В этот момент к нам подошёл сам старик Генри, вытирая руки о холщовые брюки. В глазах у него светилось тепло — редкое, почти забытое.
— А, ранние пташки! — улыбнулся он. — Оливия, ты только послушай. Тим, сын Марты, пятилетний — сам вчера по букварю прочитал. «Ма-ма», «Ха-вен». Сам, понимаешь? Без подсказки.
Он покачал головой и посмотрел куда-то в сторону площади, где двое малышей с визгом носились по огороду.
— Я помню, как мы начинали, — сказал он тихо. — Ты, Гай, Тереза... горстка людей. Ни теплиц, ни школы, ни даже стен толком. А теперь... — он снова повернулся ко мне, и в глазах у него блестело. — Теперь Тим читает. Понимаешь? Не просто выживает — читает.
Голос у него дрогнул.
— Это начинает походить на жизнь, Оливия. Не на выживание. А на жизнь.
Он похлопал меня по плечу и задержал руку. Будто хотел передать что-то, что словами не скажешь.
Я почувствовала, как что-то ёкнуло внутри. «Начинает походить». Значит, ещё не совсем. Значит, всё может рассыпаться.
Я отогнала эту мысль.
Генри ушёл к своей рассаде, а я ещё какое-то время смотрела на площадь.
— Сегодня едем на ту аптеку? — спросила я Рейна, переходя на деловой тон.
— Да. Собрали всё, как ты просила. Мэтт с утра так и светится — ему не терпится свой новый движок на грузовике в деле испытать. Тереза проверяет стволы. Выдвигаемся через час.
Я кивнула. Вылазка была рутинной, почти скучной. Разведать старую аптеку в двух днях пути к северо-востоку. По слухам, там могли сохраниться неразграбленные склады с медикаментами, инструментами, а может, и книгами. Ценное, но не жизненно необходимое. Приключение, а не миссия.
Провожали нас без обычной для старых времён тревоги. Крики «береги себя!» звучали скорее как формальность. Мэтт, молодой, весёлый парень с вечно замасленными руками, уже сидел за рулём восстановленного грузовика, барабаня пальцами по рулю. Тереза, сдержанная и меткая, кивнула нам, укладывая свою винтовку.
— Возвращайтесь! — крикнул кто-то с порога столовой. — Суп горячий будет, и хлеб свежий!
Дорога пролетала под шутки Рейна и незамысловатой песни, которую напевал Мэтт. Солнце светило, лес по сторонам дороги был густым и спокойным. Я позволила себе расслабиться, откинувшись на сиденье. Я ловила взгляд Рейна в зеркало заднего вида и улыбалась в ответ. Этот мир, наш мир, казался прочным.
Аптеку мы нашли ближе к вечеру второго дня. Но солнце уже садилось, а в темноте обыскивать незнакомое здание — только рисковать. Решили сначала найти место для ночлега.
Хижина нашлась в полукилометре от дороги — старая, почти заросшая тропа вела к ней от разрушенного шоссе. Осмотрим аптеку с утра, на свежую голову.
— Крыша цела, — сказала Тереза, первой войдя внутрь. — Окна целые, печь есть. Нормальное место для ночлега..
Я последовала за ней. Тереза сразу направилась к окнам — проверять ставни. А я огляделась.
Воздух пах не затхлостью, а пеплом и сосной. В печи — слой холодной, но не окаменевшей золы. На грубо сколоченной полке — несколько банок тушёнки.
Решение заночевать пришло само собой. Но с того момента, как я переступила порог, меня не покидало чувство. Не прямой угрозы. А наблюдения.
Тереза проверяла окна и стены — ей важно, можно ли здесь держать оборону. А я смотрела на золу, на банки, на этот чужой, не наш запах. Кто-то здесь был. Совсем недавно.
Я вышла наружу, оглядела темнеющий лес. Возвращаться в темноте, искать другое место — верный способ заблудиться или нарваться на зверьё. Да и кто бы это ни был, его уже нет. Пока.
— Остаёмся, — сказала я вернувшимся к крыльцу Рейну и Терезе. — Но ночуем по очереди. Караул у двери, караул у окон. И никакого огня в печи.
Я вернулась в хижину. Рейн уже разбирал спальники, Тереза возилась с запасным карабином, Мэтт пытался вздремнуть у стены, прикрыв глаза.
— Первая смена — моя, — сказала я, усаживаясь у окна.
Рейн кивнул, не споря. Через полчаса все, кроме меня, уже спали — или делали вид.
Я смотрела, как сумерки сгущаются за стеклом. Лес темнел медленно, будто тоже прислушивался.
И тут мой взгляд упал на землю под окном. На узкую полоску влажной грязи.
Чёткий, свежий след. Глубокий, с рисунком подошвы — ровными параллельными полосами.
Таких в Хавене не носили. Их делали в Фортисе. Для своих.
Я замерла. Когда мы заходили, этого следа не было. Значит, он появился потом. Пока мы сидели внутри, грелись, перешучивались — кто-то стоял под окном и слушал.
Лёд пробежал по спине. Я бесшумно сняла с предохранителя пистолет.
И позвала.
Негромко, почти шёпотом — но так, как не звала уже много лет. Как будто мне было страшно оставаться одной в темноте.
— Рейн.
Он был рядом через секунду. Даже доски не скрипнули.
— Что-то не так?
— След под окном.
Он шагнул к окну, приник к стеклу, вглядываясь в темноту. Я видела, как его лицо в полумраке стало каменным.
— Из Фортиса.
Не вопрос. Утверждение.
— Свежий, — сказал он тихо. — Очень свежий.
Он положил руку мне на плечо. Пальцы были твёрдыми, тёплыми — но в этом прикосновении не было успокоения. Только предупреждение.
— Ты знаешь, что это значит.
Я кивнула.
— Они здесь. Или были здесь. Совсем недавно.
Он ещё раз взглянул в темноту за стеклом.
— Настороже, — сказал он. — Всем. До утра.
Он хотел добавить что-то ещё, но только сжал моё плечо и кивнул на спальник:
— Отдыхай. Я дальше сам.
Я не спорила. Легла, прикрыла глаза, но сон не шёл. Каждый шорох за стеной отдавался в висках. Я слышала, как Рейн ходит у двери, как Мэтт ворочается, как Тереза тихо перезаряжает карабин.
Под утро я не выдержала.
Встала, бесшумно подошла к окну. Рейн обернулся, встретился со мной взглядом — и ничего не сказал. Только кивнул. Он знал: меня не удержать.
Я прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в серый предрассветный лес.
И увидела.
Между стволами сосен, в тридцати метрах от хижины, мелькнула тень. Быстрая. Целенаправленная. Исчезла.
Я замерла, вглядываясь в пустоту между сосен. Но тень не вернулась.
Утро встретило нас густым туманом. Ни черта не видно. Собирались молча, быстро. Я знала: это ещё не конец.
Грузовик заурчал, тронулся с места. Мэтт за рулём, Тереза рядом с ним, мы с Рейном в кузове, спиной к спине.
Сначала дорога угадывалась с трудом — туман висел плотной стеной. Но чем дальше мы отъезжали от хижины, тем быстрее он рассеивался, открывая серый, мокрый лес.
К тому времени, как мы добрались до аптеки, туман почти исчез. Стало видно далеко вперёд. Я уже начала думать, что ночная тень нам просто померещилась.
Мы остановились метрах в пятидесяти от здания, заглушили мотор.
— Дальше пешком, — сказала я. — Тереза, прикрывай. Мэтт, на крышу, смотри за дорогой.
Здание стояло на опушке — одноэтажное, с выбитыми окнами и тяжёлой, чуть приоткрытой дверью. Тереза первой скользнула внутрь, мы — за ней.
Внутри пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — лекарствами, старыми бумагами, давно забытой жизнью. Вдоль стен тянулись пустые стеллажи, у дальней стены валялись перевёрнутые ящики. Место выглядело нетронутым — или почти нетронутым.
— Осмотримся, — сказала я тихо. — Быстро. Мэтт наверху?
— На крыше, — отозвался Рейн. — Видит хорошо.
Я кивнула. Тереза замерла у входа, прислушиваясь к лесу. Рейн ушёл в подсобку. Я двинулась вдоль стены, вглядываясь в тени между стеллажами.
В какой-то момент я даже позволила себе расслабиться. Пусто. Ни звука. Ни движения.
А потом снаружи застрочил автомат.
Очередь — длинная, хлёсткая, сверху.
— Контакт! — заорал Мэтт. — Слева! Много!
Я рванула к окну. Тереза уже высунулась в проём, открыла огонь. Рейн выскочил из подсобки с пистолетом наготове.
— Сколько их? — крикнула я, вскидывая автомат.
— Две группы! — донеслось сверху. — Одна прёт прямо, вторая обходит справа!
Я высунулась в разбитое окно и увидела.
Они выходили из леса — не поодиночке, а слаженно, как на тренировке. Первая группа, из пяти фигур, рванула прямо к зданию, громко хрипя и ломая кусты. Вторая, из десяти-пятнадцати других, вышла бесшумно, правее, из-за валуна — и пошла флангом, туда, где на крыше стоял Мэтт.
— Мэтт, справа! — заорала я, но он уже развернулся.
Он их увидел. Вскинул автомат, дал длинную очередь. Один из нападавших рухнул, остальные залегли.
— Держись! — крикнула я и открыла огонь по первой группе.
Тереза стреляла почти не целясь, Рейн бил одиночными по тем, кто пытался прорваться к Мэтту. Я палила по первой группе, но они не останавливались. Один уже был у самого окна, я снесла его в упор.
— Их слишком много! — крикнула Тереза, перезаряжая на ходу.
Я обернулась на мгновение — и увидела, как фланговая группа снова пошла вперёд. Мэтт сверху поливал их, но они уже подобрались почти к самому скату.
— Мэтт, уходи! — заорала я, но голос потонул в грохоте.
Я не знала, слышит ли он меня. Я вообще ничего не знала — только что патроны кончаются, что они лезут со всех сторон, и что где-то там, на крыше, сейчас решается, останется ли Мэтт жив.
— Держать строй! — крикнул Рейн, и мы снова вжались в стены, поливая всё, что движется за окнами.
С крыши всё ещё стреляли. Значит, он держался.
Стрельба стихла так же внезапно, как началась. Хрипящие залегли в кустах, перестраивались. У нас была минута, может, две.
— Надо уходить, — выдохнул Рейн, выглядывая в окно. — Машина в пятидесяти метрах.
Он обернулся ко мне:
— Оли, ты с Терезой — к машине. Заводите и ждите. Я за Мэттом и сразу за вами.
— Я не пойду без вас.
— Пойдёшь, — он сжал моё плечо. — Если мы все тут застрянем — никто не уйдёт. Ждите.
Тереза уже тащила меня к выходу.
Мы бежали, не разбирая дороги. Тереза влетела в кабину, завела мотор. Я запрыгнула в кузов, вцепилась в борт, вглядываясь в лес.
Секунды тянулись, как смола. Выстрелы не стихали. Минута. Две. Три.
А потом из кустов вынырнул Рейн.
Он бежал тяжело, спотыкаясь, и в руках у него ничего не было. Подскочил к борту, перевалился через край и рухнул рядом со мной, тяжело дыша.
— Поехали! — крикнул он Терезе.
Грузовик рванул с места.
Я схватила его за плечо:
— А Мэтт? Где Мэтт?!
Рейн посмотрел на меня. Молча. И медленно, едва заметно, качнул головой.
Внутри у меня всё оборвалось. Я рванулась к борту, но он успел перехватить мою руку.
— Нет! Пусти! Я не оставлю его там! Я уже не могу… я не могу снова…
— Оли, — его голос был тихим, но он перекрывал шум мотора и ветра. — Его уже нет.
— Я не вернусь без него! — я вырывалась, била его свободной рукой, но он держал. — Я не могла спасти Гая, я не могла спасти маму, я не могу снова…
Он ничего не ответил. Только притянул меня к себе и держал, пока лес за бортом не слился в сплошную тёмную стену.
Я смотрела назад, в темноту, где остался Мэтт. Он не вернулся.
Обратный путь не кончался. Казалось, мы едем уже вечность. Никто не говорил ни слова. Тереза смотрела только на дорогу. Взглядом, который не видел ничего, кроме неё.
Мы с Рейном сидели в кузове, прижавшись друг к другу. Его рука лежала на моём плече — тяжёлая, тёплая, но я не чувствовала тепла. Я вообще ничего не чувствовала, кроме пустоты там, где ещё утром был Мэтт.
Через какое-то время я отстранилась. Села ровно, глядя перед собой. Не на него. В никуда.
Он убрал руку. Помолчал. А потом заговорил — тихо, чтобы Тереза в кабине не слышала, а может, чтобы я расслышала каждое слово.
— Когда вы ушли, я полез к нему на крышу.
Я не оборачивалась. Слушала.
— Мы встали спиной к спине — он бил по левым, я по правым. Сбили ещё двоих. Но их было слишком много. Сорок, может, больше. И почти все они побежали не на нас — в сторону дороги. К машине.
Рейн сделал паузу. Ветер свистел в ушах, но его голос пробивался сквозь него.
— Мы слезли с крыши, отбежали к кустам, отстреливались на ходу. И тогда он сказал: «Их слишком много. Вдвоём нам — пиздец.»
— Я крикнул ему: «Ты первый, я прикрою!»
А он засмеялся. И сказал: «Поздно, Рейн. Беги. А я развлекусь.»
Голос у него дрогнул.
— Я не успел ничего ответить. Он побежал прямо на них.
— Я побежал к машине, стрелял на ходу, оглядывался — пока он уводил их в сторону, в лес, подальше от дороги. Кричал что-то, махал руками, вёл за собой.
Тишина. Только мотор гудит.
— Выстрелы стихли, когда я уже почти добежал.
Я закрыла глаза.
В кабине Тереза не оборачивалась. Только сильнее сжала руль — так, что костяшки побелели.
Мы въехали в Хавен. Нас встречали улыбки — они застыли, когда увидели наши лица.
Я спрыгнула на землю. Десятки глаз смотрели на меня — доверчиво, вопросительно. Я подняла голову.
— Мэтта больше нет.
Пауза.
— Он улыбался. Даже тогда, когда уже знал, что не вернётся.
Тишина стала физической, тяжёлой. Чьё-то приглушённое «нет…».
Я замолчала.
Вокруг застыла тишина. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в землю. Никто не говорил.
Тереза вышла из кабины. Молча прошла мимо всех, села на корточки у стены, где они с Мэттом чистили оружие, и взяла в руки тряпку. Прижала к лицу.
— Я даже не видела, как это случилось, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, когда я подошла. — Сидела за рулём, слушала стрельбу. А потом… тишина.
Она подняла глаза — пустые, красные.
— Я просто сидела и слушала. А он там… один.
Я присела рядом и тихо сказала:
— Я знаю.
Мы сидели долго. Люди расходились молча — кто в дома, кто просто в темноту, чтобы побыть одним. Никто не говорил.
Тереза сидела у стены, сжимая в руках тряпку, и смотрела в одну точку. Я сидела рядом и тоже молчала.
Время от времени кто-то подходил к верстаку Мэтта в глубине двора. Молча, по одному. Я видела только силуэты, только то, как они останавливались, наклонялись, что-то клали. Я не различала предметы — только догадывалась. Свеча в банке, тетрадь с чертежами, деталь от двигателя. Кто-то положил что-то светлое — наверное, ту ветошь, которой он всегда вытирал руки.
Я смотрела на это и не могла пошевелиться.
Стало холодно. Ночь подбиралась, тянула сырость от озера. Я почувствовала, как Тереза мелко дрожит — то ли от холода, то ли от всего сразу.
Я встала, взяла её за руку и помогла подняться. Она не сопротивлялась.
Мы пошли к её комнате. Медленно, молча. Внутри я уложила её на кровать. Она легла, не снимая одежды, и уставилась в потолок.
— Он как братишка мне был, — тихо сказала она. — Младший. Вечно чумазый, вечно со своим железом. Я думала, он переживёт нас всех.
Я села рядом на край кровати.
— Поспи, — сказала я. — Я рядом.
Она не ответилась. Только закрыла глаза.
Я сидела, пока её дыхание не стало ровным. Пока за окном не стало совсем темно.
Потом встала и вышла. Направилась к озеру.
Там, на расчищенной площадке у самого обрыва, уже стоял Рейн. Он смотрел на воду, не оборачиваясь. Я встала рядом.
Ночь опустилась. Тёмная, тяжёлая. Вода внизу казалась чёрной, без единого блика.
Мы молчали. Каждый — о своём. Но вместе.
Потом сзади зашуршали камни. К нам, опираясь на палку, медленно подошёл старик Генри. Остановился чуть поодаль и долго смотрел в ту сторону, где за озером темнел лес.
