— Быстро, дочка, снимай, — мама уже рвала застёжку на спине моего платья. Её пальцы дрожали, но движения были точными — она не теряла ни секунды.
Я замерла на мгновение, глядя на себя в мутное зеркало. Белое платье, идеально скроенное по моим меркам, — подарок Маркуса, символ моего порабощения — сейчас должно было остаться здесь.
Мама дёрнула застёжку — та не поддалась. Ещё раз. Сильнее.
— Чёрт, — выдохнула она. — Заело.
Я рванула шнуровку на груди, чувствуя, как ткань натягивается, но не поддаётся. Пальцы скользили по гладким лентам, завязанным слишком туго, слишком хитро. Кто-то позаботился о том, чтобы это платье стало моей второй кожей — чтобы я не могла снять его без помощи.
— Давай я, — мама оттолкнула мои руки и вцепилась в узел ногтями. Я слышала её прерывистое дыхание, видела, как дрожат её пальцы. И ничего не происходило.
А потом где-то в коридоре послышались голоса. Пока далёкие, но с каждой секундой всё ближе. Кто-то звал моё имя.
— Это уже за нами? — выдохнула я.
— Не знаю, — мама даже не подняла головы, продолжая терзать проклятую шнуровку. — Но времени почти не осталось.
Я смотрела на себя в зеркало — невеста в ловушке собственного подвенечного наряда. Белое платье, в котором меня вели к алтарю как жертву, теперь не отпускало меня буквально. Издевательство Маркуса оказалось буквальным: я не могла сбежать, не могла даже раздеться.
Мамин взгляд встретился с моим. В её глазах был расчёт, холодный и быстрый.
— Нет времени. Бежим так.
— В платье?
— В платье. Но обувь сменить успеем.
Она резко наклонилась, схватила из рюкзака пару массивных, промасленных ботинок на шнуровке и сунула их мне в руки.
— Хотя бы это. В этих лодочках далеко не уйдёшь.
Я, почти не глядя, сбросила изящные, жмущие туфли и втиснула ноги в грубые, чужеродные ботинки. Контраст был чудовищным и совершенно правильным: белое, струящееся, девственное платье и тяжёлые, грязные сапоги солдата. Я была живой пародией на саму себя, на эту свадьбу, на всю их систему. И в этом был свой страшный смысл.
— Бежим, — мама дёрнула меня к окну.
Я открыла окно в прачечную, мы перелезли. Окно во двор было маленьким и высоко. Я втащила старый ящик.
— Ты первая, — прошептала мама. — Я за тобой.
Я отодвинула ржавую задвижку, скрип оглушительно громким в тишине. Выглянула — двор пуст. Выскользнула наружу и обернулась, чтобы помочь маме.
Она поставила ногу на ящик, ухватилась здоровой рукой за раму и потянулась. И в этот момент ящик под ней треснула и развалилась. Мама, не успев вылезти полностью, тяжело рухнула на пол прачечной, неудачно приземлившись на ту самую больную, перевязанную руку. Из её горла вырвался сдавленный стон боли. Она попыталась встать, но рука не слушалась, а по её лицу разлилась бледность.
— Мама!
— Всё в порядке, — она скривилась, пытаясь улыбнуться. — Просто ушибла. Помоги мне.
Я залезла обратно, помогла ей подняться. Она опиралась на меня, но хромала, а рука висела плетью. Мы потеряли драгоценные минуты. Пока я снова вылезала и тащила её за собой, шум снаружи стал громче — нас уже искали.
Мы выбежали на открытый задний двор. До дыры в заборе у гаража оставалось метров пятьдесят открытого пространства.
— Бежим! — я потянула её за собой.
Она попыталась, но силы оставили её. Падение, боль, страх — всё разом навалилось. Она могла только быстро идти, прижимая повреждённую руку к груди и с трудом переставляя ноги. Я шла рядом, почти волоча её.
— Оставь меня, — выдохнула она, уже слыша крики и приближающиеся шаги сзади.
— Нет! Ни за что!
— Оливия, они догонят! Ты одна убежишь! Я только замедлю!
— Мы вместе сюда пришли! Вместе и уйдём!
— Это не героизм, это глупость! — в её голосе прозвучала отчаянная ярость. — Ты должна жить! Беги! Сейчас же!
Наши голоса, сначала шёпот, теперь звучали уже громче. И этот спор, эта задержка стали роковыми. С крыльца дома раздался ледяной, узнаваемый голос, разносящийся по двору:
— Стоять!
Лучи фонарей заметались по двору и выхватили наши силуэты.
Маркус вышел на крыльцо, за ним — несколько охранников. Он не кричал, не бежал. Он просто стоял и смотрел, как мы замерли в свете прожекторов, как кролики перед удавом.
— Обыскать двор, — бросил он охранникам. — Живыми. Обоих.
Ужас придал маме силы. Она резко толкнула меня в сторону гаража.
— БЕГИ! — это был уже не шёпот, а крик, полный отчаяния и приказа.
И она развернулась, и побежала, нет, потащилась в другую сторону — к старому колодцу, уводя погоню за собой.
— МАМА!
— Не останавливайся! Живи! — её крик донёсся до меня уже издалека. Это был не просто приказ. Это было завещание. Исполненное любовью и яростью, оно вонзилось в меня острее любого ножа.
Я стояла, разрываясь. Видела, как лучи фонарей ухватились за её хромающую фигуру. Видела, как охранники бросились за ней. И увидела, как Маркус медленно сошёл с крыльца.
Он даже не взглянул в сторону матери. Его взгляд был прикован ко мне — точнее, к тому месту, где я пряталась. Он не знал, где именно дыра, но он знал направление. Он шёл наперерез, отрезая мне путь к единственному выходу. Медленно, уверенно, как охотник, который не бежит за добычей, потому что знает: она сама придёт туда, где он её ждёт.
Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заставил моё тело метнуться вперёд. Я нырнула в тень гаража, за груду бочек, в двадцати метрах от заветной дыры. Отсюда мне была видна часть двора.
Я видела, как охранники настигли маму у колодца. Она не сопротивлялась. Они скрутили ей руки.
Я замерла, вжимаясь в ржавые бочки. Маркус всё ещё стоял между мной и выходом, перекрывая путь к дыре. Он смотрел в мою сторону — я чувствовала его взгляд, даже не видя лица.
А потом он развернулся и медленно пошёл к матери.
Я не сразу поняла почему. А когда поняла — кровь застыла в жилах.
Он подошёл к ней вплотную. Охранники расступились. Маркус поднял руку с пистолетом — не в мою сторону, нет. Он приставил ствол к её виску.
Он понял, что я не выйду, пока есть путь к отступлению. И он сделал единственное, что могло меня заставить.
— Выходи, Оливия, — его голос был спокоен и громок, он знал, что я где-то здесь и слышу. — Или она умрёт. Сейчас. Ты знаешь, я не блефую.
Я замерла за бочкой, прикусив кулак, чтобы не закричать. Выходить? Отдать себя? Но тогда её смерть будет напрасной!
Мама, с пистолетом у виска, подняла голову. Её взгляд метнулся в ту сторону, где я пряталась. И она крикнула, разрывая ночную тишину, вкладывая в крик всю свою любовь, весь свой страх и всю свою волю:
— НЕ ВЫХОДИ! БЕГИ! СЛЫШИШЬ?! БЕГИ, ДОЧКА! ЖИВИ ЗА НАС ОБОИХ!
Маркус даже не вздрогнул. Его палец плавно нажал на спуск.
Выстрел грохнул, эхом раскатившись по пустому двору.
Я увидела, как её тело дёрнулось и обмякло в руках охранников.
Всё внутри меня превратилось в лёд. В ушах зазвенело.
И в этот момент, в свете фонарей, из двери дома выскочил Кайден.
Он замер на крыльце, его взгляд упал на тело мамы, потом на фигуру отца с дымящимся стволом. Его лицо, освещённое светом из дома, стало абсолютно белым, а глаза — огромными от немого, всепоглощающего ужаса. Он сделал шаг вперёд, будто хотел броситься вниз, но его ноги, казалось, приросли к месту.
Воспоминание о словах мамы пронзило меня. «Смотри в глаза. В самые глубины».
И я посмотрела.
Он стоял на крыльце, застывший, как статуя. Свет из дома падал на него сзади, оставляя лицо в тени — я не видела его глаз. Но я видела другое. Он смотрел не на тело мамы. Он смотрел на отца. И в том, как он замер, как опустились его плечи, как повисли вдоль тела руки, было что-то страшнее любого крика. Будто из него вынули стержень. Будто он рухнул внутрь себя — и не нашёл там ничего.
В этот миг я поняла: что-то в нём умерло. Не тот парень из гаража — он умер раньше, по кусочку, с каждым его «правильным выбором». Сейчас умерло то, что держало его в вертикали. Вера. В отца, в порядок, в правильность всего этого. Сейчас он стоял и смотрел на убийцу — и впервые не как сын. Как свидетель. Как человек, который только что увидел, во что превратилась его правда. И в этом взгляде не было ненависти. Только пустота. Та самая, в которую он сам себя загнал.
Но в моём ошеломлённом, залитом горем сознании этот взгляд перевернулся. Я не увидела в нём жертву системы. Я увидела сожалеющего палача. Того, кто выбрал сторону и теперь наблюдает за неизбежными последствиями. Эту картину — его пустые глаза на фоне тела мамы — я вбила себе в память навсегда. Это будет топливо. Это будет причина.
Маркус обернулся, посмотрел прямо в мою сторону — я была уверена, он видит меня — и медленно, демонстративно опустил пистолет.
Это было знаком. Знаком того, что шоу окончено. Что он выиграл.
Сигнал тревоги взвыл на весь периметр. Лучи фонарей заскакали, началась организованная облава.
У меня не осталось выбора. Я проползла последние метры до дыры в заборе, нырнула в неё и выкатилась на свободу, в холодную, враждебную темноту за пределами Фортиса. Её последний крик повис в воздухе, смешавшись с эхом выстрела. «Беги!» — приказала она. «Живи!» — умоляла. «Помни!» — завещала.
...Я рванула в ночь. Что-то резко дёрнуло и рвануло за бедро — я зацепилась за рваный зубец проволоки у самой дыры. Не оборачиваясь, я дёрнулась изо всех сил, услышав сухой звук рвущейся ткани. Белое свадебное платье, это проклятое платье, оставило на колючках клок — не просто лоскут, а окровавленный, ибо шип вонзился мне в ногу. Я не чувствовала боли. Я бежала, оставляя за собой на тёмной решётке этот жуткий вымпел — белое, алое, трепещущее на ветру, как окровавленный флаг капитуляции той жизни, которая только что закончилась.
Я бежала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не стали ватными. Только тогда я остановилась, согнувшись пополам, хватая ртом холодный ночной воздух.
Тишина. Только моё дыхание и стук сердца.
Я выпрямилась и обернулась назад. Там, далеко, всё ещё горели огни Фортиса. Там осталась мама. Там остался Кайден. Там осталась вся моя жизнь — та, которую у меня отняли, и та, которую я только что похоронила.
— Я вернусь, — прошептала я в темноту. Голос сорвался, но я повторила громче, будто давая клятву: — Я вернусь за вами всеми. За Маркусом. За его системой. За тобой, Кайден. Ты будешь смотреть мне в глаза, когда я уничтожу всё, что ты защищал.
Я развернулась и пошла дальше, в черноту. Туда, где начиналась новая жизнь. Я не знала, какой она будет. Но знала точно: прежней Оливии больше нет. И никогда не будет.
Часть 2. ТУТ
«У человека можно отнять всё, кроме одного: последней свободы человека — выбирать своё отношение к данным обстоятельствам». — Виктор Франкл
Глава 7.
Холод был внутри. Во всём теле. В груди, в ногах, в пальцах. Тот самый, что пришёл после выстрела и не уходил.
Перед глазами — лицо мамы. Ствол. Глаза Кайдена.
Я шла, не разбирая дороги. Спотыкалась, падала, поднималась. В лёгких жгло, пальцы ног онемели.
Я шла. Потому что если остановлюсь — упаду и не встану.
Белое платье, когда-то ослепительное, а теперь покрытое лесной грязью, с тёмно-бурым пятном на боку — там, где проволока полоснула по коже, — висело на мне приговором. Оно было сшито безупречно, по фигуре, и в этом заключалась самая изощрённая насмешка Маркуса. Каждый шов кричал о том, какой идеальной, покорной невестой я должна была стать. Пыльное кружево рвалось об острые сучья, а подол, расшитый жемчужными бусинами, волочился по щебню, превращаясь в жалкую тряпку. А на ногах — массивные, ботинки, в которые я втиснулась в той уборной, спасая секунды для побега.
Я посмотрела на себя: сверху — то, что они хотели из меня сделать. Снизу — то, что помогло сбежать.
Я не плакала. Слёзы застыли где-то в горле. В голове стучал единственный ритм: беги. Спрячься. Но вспышки пробивались: лицо мамы. Ствол Маркуса. Кайден — его глаза после выстрела. Ужас. Бессилие. Соучастник.
Я бежала, пока не кончились силы. Потом шла, пока не кончилась земля под ногами. Лес принял меня — тёмный, мокрый, равнодушный.
В какой-то момент мне показалось, что между стволами кто-то стоит. Тень. Знакомый силуэт. Кайден.
Сердце пропустило удар. Я замерла, вгляделась — и только тогда поняла: это сук. Кривое дерево. Игра света и моего больного сознания.
Но слово уже вырвалось. Хриплое, злое, обращённое в пустоту:
— Видишь? — я ткнула в грязь на платье, в кровь на боку. — Это её смерть. Мой побег. А ты — тот, кто дал этому случиться. Не отец. Ты. Своим согласием. Своим молчанием. Своей подписью на бумаге, которая отправила меня в это платье.
Тишина.
Сук молчал. Лес молчал. Только где-то далеко хрустнула ветка — то ли зверь, то ли ветер.
Я закрыла глаза и пошла дальше. Разговаривать с деревьями — не самый страшный итог этого дня.
От слов не стало легче. Стало пусто.
Лес кончился. Начались дома. Пустые, тёмные, мёртвые.
Я свалилась в тёмный проём подъезда — такого же, как те, мимо которых нас вели в Фортис восемь лет назад. Тогда я смотрела на них с любопытством. Сейчас прижималась спиной к холодной плитке, молясь, чтобы никто не вышел.
Тряслись руки. Здесь, в темноте, меня наконец накрыло. Я сжалась в комок, закусив кулак. Не было звука, только сухие, болезненные спазмы. Я оплакивала маму. И себя — ту, которая ещё утром верила, что можно остаться собой и выжить.
С рассветом пришёл голод. И жажда. Они не спрашивали — они диктовали. Я выползла на свет — слепящий, враждебный. Мой мир сузился до примитивных целей: вода. Еда. Укрытие.
Ботинки стучали по камням. Уроки Кайдена и моё, давно забытое, чутьё всплывали автоматически: двигайся от укрытия к укрытию, слушай птиц.
Но птиц не было. Был только ветер.
Я остановилась — и увидела её. Пустую банку из-под тушёнки, проржавевшую, но не до дыр. Валялась у стены, рядом с кучей старого тряпья.Кто-то сидел здесь, ел, пил. Ушёл.
А в паре шагов, на обломке бетонной плиты, стояла бутылка воды. Пластиковая, мутная, но почти полная. Слишком чистая. Слишком вовремя.
Я смотрела на неё долго. В голове шевельнулось что-то — осторожность, страх, память о ловушках Фортиса.
Но горло саднило так, что думать стало некогда.
Я отвинтила крышку и пила, давясь, не в силах остановиться.
Бутылка опустела. Я смотрела на неё, на банку, на тряпьё — и не могла заставить себя двинуться дальше. День тянулся бесконечный и серый. Я уже подумывала, что смерть будет милосерднее этого медленного распада.
Шаги я услышала не сразу.
Не одиночные. Не беспорядочные. Чёткие, приглушённые, распределённые — шаги группы. Я метнулась в ближайший проём, прижалась к стене. Из-за угла вышли люди.
Не солдаты Фортиса. Одежда — лоскутная, практичная. Оружие — кто с луком, кто с обрезом. Самодельное, но опасное.
Они шли рассредоточенно, но держались группой. Между ними шла тихая перепалка:
— …ничего там нет, я говорил. Пустая трата сил.
— Слушай сюда, молодой. Тишина в воздухе другая. Чувствуешь?
Лидер остановился, подняв руку. Высокий, сутулый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Его глаза, светлые и острые, медленно скользнули по фасадам — и остановились на тёмном проёме.
