. Потом — глухое отрицание, когда разум отказывается принимать реальность. И наконец — безнадёжность. Та самая, что поселилась в каждом из них в первые дни, когда они поняли, что мир никогда не будет прежним.
— И вы думаете... — голос Давида сел, он откашлялся и продолжил: — Вы думаете, это так везде? Ну, в смысле, на всей планете? Или только у нас, в Приморье? Может, где-то ещё чисто? Может, в Армении... — он не договорил, но все поняли: там его жена и дочери.
— Не могу утверждать наверняка, — ответил Иван Сергеевич, и в его голосе прозвучала та осторожность, с какой учёные обычно говорят о вещах, которые не подтверждены данными, — но мне кажется... да. Скорее всего, это везде.
Он помолчал, глядя, как эта новость оставляет на лице Давида тяжёлую тень, и добавил чуть мягче:
— Хотя не исключаю, что могут быть места на планете, где ситуация иная. В лучшую или в худшую сторону. Слишком мало информации, чтобы рисовать полную картину. Может, где-то пятна растут быстрее. Может, где-то их и вовсе нет. Может, кто-то уже нашёл способ с ними бороться. А может, всё гораздо страшнее, чем мы можем представить.
Давид молчал, вцепившись в край стола.
— Но мы постараемся, — твёрдо закончил профессор. — Если не понять истину полностью, то хотя бы приблизиться к ней. Насколько хватит сил, времени и возможностей. Другого выбора у нас всё равно нет.
Лекс молча поднялся и, не глядя на остальных, направился к выходу.
— Я уехал, — бросил он через плечо. Коротко, сухо, будто объявлял о погоде.
Степан Валерьевич даже головы не повернул, только буркнул сухо в сторону двери, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, привыкших, что приказы выполняются с первого раза:
— Рацию возьми. Будь добр.
Лекс замер на секунду, потом молча свернул к тумбочке у двери. Не глядя, сдёрнул с зарядки аккумулятор, с лёгким щелчком вставил в рацию, сунул аппарат в карман и, не обернувшись, вышел за дверь.
Стукнула входная дверь, и в доме снова повисла тишина, только чуть более напряжённая, чем прежде.
— Пойду-ка подышу, — Давид поднялся из-за стола, и в этом простом движении читалась такая тяжесть, будто он нёс на плечах весь груз только что услышанного. — Переварю...
Андрей встал следом, молча хлопнул его по плечу — жест получился коротким, но весомым, без лишних слов.
— Да, пойдём проветримся. Вдвоём как-то... легче это будет переварить.
Они уже направились к выходу, когда скрипнул стул — Степан Валерьевич, чуть помедлив, тоже поднялся и, прихрамывая, двинулся за ними.
Они стояли во дворе, негромко переговариваясь. Сумерки уже сдавались под напором ночи — медленно, нехотя, будто тоже боялись того, что приносит темнота. Небо наливалось густой, чернильной синевой, гася последние отблески заката.
Далеко за горизонтом, едва заметно, но неотвратимо пульсировал знакомый сиреневый отсвет. Тот самый, что каждую ночь напоминал людям о том, что покой — всего лишь иллюзия. Что мир, каким они его знали, не просто рухнул, а медленно, неумолимо перерождается во что-то чужое. И в этом перерождении им отведена роль не зрителей даже, а случайных свидетелей, которым пока позволено дышать и смотреть.
— Валерьевич, — Андрей повернулся к старику, понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, — трупы-то из подвала убрать надо. Не дело это — держать такое под домом.
Степан Валерьевич коротко глянул на него, усмехнулся уголком губ и махнул рукой:
— Так мы уже. С Антохой вывезли, пока ты на том берегу с Давидом знакомился. Не переживай, всё путём. И место выбрали подходящее — далеко и неглубоко. Теперь они там... ну, сам понимаешь.
Их разговор оборвал резкий, требовательный щелчок рации.
— Степан Валерьевич! — голос Антона в динамике звучал встревоженно, с нотками той особенной напряжённости, когда человек видит что-то, чему не рад.
— На связи, — ответил он мгновенно, даже не взглянув на аппарат — пальцы сами нащупали тангенту. В этом коротком ответе угадывалось предчувствие: хороших новостей не будет.
— Со стороны Шмидтовки... свет вижу.
В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, за посёлком, нарастает едва уловимый гул. Степан Валерьевич медленно выпрямился, и лицо его стало жёстким, как у человека, который только что получил подтверждение самым страшным ожиданиям.
— Похоже, началось, — бросил он зло, почти выплюнул эти слова, и в голосе его звенела не растерянность, а холодная, собранная готовность человека, который слишком долго ждал неизбежного.
И в этот момент где-то вдалеке, за посёлком, ухнуло.
Звук пришёл приглушённо, но отчётливо — тяжёлый, низкий. Где-то на подступах к Де-Фризу, в стороне Шмидтовки, в небо медленно поползло зарево.
Степан Валерьевич замер, вслушиваясь в отголоски, и на лице его не дрогнул ни один мускул.
— Минус одна, — сказал он тихо и удовлетворённо. — Хорошо пошло.
Степан Валерьевич раздавал указания чётко, без лишних слов, как на учениях, которых за его долгую службу было больше, чем он мог сосчитать. Голос звучал ровно, без тени паники — только холодная, выверенная годами армейская конкретика. Каждое слово било в цель, каждое распоряжение укладывалось в общую схему обороны, которую он, кажется, прокручивал в голове с того самого момента, как они обосновались в этом доме.
— Антон, дуй на позицию, которую я тебе сегодня показывал. Андрей, девочек спрячь. Иван Сергеевич — в дом к девчонкам, садишься на рацию. — Он на секунду замолчал, прокручивая в голове схему, и добавил: — Андрей, как спрячешь — на второй этаж, позицию занимаешь, как тогда. Быстро.
Андрей рванул в дом. Влетел в гостиную, где Аня что-то рассказывала Соне, и, стараясь не напугать девочку, но голосом, не терпящим возражений, бросил:
— Аня, бери Соню и в подвал. Живо.
Эльвира, возившаяся на кухне, подняла голову и уставилась на него с недоумением:
— Что за кипиш?
— Нападение, — отрезал Андрей, уже разворачиваясь к выходу. — Бегом в подвал, прячься.
— С хера ли я буду прятаться? — Эльвира даже бровью не повела, только руки упёрла в бока. — Ствол дайте.
Андрей замер на полуслове, уставившись на неё как на инопланетянку.
— Какой ещё ствол, девочка? Бегом в подвал, я сказал.
— Да любой, — с вызовом ответила она, даже не думая сдвинуться с места. В глазах горел тот самый огонь, который обычно не сулил ничего хорошего.
— Сейчас не время для шуток, — Андрей начинал закипать.
— А я и не шучу. Где ствол взять?
Понимая, что споры займут драгоценные минуты, Андрей схватил рацию:
— Валерьевич!
— В канале, — мгновенно отозвался старик.
— Тут Эльвира ствол просит.
— Чего? — в голосе Степана Валерьевича явственно прозвучало: «Я ослышался или мир сошёл с ума окончательно?» — Какой, к чёрту, ствол? Что за бред?
Но Эльвира уже выхватила рацию из рук Андрея, даже не спросив разрешения. Прижала тангенту и заговорила быстро, но чётко:
— У меня есть опыт. Потом объясню. Где ствол взять?
На том конце повисла пауза. Короткая, но выразительная. Слышно было даже через помехи, как Степан Валерьевич переваривает услышанное.
Секунд через десять он ответил — уже без прежнего скепсиса, с той самой деловой интонацией, какой раздавал указания бойцам:
— В дом напротив подойди. Выдам. И позицию назначу. Всё, отбой. Некогда.
К Андрею подошёл Давид. На его лице была спокойная, твёрдая сосредоточенность человека, который принял решение и назад не отступит.
— Мне какую позицию занимать? — спросил он коротко, по-деловому, будто всю жизнь только и делал, что оборонял чужие дома.
Андрей обернулся, на секунду замер, а потом положил руку ему на плечо — спокойно, по-дружески.
— Давид, это не твоя война. Ты здесь вообще случайно. Найди место, где пересидеть, чтобы пулю случайно не поймать. Всё. Мы сами разберёмся.
Давид нахмурился. Губы сжались в тонкую линию.
— Не, — протянул он с нажимом, и в этом коротком слове уместилось сразу всё: и упрямство, и гордость, и то самое кавказское «если я за одним столом сидел, значит, я с вами». — Не пойдёт. Вы меня приютили, накормили, за стол посадили. А я в кусты? Не по-людски.
— А вам не страшно? — тихо спросила Аня, глядя на Давида поверх своей кружки. — В такой путь... одному, через всю страну?
Давид усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, скорее усталой.
— Страшно, конечно. Кому не страшно? — он пожал плечами. — Я же нормальный человек, не робот какой.
Он замолчал на секунду, подбирая слова, потом продолжил ровно:
— Но что ещё остаётся? Сидеть и ждать чуда? Так чудеса, они, знаете... в сказках бывают. А тут — жизнь. Какая есть. Или я попробую доехать, или так и буду сидеть и думать: а вдруг они там, а я даже не попытался?
Он развёл руками, будто подводя черту.
— Так что да, страшно. Но страх — это не повод стоять на месте. А то так и простоишь всю жизнь, пока она мимо пройдёт. Или уже прошла.
Аня сидела, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрела куда-то сквозь стол, решаясь поделиться своими переживаниями.
— Я тоже... — голос её дрогнул, но она продолжила твёрже: — Я тоже хочу поехать в Благовещенск. Я уже смирилась, что родителей не увижу. Наверное. Но мне бы... просто приехать. Хотя бы на день. В дом, где выросла. Попрощаться.
Иван Сергеевич вздохнул, снял очки, протёр их краем рубашки и надел обратно.
— И мне бы хотелось, — сказал он тихо. — В Новосибирск. Там меня, по правде говоря, никто не ждал. Но стены... родные стены. Иногда они значат не меньше, чем люди.
В комнате повисла тишина — та особенная, густая, когда каждый ушёл в свои мысли и блуждает где-то далеко. За окном темнело, кот на подоконнике уже спал, свернувшись рыжим клубком, и только усилившийся ветер за окнами нарушал безмолвие.
Давид обвёл взглядом притихших людей, задержался на лице Ани, на задумчивом профессоре, на Андрее, который смотрел куда-то сквозь стену, и, видимо, решил, что тишина затянулась.
— Знаете, — сказал он негромко, но так, что все невольно повернулись к нему, — а ведь я, наверное, впервые за эту неделю сижу за столом с живыми людьми. И разговариваю. Не с самим собой. Вы молодцы. — В его голосе не было лести или дежурного комплимента. — Что решили собраться вместе. Не пытаться выживать поодиночке.
Он сделал паузу, будто подбирая слова, и продолжил:
— Я за эти дни видел несколько людей, которые не исчезли. — Давид говорил негромко, будто вспоминал вслух. — И уже было видно, что они долго не протянут. Не потому, что еды нет или воды. А потому, что крыша едет. У одного взгляд уже пустой, как у рыбы на прилавке. Другой, кажется, решил запить до беспамятства, пока бутылки не кончатся.
Он перевёл взгляд на сидящих за столом, на кота, лениво жмурящегося на подоконнике, на чашки с недопитым чаем.
— А вы держитесь, — Давид обвёл взглядом стол, за которым сидели такие разные, но уже ставшие чем-то единым люди. — Вместе. Сообща. Это не просто красивые слова.
Он помолчал, подбирая верные выражения.
— Дом, где есть жизнь. Общий стол, за которым собираются не потому, что надо, а потому что так легче. Разговоры — даже когда молчите, вы всё равно вместе. Вон даже этот рыжий бандит, — Давид кивнул на кота, который приоткрыл один глаз, лениво глянул на него и снова закрыл, всем своим видом показывая, что разговоры его не касаются, — и тот вместе с вами.
Он откинулся на спинку стула, глядя на них с каким-то новым, тёплым выражением.
— Это, знаете... дорогого стоит. В нашем новом мире одиночество может убивать быстрее, чем голод. Быстрее, чем бандиты с автоматами. Потому что когда ты один — ты уже наполовину мёртв. А когда есть за кем приглядывать и кому приглядывать за тобой — тогда есть ради чего просыпаться по утрам.
— Ты правильно всё делаешь, — Давид повернулся к Андрею и говорил теперь только с ним, но так, чтобы слышали все. — Я, может, и не такой уж старый, чтобы поучать, но жизнь повидал разную. И скажу тебе одну простую вещь.
Он сделал паузу, будто давая словам набрать вес.
— Люди рядом. Те, кто поддерживают, кто прикрывают спину, с кем можно помолчать за одним столом — это единственное, что реально спасает, когда мир идёт под откос. Не оружие, не запасы, не стены. А вот это всё. — Он обвёл рукой комнату, сидящих людей, кота на подоконнике. — Понимаешь?
Андрей молча кивнул.
— Один человек — он как спичка, — продолжил Давид. — Вспыхивает ярко, но быстро сгорает. Искра — и нет ничего. А вместе вы — костёр. Его ветром не задуешь, дождём не зальёшь. Кто-то подбросит ветку, кто-то раздует угли, кто-то просто посидит рядом, чтобы не гасло. И пока вы вместе — вы живы. По-настоящему.
— А ты видел эти сиреневые пятна? — неожиданно подал голос Лекс. Он всё это время сидел молча, внимательно следя за разговором, и теперь его вопрос прозвучал резко, будто он только и ждал паузы, чтобы вклиниться.
Давид кивнул, и лицо его на миг омрачилось.
— Видел. Мало того — в одно даже вляпался. Ногой, случайно, когда возился с грузовиком. Думал, грязь какая-то. А оно... — он пошевелил пальцами, будто вспоминая ощущения, — тягучее такое, липкое. И светится изнутри, как медуза. Я потом полчаса подошву об траву вытирал, а оно всё равно не до конца отходило. Будто въелось.
— И не было никаких последствий? — оживился Иван Сергеевич, подаваясь вперёд. В его глазах загорелся тот самый знакомый огонёк, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о чём-то, выходящем за пределы обыденного. — Ну, после того как наступили? Головокружение, тошнота, слабость? Может, какие-то необычные ощущения?
Давид задумался. Он наморщил лоб, припоминая, и на несколько секунд его лицо стало отсутствующим — будто он мысленно перематывал плёнку назад, пытаясь разглядеть среди хаоса последних дней что-то важное, что мог упустить.
— Да вроде нет, — Давид пожал плечами, но в голосе его прозвучала лёгкая неуверенность. — Никакой тошноты, ни слабости. Даже голова не болела.
Он на секунду задумался, будто проверяя себя, потом махнул рукой.
— Единственное — пришлось ботинки выкинуть. Насовсем. Я их и водой мыл, и тряпкой драил — бесполезно. Материя будто пропиталась этим... светом. Выглядело жутковато, знаете ли. Как будто обувь светится изнутри. Решил не рисковать.
— А вы не знаете, что это такое? — Давид перевёл взгляд на Ивана Сергеевича, и в его глазах читалось не просто любопытство — настоятельная потребность понять, с чем он столкнулся.
Иван Сергеевич поправил очки, собираясь с мыслями. А потом начал рассказывать. Коротко, ёмко, без той эмоциональной экспрессивности, как это было утром, а как и подобает профессору, привыкшему читать лекции нерадивым студентам, но теперь — перед аудиторией, для которой эта информация значила куда больше, чем просто зачёт.
Он говорил о пятнах, которые растут и пульсируют в ночи. О сиреневом свечении, что разлилось по небу в ночь исчезновения. О «серой слизи» — гипотетических нанороботах, пожирающих всё на своём пути. О машинах фон Неймана, способных к самовоспроизводству и перестройке целых планет. О терраформировании — подготовке Земли для кого-то другого, кто пока не пришёл, но, возможно, уже в пути.
Давид слушал молча. Но с каждым словом профессора лицо его менялось. Сначала — недоверие. Потом — ужас, который невозможно скрыть. Потом — глухое отрицание, когда разум отказывается принимать реальность. И наконец — безнадёжность. Та самая, что поселилась в каждом из них в первые дни, когда они поняли, что мир никогда не будет прежним.
— И вы думаете... — голос Давида сел, он откашлялся и продолжил: — Вы думаете, это так везде? Ну, в смысле, на всей планете? Или только у нас, в Приморье? Может, где-то ещё чисто? Может, в Армении... — он не договорил, но все поняли: там его жена и дочери.
— Не могу утверждать наверняка, — ответил Иван Сергеевич, и в его голосе прозвучала та осторожность, с какой учёные обычно говорят о вещах, которые не подтверждены данными, — но мне кажется... да. Скорее всего, это везде.
Он помолчал, глядя, как эта новость оставляет на лице Давида тяжёлую тень, и добавил чуть мягче:
— Хотя не исключаю, что могут быть места на планете, где ситуация иная. В лучшую или в худшую сторону. Слишком мало информации, чтобы рисовать полную картину. Может, где-то пятна растут быстрее. Может, где-то их и вовсе нет. Может, кто-то уже нашёл способ с ними бороться. А может, всё гораздо страшнее, чем мы можем представить.
Давид молчал, вцепившись в край стола.
— Но мы постараемся, — твёрдо закончил профессор. — Если не понять истину полностью, то хотя бы приблизиться к ней. Насколько хватит сил, времени и возможностей. Другого выбора у нас всё равно нет.
Лекс молча поднялся и, не глядя на остальных, направился к выходу.
— Я уехал, — бросил он через плечо. Коротко, сухо, будто объявлял о погоде.
Степан Валерьевич даже головы не повернул, только буркнул сухо в сторону двери, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, привыкших, что приказы выполняются с первого раза:
— Рацию возьми. Будь добр.
Лекс замер на секунду, потом молча свернул к тумбочке у двери. Не глядя, сдёрнул с зарядки аккумулятор, с лёгким щелчком вставил в рацию, сунул аппарат в карман и, не обернувшись, вышел за дверь.
Стукнула входная дверь, и в доме снова повисла тишина, только чуть более напряжённая, чем прежде.
— Пойду-ка подышу, — Давид поднялся из-за стола, и в этом простом движении читалась такая тяжесть, будто он нёс на плечах весь груз только что услышанного. — Переварю...
Андрей встал следом, молча хлопнул его по плечу — жест получился коротким, но весомым, без лишних слов.
— Да, пойдём проветримся. Вдвоём как-то... легче это будет переварить.
Они уже направились к выходу, когда скрипнул стул — Степан Валерьевич, чуть помедлив, тоже поднялся и, прихрамывая, двинулся за ними.
Они стояли во дворе, негромко переговариваясь. Сумерки уже сдавались под напором ночи — медленно, нехотя, будто тоже боялись того, что приносит темнота. Небо наливалось густой, чернильной синевой, гася последние отблески заката.
Далеко за горизонтом, едва заметно, но неотвратимо пульсировал знакомый сиреневый отсвет. Тот самый, что каждую ночь напоминал людям о том, что покой — всего лишь иллюзия. Что мир, каким они его знали, не просто рухнул, а медленно, неумолимо перерождается во что-то чужое. И в этом перерождении им отведена роль не зрителей даже, а случайных свидетелей, которым пока позволено дышать и смотреть.
— Валерьевич, — Андрей повернулся к старику, понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, — трупы-то из подвала убрать надо. Не дело это — держать такое под домом.
Степан Валерьевич коротко глянул на него, усмехнулся уголком губ и махнул рукой:
— Так мы уже. С Антохой вывезли, пока ты на том берегу с Давидом знакомился. Не переживай, всё путём. И место выбрали подходящее — далеко и неглубоко. Теперь они там... ну, сам понимаешь.
Их разговор оборвал резкий, требовательный щелчок рации.
— Степан Валерьевич! — голос Антона в динамике звучал встревоженно, с нотками той особенной напряжённости, когда человек видит что-то, чему не рад.
— На связи, — ответил он мгновенно, даже не взглянув на аппарат — пальцы сами нащупали тангенту. В этом коротком ответе угадывалось предчувствие: хороших новостей не будет.
— Со стороны Шмидтовки... свет вижу.
В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, за посёлком, нарастает едва уловимый гул. Степан Валерьевич медленно выпрямился, и лицо его стало жёстким, как у человека, который только что получил подтверждение самым страшным ожиданиям.
— Похоже, началось, — бросил он зло, почти выплюнул эти слова, и в голосе его звенела не растерянность, а холодная, собранная готовность человека, который слишком долго ждал неизбежного.
И в этот момент где-то вдалеке, за посёлком, ухнуло.
Звук пришёл приглушённо, но отчётливо — тяжёлый, низкий. Где-то на подступах к Де-Фризу, в стороне Шмидтовки, в небо медленно поползло зарево.
Степан Валерьевич замер, вслушиваясь в отголоски, и на лице его не дрогнул ни один мускул.
— Минус одна, — сказал он тихо и удовлетворённо. — Хорошо пошло.
Глава 20
Степан Валерьевич раздавал указания чётко, без лишних слов, как на учениях, которых за его долгую службу было больше, чем он мог сосчитать. Голос звучал ровно, без тени паники — только холодная, выверенная годами армейская конкретика. Каждое слово било в цель, каждое распоряжение укладывалось в общую схему обороны, которую он, кажется, прокручивал в голове с того самого момента, как они обосновались в этом доме.
— Антон, дуй на позицию, которую я тебе сегодня показывал. Андрей, девочек спрячь. Иван Сергеевич — в дом к девчонкам, садишься на рацию. — Он на секунду замолчал, прокручивая в голове схему, и добавил: — Андрей, как спрячешь — на второй этаж, позицию занимаешь, как тогда. Быстро.
Андрей рванул в дом. Влетел в гостиную, где Аня что-то рассказывала Соне, и, стараясь не напугать девочку, но голосом, не терпящим возражений, бросил:
— Аня, бери Соню и в подвал. Живо.
Эльвира, возившаяся на кухне, подняла голову и уставилась на него с недоумением:
— Что за кипиш?
— Нападение, — отрезал Андрей, уже разворачиваясь к выходу. — Бегом в подвал, прячься.
— С хера ли я буду прятаться? — Эльвира даже бровью не повела, только руки упёрла в бока. — Ствол дайте.
Андрей замер на полуслове, уставившись на неё как на инопланетянку.
— Какой ещё ствол, девочка? Бегом в подвал, я сказал.
— Да любой, — с вызовом ответила она, даже не думая сдвинуться с места. В глазах горел тот самый огонь, который обычно не сулил ничего хорошего.
— Сейчас не время для шуток, — Андрей начинал закипать.
— А я и не шучу. Где ствол взять?
Понимая, что споры займут драгоценные минуты, Андрей схватил рацию:
— Валерьевич!
— В канале, — мгновенно отозвался старик.
— Тут Эльвира ствол просит.
— Чего? — в голосе Степана Валерьевича явственно прозвучало: «Я ослышался или мир сошёл с ума окончательно?» — Какой, к чёрту, ствол? Что за бред?
Но Эльвира уже выхватила рацию из рук Андрея, даже не спросив разрешения. Прижала тангенту и заговорила быстро, но чётко:
— У меня есть опыт. Потом объясню. Где ствол взять?
На том конце повисла пауза. Короткая, но выразительная. Слышно было даже через помехи, как Степан Валерьевич переваривает услышанное.
Секунд через десять он ответил — уже без прежнего скепсиса, с той самой деловой интонацией, какой раздавал указания бойцам:
— В дом напротив подойди. Выдам. И позицию назначу. Всё, отбой. Некогда.
К Андрею подошёл Давид. На его лице была спокойная, твёрдая сосредоточенность человека, который принял решение и назад не отступит.
— Мне какую позицию занимать? — спросил он коротко, по-деловому, будто всю жизнь только и делал, что оборонял чужие дома.
Андрей обернулся, на секунду замер, а потом положил руку ему на плечо — спокойно, по-дружески.
— Давид, это не твоя война. Ты здесь вообще случайно. Найди место, где пересидеть, чтобы пулю случайно не поймать. Всё. Мы сами разберёмся.
Давид нахмурился. Губы сжались в тонкую линию.
— Не, — протянул он с нажимом, и в этом коротком слове уместилось сразу всё: и упрямство, и гордость, и то самое кавказское «если я за одним столом сидел, значит, я с вами». — Не пойдёт. Вы меня приютили, накормили, за стол посадили. А я в кусты? Не по-людски.
