Пролог
Он умер от кофеина и хронического недосыпа, хотя любил повторять, что его убьёт дедлайн. Ирония судьбы оказалась не лишена вкуса — она предпочла коктейль из трёх эспрессо, энергетика и полусонного состояния «надо бы поспать, но коммит не пушанул».
Сначала просто заколотилось сердце. Быстро, сбивчиво, будто пыталось сбежать из грудной клетки через горло. Потом добавилась духота, звон в ушах и липкий холодный пот на спине — классический джентельменский набор программиста, перешедшего на четвёртые сутки без сна. Денис попытался сделать глубокий вдох — не получилось. Грудную клетку сдавило невидимым обручем. «Надо бы вызвать скорую» — эта мысль промелькнула где-то на задворках сознания, но руки уже не слушались, а экран монитора расплывался в яркое белое пятно.
Последнее, что он помнил из своей прошлой жизни: строчка кода, которая никак не компилилась, и беспорядок на столе, который стал его надгробным памятником. Три пустых стаканчика из-под кофе, два смятых пакета от чипсов, банка энергетика с оторванной крышкой, ещё одна — полная, нетронутая, салфетки с формулами, которые он уже не помнил. И курсор, предательски моргающий на пятнадцатой строке.
А потом — темнота.
И, внезапно — свет.
Мерцающий, живой, свечной. И запах ладана, смешанный с чем-то горьким и металлическим — как в больнице, только больницы пахнут не так. Там пахнет хлоркой и надеждой, а здесь… здесь пахло воском и травами. Или просто модными благовониями, кто ж разберёт.
Денис открыл глаза.
Потолок был чужой. Высокий, сводчатый, с тёмными деревянными балками, на которых болтались какие-то высушенные травы и, тускло мерцающие, странного вида светильники, которые мерно покачивались на цепях, словно их кто-то забыл прикрутить как следует. Он лежал на узкой кровати, застеленной грубым бельём, пахнущим лавандой и сыростью. Рядом, в резном кресле, дремал человек в чёрной мантии: седой, с лицом, изрытым морщинами, и длинными костлявыми пальцами, сложенными на животе.
Денис попытался сесть — и едва не застонал. Тело было словно не его. Он чувствовал это сразу: чужая длина рук (слишком длинные пальцы, как у пианиста), чужая ширина плеч (и мышцы твёрдые, будто канаты под кожей), чужой, более низкий и тяжёлый голос, который вырвался, из горла, от удивления.
— Что… — начал он и захрипел. В горле пересохло, будто он нажрался песка.
Человек в кресле открыл глаза. Мгновенно, без всякой сонной задумчивости. Посмотрел на Дениса долгим, изучающим взглядом — и вздохнул с облегчением, смешанным с тревогой.
— Сработало, — тихо сказал он. — Слава богам. Хоть и… не совсем так.
— Где я? — голос всё ещё не слушался, слова выходили с хрипом. — Что со мной? Я… я помню, у меня сердце…
— У вас остановилось сердце, — спокойно, даже буднично сообщил человек в мантии. Он говорил так, будто оглашал прогноз погоды на завтра: «Ночью заморозки, днём — ваша клиническая смерть». — Вы умерли. Прямо здесь, на этой кровати. Я пытался вернуть вашу душу, но… — он запнулся, подбирая слова, — но что-то пошло не так.
Денис уставился на свои руки. Чужие. Длинные, бледные, с тонкими пальцами. На одном пальце — массивное золотое кольцо. Дракон, пожирающий звезду. Денис не носил таких колец. Он вообще не носил украшений, кроме дешёвых часов с AliExpress.
— Я не понимаю, — медленно сказал Денис. — Чьё это тело?
Человек в чёрном опустил взгляд. Помолчал. Потом ответил с неохотой врача, который вынужден сообщить диагноз, но знает, что пациент его не поймёт:
— Ваше, — сказал он. — Теперь ваше. Я притянул вашу душу вместо той, что ушла. Она должна была вернуться — это была тонкая, почти ювелирная работа, поверьте, — но не вернулась. А вы… пришли. Я не знаю, почему так вышло. Возможно, вы были ближе.
Денис почувствовал, как в груди — в чужой, не своей груди — заколотилось сердце. Сильное, ровное. Спортивное. Определённо не его, вечно загнанное кофеином и авралами сердце. Оно билось сейчас с обидной лёгкостью, будто насмехалось: «Эй, новый хозяин, расслабься. Я могу ещё сто лет стучать».
— Кто вы? — спросил Денис.
— Я тот, кто умеет говорить с мёртвыми, — ответил человек. — И иногда возвращать их к жизни. С переменным успехом, как видите. Можете звать меня мастер Рейнар. Можете даже «эй, вы». Я не гордый.
Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:
— Вам нельзя себя выдать. Кто-то ждал Вашей смерти. Вам нужно ясно осознать, кто Вы теперь, вжиться в новую роль, и не ошибиться. Потому что цена ошибки — жизнь.
За дверью послышались шаги. Много шагов. Кто-то взволнованно спросил (высокий женский голос, срывающийся от надежды):
— Он очнулся? Лекари сказали, пульс восстановился!
Человек в мантии быстро поднялся, отряхнул мантию и наклонился к Денису. Шепнул так, чтобы слышал только он:
— Вы не помните своё имя. Не помните ничего. Хорошо? Так даже лучше. И главное, — он почти коснулся губами уха Дениса, — не говорите никому, что Вы не тот, за кого Вас принимают. Иначе Вас убьют. Может быть не сразу. Но очень качественно.
Денис хотел спросить: «За кого меня принимают?», но дверь распахнулась, и в комнату хлынул яркий свет, голоса, запахи духов и дорогой ткани.
В проёме стояла женщина. Ей нельзя было дать больше сорока пяти — ухоженное лицо, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, дорогое платье из тяжёлой ткани, расшитое серебром. Красивая. Уставшая. С припухшими от слёз глазами. И смотрела на него так, будто видела воскресшее чудо.
— Сын мой, — выдохнула она. — Ты жив.
Денис открыл рот.
Закрыл.
Проморгался.
Пожалел, что не выпил тот второй энергетик — может, тогда его душу хотя бы запустило обратно в его собственное, такое родное, такое понятное тело без драконьих колец и знатной родни за спиной.
И сказал первое, что пришло в голову:
— Воды, пожалуйста.
Это было единственное, что он сейчас точно мог попросить, не спалив себя.
Глава 1. Артефакторы — народ безответственный
Провожать родителей — ритуал, который Элинор Рэйвенвуд ненавидела с детства. Не потому, что скучала по ним — хотя и поэтому тоже. А потому, что каждый раз это занимало не меньше часа и неизбежно заканчивалось катастрофой.
— Олдрик, ты положил амулеты от проклятий?
— Положил, Сильвана. И карту, и свечи, и запасные сапоги.
— А мазь от ожогов?
— Мазь в моей сумке. А вот портальных амулетов ты положила ровно два, а нужно три!
Спор перерос в перепалку, перепалка — в обыск экипажа. Элинор стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и с тоской смотрела на идеально синее небо. Надо же — хотя бы погода не подвела. В прошлый раз, когда родители уезжали на поиски артефактов в южные болота, шёл проливной дождь, и отец умудрился поджечь себе шарф, пытаясь зажечь магическую лампу. Шарф пришлось тушить прямо на нём, и следующие две недели Олдрик Рэйвенвуд щеголял опалённой бородой и гордой улыбкой: «Зато мы нашли клад!» Кладом оказалась дюжина старинных монет и скелет реликтового дракона: эти ящеры жили тысячи лет назад и ещё не имели человеческой ипостаси.
Отец вынырнул из недр экипажа с торжествующим лицом и зажатым в зубах компасом. Компас был бережно уложен в дорожный саквояж под ликующие восклицания главы семейства:
— Нашёл! Я же говорил, что мы его взяли!
— Ты его только что нашёл в моей шляпе, — фыркнула мать. — Без меня вы оба пропадёте.
Она вдруг выбралась из экипажа, отряхнула юбку и — неожиданно для Элинор — обняла её. Крепко, по-матерински, обдавая запахом духов «Вересковая долина».
— Милая, — сказала Сильвана негромко, — мы ненадолго. Ты справишься. Ты у нас умница. Обязательно вернёмся до королевского бала, чтобы избавить тебя от необходимости присутствовать там.
Элинор счастливо замерла в объятиях. Мать не часто была такой открытой — обычно всё её внимание доставалось артефактам и раскопкам. Но Элинор не обижалась на родителей, ведь и сама предпочитала работу в мастерской общению с живыми людьми.
— Справлюсь, — ответила Элинор, уткнувшись носом в материнское плечо. — Я ведь уже не маленькая.
— Несомненно, — согласилась Сильвана, отстраняясь. — Но сердце за тебя всё равно болит. Ты это… не работай допоздна. И ешь нормально, а то Мейбл нам жалуется.
— Мейбл уже извелась, — усмехнулся отец, вылезая из экипажа. — Я получил ещё одно письмо вчера. «Барышня худеет на глазах, кормите её, пока не исчезла совсем».
Элинор фыркнула.
— Я просто забываю поесть, когда работаю.
— Вот это и страшно, — отец потрепал её по макушке, и от его широкой ладони по спине разлилось тепло. — Ладно, давай, перечисляй. Что там надо помнить?
Элинор вздохнула, но теперь этот вздох был не раздражённым, а почти домашним.
— Заказы, клиенты, гильдия. И не заходить к тебе в мастерскую.
— Именно, — отец подмигнул. — А то там драконьи хвосты из стен торчат.
— Никаких драконьих хвостов, — строго сказала мать. — Что ты с ней, как с ребёнком? Там опасные армейские артефакты, отец ещё не отправил их в военное ведомство. Кстати, и в спальню к нам лучше не заходи: там сундук твоей прабабки Аделины. За сорок лет никто так и не смог его вскрыть. Вот ведь старая перечница — загадала загадку потомкам, а от неё всего можно ожидать, может в сундуке пара заколок и чулок, а может древнее проклятье. Не лезь, Элинор. Прошу тебя. Ради твоей же безопасности.
— Я помню, — сказала Элинор, и в её голосе не было привычного «бла-бла-бла». Потому что мать просила — не приказывала, а просила. И это было важнее.
— И прояви уважение к гильдии, — добавила Сильвана уже мягче. — Отец гордится, что сумел объединить артефакторов. Мы надеемся, что ты посетишь традиционное чаепитие, как представитель рода Рэйвенвуд. Просто будь там, кивай и улыбайся.
Отец хлопнул Элинор по плечу — не больно, а скорее по-медвежьи, с любовью.
— Смотри у меня, — сказал он. — Вернёмся — устроим семейный ужин. С пирогами. Мейбл обещала испечь твой любимый, с вишней.
— С вишней? — Элинор оживилась. — Это шантаж.
— Это мотивация, — ухмыльнулся отец. — Чтобы ты нас дождалась и не уморила себя голодом.
Мать помахала на прощание:
— Мы очень тебя любим, Элинор. Помни это и слушайся старушку Мэйбл, она зайдёт тебя проведать.
— Помню, — ответила Элинор, и у неё вдруг защипало в носу.
Экипаж дёрнулся, взметнул облако пыли — и скрылся за поворотом.
Элинор постояла на крыльце, дождалась, пока пыль осядет, и вытерла глаза рукавом.
— Дурацкая пыль, — сказала она в пустоту.
— Каррр! — поддакнул ворон Бенджамин с подоконника. — Дурррацкая.
Элинор уже сделала шаг к дверям, когда из-за угла дома показался мистер Гримшоу, дворецкий. Седой, поджарый, в неизменном чёрном сюртуке, он выглядел так, будто завтракал исключительно чопорностью и улыбался только по большим праздникам.
— Барышня, — сказал он сухо. — Вы сегодня работаете допоздна?
— Скорее всего, мистер Гримшоу. А что?
— Кухарка, миссис Баттон, отпросилась на сегодняшний вечер. Ужин будет холодный. Я, если позволите, оставлю его в буфете.
— Конечно, мистер Гримшоу, спасибо.
Гримшоу кивнул, развернулся и зашагал к флигелю. Элинор смотрела ему вслед и думала: как хорошо, что хотя бы он не спрашивает про сундук, не отчитывает её за пренебрежение едой и не считает маленькой несмышлённой девочкой.
— Гррримшоу не нррравится, когда ты ррработаешь ночью, — прокаркал Бенджамин, перелетая ей на плечо. — Он перрреживает за заррряд магических светильников. Говорррит, они слишком быстро садятся из-за твоих ночных бдений.
— Гримшоу переживает за бюджет, — поправила Элинор, входя в дом. — И за то, чтобы я не спалила мастерскую к приезду родителей.
— Каррр! Это тоже, — согласился ворон.
Мастерская встретила её привычным хаосом. Три грязные чашки на столе — из-под кофе, чая и непонятно чего, заросшего чем-то зелёным и мохнатым, — гордо возвышались среди вороха пергаментов. Элинор давно перестала мыть посуду. Она называла это «стратегическим накоплением артефактов для мойки». Бенджамин называл это «свинарррником», но у ворона не было права голоса. Не в мастерской Элинор.
Календарь на стене пестрел пометками. «Графиня Вэллс — заказ к среде» было написано аккуратно, почти каллиграфически. «Гильдия — чаепитие в четверг» — менее аккуратно, с лёгким нажимом, выдававшим глубокую внутреннюю боль. «Аукцион в пятницу» — просто и деловито. И чуть ниже, обведённое в красную рамку, словно предупреждение о конце света: «Королевский бал — через полторы недели». Элинор подчеркнула эту строчку дважды, но не от нетерпения, а с досадой: надо же было Лиании вбить себе в голову, что ей нужно «выйти в свет».
— Выйти в свет, — проворчала она, обращаясь к пустоте. — Ей легко говорить. Её единственная работа — таскаться по всяким балам и светским раутам и светить лицом, чтобы удачно выйти замуж. А я артефактор. Моё место — здесь.
Но Лиания была права в одном: нормальные заказчики сами не приходят. С ними нужно встречаться на балах, приёмах, аукционах. Иначе так и будешь чинить зеркала выжившим из ума старухам, которые обижаются, когда им говоришь правду.
На стене висел портрет родителей. Олдрик и Сильвана Рэйвенвуд в полный рост, в парадных мантиях, с гербом рода — вороном, держащим в лапе руну. Элинор когда-то приписала внизу тонкими чернилами: «Вернуться до зимы, клятвенно обещали (в 5-й раз)». С тех пор они уезжали и возвращались, но подпись осталась — как напоминание, что верить на слово Рэйвенвудам не стоит, если охота за древними артефактами увлечёт родителей, то они могут надолго забыть дорогу домой.
— Хотя, — сказала она себе, — я такая же. Стоит увлечься работой, и забываю обо всём на свете.
Бенджамин перелетел с её плеча на спинку стула, оставив на платье пару перьев. Элинор вздохнула и взялась за заказ графини Вэллс.
Зеркало лежало на столе, завёрнутое в расшитый платок. Когда Элинор его развернула, оно злобно сверкнуло отражением: вместо её лица на неё смотрела какая-то утрированная красавица, с идеальными чертами лица и гладкой, фарфоровой кожей.
— Очень смешно, — сказала Элинор зеркалу. — Мне ещё нет двадцати одного, не обязательно так льстить.
Зеркало показало ей язык. Магический, разумеется — длинный, раздвоенный, фиолетовый.
— Не капризничай, — строго сказала Элинор, доставая инструменты. — Я знаю, что ты можешь быть нормальным. Это твоя хозяйка привыкла к лести, мне можно показывать всё как есть.
Работа продвигалась медленно. Зеркало упрямилось и, казалось, намеренно показывало Элинор на десять лет старше при каждом удобном случае. «Хорошо хоть не на сотню», — мрачно подумала она, откручивая заднюю крышку и вникая в запутанные магические контуры.
Ближе к полудню в дверь постучал дворецкий, привёл торговца с партией «древних» амулетов. Элинор знала его — господин Флиттер, маленький юркий человечек с маслеными глазками и вечной улыбкой, которая не сходила с его лица даже когда он врал. А врал он всегда.
— Герцогиня Рэйвенвуд! — пропел он, входя. — Какая честь! Я принёс вам удивительные артефакты, настоящие древности из раскопок в Вентарре!
— Вы не перепутали меня с моей матушкой? — скривилась Элинор от наглой лести, не отрываясь от зеркала. — Я пока что леди Рэйвенвуд, не герцогиня. Амулеты Из Вентарры, значит?
