Но Исаран просто смотрел, будто видел что-то своё.
Маарив очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепил глаза — перед ним стоял Омар, насупленный, с неизменной кружкой кофе в руке и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Ты чего спишь? На спи. Всё рассредоточение проспишь, — проворчал он, чуть громче, чем следовало в закрытом помещении.
Маарив, щурясь, сел на край щедро выделенного ему Омаром матраса. Матрас был чистым, плотным, но пол под ним — бетонный, и спина отзывалась благодарной болью. Он потёр глаза, посмотрел на часы — было чуть за одиннадцать.
— Чего ты хочешь от человека, который отдежурил всю ночь? — хрипло отозвался он.
Омар фыркнул, но уголки губ дрогнули — как у человека, который, пожалуй, всё понимает, просто не собирается показывать.
— Впрочем, если хочешь поесть и помыться — у тебя есть два часа, — сказал он, глотнув кофе. — Потом встречаемся в половине третьего. У Чёрного Дрозда.
Он уже повернулся к двери, но Маарив спросил, сонно, с непониманием:
— Где это?
— Южный вход в Институт Изучения Даров. Не промахнёшься, — бросил Омар через плечо. — Статуя. Купцы, дети, птица.
Дверь за ним закрылась, оставив Маарива в густой тишине полудня. Сквозь жалюзи в комнату просачивался полосами солнечный свет, пахло выдохшимся кофе и металлической пылью кондиционера.
Он потянулся, гулко хрустнув плечами, поднялся и пошёл умываться. Вода была чуть теплее холодной, зеркала — мутные. Всё как всегда. И всё равно странное послевкусие оставалось — будто сны, которые он не запомнил, были важнее предстоящего дня.
К половине третьего он уже стоял перед «Чёрным Дроздом».
Статуя была куда больше, чем он представлял. Бронзовая группа на низком постаменте: мужчина и женщина, в одеждах позднего Средневековья, — Шавнэ и Шомар, знаменитые купцы, решившие однажды, что торговля с внешним миром важнее страха. Они действительно доехали — и там же сгорели.
Шавнэ — красивая, тонкая, с лицом, устремлённым вверх. Шомар — рядом, с рукой на груди, будто всё ещё пытается её защитить. На его плече — бронзовый дрозд, почти живой: крыло чуть приподнято, клюв приоткрыт, словно вот-вот издаст крик.
Их имена и правда означали «чёрный» и «дрозд» — так и получилось: Чёрный Дрозд.
Но не они были самым жутким в этом памятнике. У ног — пятеро детей. Мальчики и девочки разных возрастов, в старинных пальто и шапках, с лицами, отлитым с фотографий. Они смотрели в разные стороны — будто пытались понять, где оказались.
Маарив знал историю — все знали. Пятеро исчезли между 1930 и 1943 годами, по слухам, похищенные людьми Аненербе. Тогдашние сарнаварцы молчали, но потом — родилась легенда. Что из тех поисков и выросла организация, которую теперь называли «Чёрный Дрозд» — полумифическая, наполовину разведка, наполовину ангел-хранитель тех сарнаварцев, кто жил за пределами страны.
Он обошёл статую, глядя на лица. Под бронзой кое-где уже проступала зелень окиси, а в глазницах детей — скопившаяся за ночь дождевая вода.
Омар стоял у входа в Институт, с папкой под мышкой и тем же выражением усталого раздражения, с которым будят младших по званию.
— Пришёл? — спросил он. — Ну, тогда слушай. Работа у нас сегодня будет тихая. Но если повезёт, к ночи всё может стать громко.
Маарив бросил последний взгляд на бронзового дрозда. Птица глядела на него в упор — так, будто знала больше, чем положено мёртвой бронзе.
Институт Изучения Даров всегда производил странное впечатление. Снаружи — бетон и стекло, вылизанная строгость административного здания. Внутри — запах старых книг, чая и какой-то почти монастырской тишины.
Маарив шёл рядом с Омаром, стараясь ступать чуть тише. Он чувствовал себя школьником, которого привели в кабинет директора. Впрочем, Омар, кажется, тоже немного нервничал — только прятал это за привычным ворчливым тоном.
— Не зевай, — пробурчал он. — Учёные, знаешь, какие. Скажешь слово не так — потом будешь месяц письма писать, чтобы тебя хоть кто-то понял.
Их встретил сухощавый мужчина лет шестидесяти, с аккуратной бородкой и внимательными глазами, будто он всё время проверял, не врёт ли собеседник. На бейджике значилось: доктор Ровен Асталь, нейромагнетолог.
— Проходите, господа, — сказал он негромко. — О вас меня предупредили.
Кабинет был завален бумагами и моделями мозга, в которых вместо синапсов мерцали тонкие нити света. Маарив не мог отвести глаз: казалось, будто это живые существа, медленно дышащие в ритме тишины.
Омар кашлянул.
— Нас интересует два вопроса. Коротко. Первое — над чем работал Сурдо Кашвад. Второе — возможны ли люди с двумя дарами, но не слившимися в один.
Доктор Асталь чуть поднял бровь.
— Сурдо Кашвад… Это имя давно не звучало. Он был в комиссии по адаптивной теории Даров. Пытался доказать, что дар — это не константа, а спектр. Что в человеке могут существовать два и более активных потенциала, просто один из них — подавлен основным.
— И что, доказал? — хмыкнул Омар.
— Почти, — ответил Асталь. — Он погиб, не успев завершить серию экспериментов. После его смерти работы засекретили. Формально — из-за несчастного случая в лаборатории. Но я видел отчёт. Там говорилось, что один из испытуемых проявил два дара одновременно.
Маарив вскинул глаза.
— Это возможно?
Учёный задумчиво постучал пальцами по краю стола.
— В теории — да. На практике — разрушительно. Дары конфликтуют. Как две разные волны, накладывающиеся с противофазой. Тело выдерживает недолго. Психика — ещё меньше.
Омар медленно кивнул.
— А если один дар спит, а второй… пробуждается?
— Тогда всё зависит от того, что именно пробуждает, — тихо сказал Асталь. — И кто.
Он посмотрел на них с каким-то сочувствием.
— Вам лучше не копаться в работах Сурдо. Даже если у вас есть допуск. Они были… слишком живыми.
— Спасибо, доктор, — коротко сказал Омар, поднимаясь. — Это именно то, что мы хотели узнать.
Когда они вышли в коридор, Маарив спросил:
— Ты ведь знал, что он так ответит?
Омар пожал плечами.
— Подозревал. Но знаешь, — он остановился у окна, где внизу зеленел сад института, — всегда полезно услышать подтверждение. Особенно когда речь идёт о вещах, которые вроде как невозможны.
Он взглянул на Маарива.
— Учися слушать не то, что тебе говорят, а то, чего избегают произносить. Вот это и есть правда.
Следующего собеседника доктор Асталь представил почти с облегчением:
— Аспирант Раван Стуом, занимается систематизацией трудов Кашвада. Если кто-то и сможет подсказать вам, где искать, — то он.
Раван оказался тем типом людей, которые мгновенно располагают к себе. Молодой, высокий, с мягкими движениями и улыбкой, точно отрепетированной перед зеркалом. Очки с прозрачной оправой, идеальный пробор, аккуратный бейдж:
Раван Р.А. Стуом. Институт Изучения Даров.
— Рад познакомиться, господа, — произнёс он с лёгким поклоном. Голос — бархатный, безупречно поставленный. — Вас интересует профессор Кашвад? О, это трудная тема. Очень трудная.
Маарив слушал, но вскоре перестал понимать.
Раван говорил долго и изысканно, словно читал лекцию для дипломатов, а не для следователя с артритом и его помощника из патруля.
— …Понимаете, теоретическая платформа Кашвада базировалась на концепции биорезонансных метаузлов, которые, в свою очередь, напрямую соотносятся с гипотезой Варна-Ринда о тройственной структуре эфирного ядра дара…
Маарив моргнул. Он честно пытался следить за мыслью, но где-то между «метаузлами» и «эфирным ядром» окончательно потерялся.
Скука разлилась, как тёплое молоко. Он уставился на бейдж Равана, потом — просто от нечего делать — прочёл имя наоборот.
Ravan R.A. Stuom
MOУ Сарнавар.
Он прищурился, пытаясь разобрать мелкий логотип.
«Моут? Моут Сарнавар?» — пробормотал он мысленно. — «Что бы это значило — “Моут”?»
Когда разговор наконец зашёл в привычное «ну вы понимаете, без допуска уровня три вы всё равно ничего не увидите», Маарив украдкой достал телефон.
Открыл поисковик.
Напечатал: “maut”.
Через секунду экран выдал:
??? — maut — смерть (на хинди).
Маарив тихо выдохнул сквозь нос.
Посмотрел снова на улыбающегося аспиранта, у которого будто всё было идеально — жесты, слова, интонации.
Смерть Сарнавара.
Забавно.
Или нет?
Он не сказал об этом Омару. Просто запомнил.
Омар что-то записал в блокнот, коротко кивнул Равану и, уже в коридоре, бросил Маариву:
— Мне нужно поговорить с парой профессоров. А ты… пообщайся с молодёжью. Узнай, чем дышат, о чём шепчутся. Про Сурдо поспришавай — мотай на ус.
Маарив фыркнул:
— Отлично. Агент под прикрытием.
— Ты хотя бы по возрасту подходишь, — усмехнулся Омар. — Меньше говори, больше слушай. Учёные любят, когда их слушают.
Во внутреннем дворе института было шумно. Студенты сидели на скамейках, кто-то играл на гитаре, двое спорили у автомата с кофе, размахивая руками.
Маарив сел на свободную скамью, притворившись, что ищет что-то в телефоне. Рядом группа троих студентов — двое парней и девушка — обсуждали лабораторные. Услышав знакомое слово «структура дара», он чуть наклонился ближе.
— Простите, — сказал он небрежно, — а вы, случайно, не про исследования Сурдо Кашвада говорили?
— О, старик Кашвад! — засмеялся один, высокий, с взъерошенными волосами. — Легенда кафедры. Вы о нём слышали?
— Немного, — ответил Маарив. — Говорят, он писал о двойных дарах.
— Да кто его знает, — вмешалась девушка. — Но вообще, знаете, если верить его идеям, — она понизила голос, — в Сарнаваре нет случайностей.
— Это уже философия, не наука, — возразил второй парень.
— Философия, да. Но послушай! — оживилась она. — Вот тебе пример. История из архива “Даровой статистики”: насильник гнался за женщиной по улице. Казалось бы, всё кончено — но он подскользнулся на банановой кожуре и разбил голову. Случайность?
— Конечно.
— А теперь смотри. — Она улыбнулась. — Банановую кожуру не выкинул дворник. Обычно он педант — ни соринки не оставит. Но в тот день ему пришла в голову идея: измельчать бытовые отходы прямо там, где их найдёт, и класть под деревья — для удобрения. Он пошёл за ножом. А тут тот самый насильник .
— Совпадение, — буркнул один.
— Или сеть, — ответила девушка. — Взаимосвязанность всего. Маленькое отклонение, маленькая мысль дворника — и жизнь женщины спасена.
Маарив смотрел на неё, не отрываясь. Она говорила с искренней верой — не фанатичной, а той тихой, естественной убеждённостью, с которой в Сарнаваре часто говорят о вещах, балансирующих между реальностью и чудом.
— Сурдо Кашвад считал, — добавила она, — что дар — это не личное свойство, а узел связи. Мы не носители, а проводники. Поэтому иногда, если нить переплетается неправильно, появляются те, у кого два дара. Или дар, который противоречит сам себе. Он называл это «пересечением судебных потоков».
Маарив машинально достал блокнот.
— А у вас есть его работы?
— Нет, конечно. Доступ только у тех, кто на старших курсах. Но слухи ходят, что кто-то из преподавателей пытается восстановить его последнюю рукопись.
— Кто именно?
— А вот это лучше спросите у Равана, — засмеялся высокий парень. — Он знает всё. Или делает вид, что знает.
Маарив усмехнулся.
Смерть Сарнавара… снова всплыло это имя.
— Слушай, — сказала рыжеватая девушка с серьгой в ухе, — если тебе про Кашвада интересно, то тебе к нам надо было, а не к профессорам. Они тебе будут умничать про нейросети сознания, а у нас байки живые.
— Например? — осторожно спросил Маарив.
— Например, — вмешался круглолицый парень, — Кашвад якобы мог высчитать, кто и когда родится с каким даром. Сидел с таблицами и вычислял: вот в следующем поколении появится три новых эмпата, два телепата и один разрушитель лжи.
— Как метеопрогноз, только по людям, — усмехнулся другой студент.
— Ага, — кивнула девушка. — Он говорил, что дары — это не случайность, а отклик общества на то, что ему нужно. Дары изменяются со временем
— А ещё, — добавила девушка, — по слухам, Кашвад был сторонником палеоконтакта.
— Это который “инопланетяне построили пирамиды”?
— Ну да, только у него — “инопланетяне построили нас”. Говорил, что сарнаварцы — потомки тех, кто пришёл с неба.
— Классика конспирологического жанра, — хмыкнул один из студентов. — Дар это не магия и не супер технология. Все объяснимо... Вспомните Шавнэ и Шомар. Мы сумели обойтись без охоты на ведьм и сохранить свои особенности.
— А вторая версия? — спросил Маарив, пытаясь не улыбаться.
— А вторая ещё веселее, — сказал круглолицый. — Якобы Кашвад не просто верил, а знал, что сарнаварцы — пришельцы.
— Ну, — протянул первый парень, — это, конечно, бред и антинаучно, но говорят, у Кашвада была формула, по которой он якобы мог рассчитать вероятность “прикосновения звёзд” — то есть момент, когда у ребёнка впервые проявится дар.
Маарив тихо повторил:
— Прикосновение звёзд...
— Красиво, да? — усмехнулась девушка. — Но в академических кругах за такие формулировки сразу отправляют на переподготовку.
— Или на фольклорный факультет, — вставил кто-то.
— То-то он туда и не успел дойти, — заключил круглолицый. — Застрелили раньше.
На минуту повисла тишина.
Маарив взглянул на студентов. Они улыбались, но в улыбках чувствовалось что-то настороженное — словно каждый из них втайне допускал: а вдруг хоть часть этих историй правдива?
— Большинство профессоров вообще не верит, что в этом были замешаны Ленгари. Слишком очевидно.
— Ну да, классика, — вставил худощавый студент. — Подсунь людям намёк на межплетённую вражду, и все сразу поверят. Ленгари — удобные злодеи.
Маарива было приятно это слышать.
— Только вот проблема, — продолжил круглолицый. — Ни один мастер из Ленгари такую стрелу бы не выпустил. Баланс нарушен, наконечник из сплава, который они не используют. И перья — не их птицы.
— То есть... кто-то хотел, чтобы выглядело как месть Ленгари? — уточнила рыжая.
— Ага. Но сделал это человек, который знал их стиль понаслышке. — Он понизил голос.
— А кто тогда?
— Кто угодно, — вмешался худощавый студент, до этого молчавший. — У Кашвада было слишком много опасных идей. Если он действительно умел прогнозировать появление даров, то кто-то мог посчитать это угрозой. Представь, если бы можно было заранее вычислить, у кого родится будущий Эскани.
— Кстати, — подхватила рыжая, — ходит байка, что он сам шутил: «Спорим, один из моих внуков окажется как минимум среди кандидатов в Эскани?»
— Ну и ошибся, — сказал круглолицый. — У него трое внуков. От дочери — внучка, тихая, вроде врач. От сына — двое мальчишек, инженеры. Никто даже близко к политике не подошёл.
— А кто-то говорит, — тихо добавил худощавый, — что был ещё ребёнок. Маленький. Умер в детстве.
— Тогда тем более не считается, — махнула рукой рыжая. — Просто очередная попытка добавить драмы в биографию.
Внук действительно был. Подумал Маарив. Умер раньше чем открылся его дар.
Кто-то кашлянул, кто-то уронил ручку.
— Ладно, — пробормотала девушка. — Теперь ты звучишь как наши преподы с кафедры герменевтики — тоже любят всё сводить к тайным родословным.
— Смешно, да? — сказала рыжая, подмигнув. — Одни верят, что он рассчитал Дары, другие — что он сам стал подопытным каком-то эксперименте. А кто-то вообще говорит, что Сурдо Кашвад жив. Что это не стреляли в дублёра.
***
Маарив очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепил глаза — перед ним стоял Омар, насупленный, с неизменной кружкой кофе в руке и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Ты чего спишь? На спи. Всё рассредоточение проспишь, — проворчал он, чуть громче, чем следовало в закрытом помещении.
Маарив, щурясь, сел на край щедро выделенного ему Омаром матраса. Матрас был чистым, плотным, но пол под ним — бетонный, и спина отзывалась благодарной болью. Он потёр глаза, посмотрел на часы — было чуть за одиннадцать.
— Чего ты хочешь от человека, который отдежурил всю ночь? — хрипло отозвался он.
Омар фыркнул, но уголки губ дрогнули — как у человека, который, пожалуй, всё понимает, просто не собирается показывать.
— Впрочем, если хочешь поесть и помыться — у тебя есть два часа, — сказал он, глотнув кофе. — Потом встречаемся в половине третьего. У Чёрного Дрозда.
Он уже повернулся к двери, но Маарив спросил, сонно, с непониманием:
— Где это?
— Южный вход в Институт Изучения Даров. Не промахнёшься, — бросил Омар через плечо. — Статуя. Купцы, дети, птица.
Дверь за ним закрылась, оставив Маарива в густой тишине полудня. Сквозь жалюзи в комнату просачивался полосами солнечный свет, пахло выдохшимся кофе и металлической пылью кондиционера.
Он потянулся, гулко хрустнув плечами, поднялся и пошёл умываться. Вода была чуть теплее холодной, зеркала — мутные. Всё как всегда. И всё равно странное послевкусие оставалось — будто сны, которые он не запомнил, были важнее предстоящего дня.
К половине третьего он уже стоял перед «Чёрным Дроздом».
Статуя была куда больше, чем он представлял. Бронзовая группа на низком постаменте: мужчина и женщина, в одеждах позднего Средневековья, — Шавнэ и Шомар, знаменитые купцы, решившие однажды, что торговля с внешним миром важнее страха. Они действительно доехали — и там же сгорели.
Шавнэ — красивая, тонкая, с лицом, устремлённым вверх. Шомар — рядом, с рукой на груди, будто всё ещё пытается её защитить. На его плече — бронзовый дрозд, почти живой: крыло чуть приподнято, клюв приоткрыт, словно вот-вот издаст крик.
Их имена и правда означали «чёрный» и «дрозд» — так и получилось: Чёрный Дрозд.
Но не они были самым жутким в этом памятнике. У ног — пятеро детей. Мальчики и девочки разных возрастов, в старинных пальто и шапках, с лицами, отлитым с фотографий. Они смотрели в разные стороны — будто пытались понять, где оказались.
Маарив знал историю — все знали. Пятеро исчезли между 1930 и 1943 годами, по слухам, похищенные людьми Аненербе. Тогдашние сарнаварцы молчали, но потом — родилась легенда. Что из тех поисков и выросла организация, которую теперь называли «Чёрный Дрозд» — полумифическая, наполовину разведка, наполовину ангел-хранитель тех сарнаварцев, кто жил за пределами страны.
Он обошёл статую, глядя на лица. Под бронзой кое-где уже проступала зелень окиси, а в глазницах детей — скопившаяся за ночь дождевая вода.
Омар стоял у входа в Институт, с папкой под мышкой и тем же выражением усталого раздражения, с которым будят младших по званию.
— Пришёл? — спросил он. — Ну, тогда слушай. Работа у нас сегодня будет тихая. Но если повезёт, к ночи всё может стать громко.
Маарив бросил последний взгляд на бронзового дрозда. Птица глядела на него в упор — так, будто знала больше, чем положено мёртвой бронзе.
Институт Изучения Даров всегда производил странное впечатление. Снаружи — бетон и стекло, вылизанная строгость административного здания. Внутри — запах старых книг, чая и какой-то почти монастырской тишины.
Маарив шёл рядом с Омаром, стараясь ступать чуть тише. Он чувствовал себя школьником, которого привели в кабинет директора. Впрочем, Омар, кажется, тоже немного нервничал — только прятал это за привычным ворчливым тоном.
— Не зевай, — пробурчал он. — Учёные, знаешь, какие. Скажешь слово не так — потом будешь месяц письма писать, чтобы тебя хоть кто-то понял.
Их встретил сухощавый мужчина лет шестидесяти, с аккуратной бородкой и внимательными глазами, будто он всё время проверял, не врёт ли собеседник. На бейджике значилось: доктор Ровен Асталь, нейромагнетолог.
— Проходите, господа, — сказал он негромко. — О вас меня предупредили.
Кабинет был завален бумагами и моделями мозга, в которых вместо синапсов мерцали тонкие нити света. Маарив не мог отвести глаз: казалось, будто это живые существа, медленно дышащие в ритме тишины.
Омар кашлянул.
— Нас интересует два вопроса. Коротко. Первое — над чем работал Сурдо Кашвад. Второе — возможны ли люди с двумя дарами, но не слившимися в один.
Доктор Асталь чуть поднял бровь.
— Сурдо Кашвад… Это имя давно не звучало. Он был в комиссии по адаптивной теории Даров. Пытался доказать, что дар — это не константа, а спектр. Что в человеке могут существовать два и более активных потенциала, просто один из них — подавлен основным.
— И что, доказал? — хмыкнул Омар.
— Почти, — ответил Асталь. — Он погиб, не успев завершить серию экспериментов. После его смерти работы засекретили. Формально — из-за несчастного случая в лаборатории. Но я видел отчёт. Там говорилось, что один из испытуемых проявил два дара одновременно.
Маарив вскинул глаза.
— Это возможно?
Учёный задумчиво постучал пальцами по краю стола.
— В теории — да. На практике — разрушительно. Дары конфликтуют. Как две разные волны, накладывающиеся с противофазой. Тело выдерживает недолго. Психика — ещё меньше.
Омар медленно кивнул.
— А если один дар спит, а второй… пробуждается?
— Тогда всё зависит от того, что именно пробуждает, — тихо сказал Асталь. — И кто.
Он посмотрел на них с каким-то сочувствием.
— Вам лучше не копаться в работах Сурдо. Даже если у вас есть допуск. Они были… слишком живыми.
— Спасибо, доктор, — коротко сказал Омар, поднимаясь. — Это именно то, что мы хотели узнать.
Когда они вышли в коридор, Маарив спросил:
— Ты ведь знал, что он так ответит?
Омар пожал плечами.
— Подозревал. Но знаешь, — он остановился у окна, где внизу зеленел сад института, — всегда полезно услышать подтверждение. Особенно когда речь идёт о вещах, которые вроде как невозможны.
Он взглянул на Маарива.
— Учися слушать не то, что тебе говорят, а то, чего избегают произносить. Вот это и есть правда.
Следующего собеседника доктор Асталь представил почти с облегчением:
— Аспирант Раван Стуом, занимается систематизацией трудов Кашвада. Если кто-то и сможет подсказать вам, где искать, — то он.
Раван оказался тем типом людей, которые мгновенно располагают к себе. Молодой, высокий, с мягкими движениями и улыбкой, точно отрепетированной перед зеркалом. Очки с прозрачной оправой, идеальный пробор, аккуратный бейдж:
Раван Р.А. Стуом. Институт Изучения Даров.
— Рад познакомиться, господа, — произнёс он с лёгким поклоном. Голос — бархатный, безупречно поставленный. — Вас интересует профессор Кашвад? О, это трудная тема. Очень трудная.
Маарив слушал, но вскоре перестал понимать.
Раван говорил долго и изысканно, словно читал лекцию для дипломатов, а не для следователя с артритом и его помощника из патруля.
— …Понимаете, теоретическая платформа Кашвада базировалась на концепции биорезонансных метаузлов, которые, в свою очередь, напрямую соотносятся с гипотезой Варна-Ринда о тройственной структуре эфирного ядра дара…
Маарив моргнул. Он честно пытался следить за мыслью, но где-то между «метаузлами» и «эфирным ядром» окончательно потерялся.
Скука разлилась, как тёплое молоко. Он уставился на бейдж Равана, потом — просто от нечего делать — прочёл имя наоборот.
Ravan R.A. Stuom
MOУ Сарнавар.
Он прищурился, пытаясь разобрать мелкий логотип.
«Моут? Моут Сарнавар?» — пробормотал он мысленно. — «Что бы это значило — “Моут”?»
Когда разговор наконец зашёл в привычное «ну вы понимаете, без допуска уровня три вы всё равно ничего не увидите», Маарив украдкой достал телефон.
Открыл поисковик.
Напечатал: “maut”.
Через секунду экран выдал:
??? — maut — смерть (на хинди).
Маарив тихо выдохнул сквозь нос.
Посмотрел снова на улыбающегося аспиранта, у которого будто всё было идеально — жесты, слова, интонации.
Смерть Сарнавара.
Забавно.
Или нет?
Он не сказал об этом Омару. Просто запомнил.
***
Омар что-то записал в блокнот, коротко кивнул Равану и, уже в коридоре, бросил Маариву:
— Мне нужно поговорить с парой профессоров. А ты… пообщайся с молодёжью. Узнай, чем дышат, о чём шепчутся. Про Сурдо поспришавай — мотай на ус.
Маарив фыркнул:
— Отлично. Агент под прикрытием.
— Ты хотя бы по возрасту подходишь, — усмехнулся Омар. — Меньше говори, больше слушай. Учёные любят, когда их слушают.
Во внутреннем дворе института было шумно. Студенты сидели на скамейках, кто-то играл на гитаре, двое спорили у автомата с кофе, размахивая руками.
Маарив сел на свободную скамью, притворившись, что ищет что-то в телефоне. Рядом группа троих студентов — двое парней и девушка — обсуждали лабораторные. Услышав знакомое слово «структура дара», он чуть наклонился ближе.
— Простите, — сказал он небрежно, — а вы, случайно, не про исследования Сурдо Кашвада говорили?
— О, старик Кашвад! — засмеялся один, высокий, с взъерошенными волосами. — Легенда кафедры. Вы о нём слышали?
— Немного, — ответил Маарив. — Говорят, он писал о двойных дарах.
— Да кто его знает, — вмешалась девушка. — Но вообще, знаете, если верить его идеям, — она понизила голос, — в Сарнаваре нет случайностей.
— Это уже философия, не наука, — возразил второй парень.
— Философия, да. Но послушай! — оживилась она. — Вот тебе пример. История из архива “Даровой статистики”: насильник гнался за женщиной по улице. Казалось бы, всё кончено — но он подскользнулся на банановой кожуре и разбил голову. Случайность?
— Конечно.
— А теперь смотри. — Она улыбнулась. — Банановую кожуру не выкинул дворник. Обычно он педант — ни соринки не оставит. Но в тот день ему пришла в голову идея: измельчать бытовые отходы прямо там, где их найдёт, и класть под деревья — для удобрения. Он пошёл за ножом. А тут тот самый насильник .
— Совпадение, — буркнул один.
— Или сеть, — ответила девушка. — Взаимосвязанность всего. Маленькое отклонение, маленькая мысль дворника — и жизнь женщины спасена.
Маарив смотрел на неё, не отрываясь. Она говорила с искренней верой — не фанатичной, а той тихой, естественной убеждённостью, с которой в Сарнаваре часто говорят о вещах, балансирующих между реальностью и чудом.
— Сурдо Кашвад считал, — добавила она, — что дар — это не личное свойство, а узел связи. Мы не носители, а проводники. Поэтому иногда, если нить переплетается неправильно, появляются те, у кого два дара. Или дар, который противоречит сам себе. Он называл это «пересечением судебных потоков».
Маарив машинально достал блокнот.
— А у вас есть его работы?
— Нет, конечно. Доступ только у тех, кто на старших курсах. Но слухи ходят, что кто-то из преподавателей пытается восстановить его последнюю рукопись.
— Кто именно?
— А вот это лучше спросите у Равана, — засмеялся высокий парень. — Он знает всё. Или делает вид, что знает.
Маарив усмехнулся.
Смерть Сарнавара… снова всплыло это имя.
— Слушай, — сказала рыжеватая девушка с серьгой в ухе, — если тебе про Кашвада интересно, то тебе к нам надо было, а не к профессорам. Они тебе будут умничать про нейросети сознания, а у нас байки живые.
— Например? — осторожно спросил Маарив.
— Например, — вмешался круглолицый парень, — Кашвад якобы мог высчитать, кто и когда родится с каким даром. Сидел с таблицами и вычислял: вот в следующем поколении появится три новых эмпата, два телепата и один разрушитель лжи.
— Как метеопрогноз, только по людям, — усмехнулся другой студент.
— Ага, — кивнула девушка. — Он говорил, что дары — это не случайность, а отклик общества на то, что ему нужно. Дары изменяются со временем
— А ещё, — добавила девушка, — по слухам, Кашвад был сторонником палеоконтакта.
— Это который “инопланетяне построили пирамиды”?
— Ну да, только у него — “инопланетяне построили нас”. Говорил, что сарнаварцы — потомки тех, кто пришёл с неба.
— Классика конспирологического жанра, — хмыкнул один из студентов. — Дар это не магия и не супер технология. Все объяснимо... Вспомните Шавнэ и Шомар. Мы сумели обойтись без охоты на ведьм и сохранить свои особенности.
— А вторая версия? — спросил Маарив, пытаясь не улыбаться.
— А вторая ещё веселее, — сказал круглолицый. — Якобы Кашвад не просто верил, а знал, что сарнаварцы — пришельцы.
— Ну, — протянул первый парень, — это, конечно, бред и антинаучно, но говорят, у Кашвада была формула, по которой он якобы мог рассчитать вероятность “прикосновения звёзд” — то есть момент, когда у ребёнка впервые проявится дар.
Маарив тихо повторил:
— Прикосновение звёзд...
— Красиво, да? — усмехнулась девушка. — Но в академических кругах за такие формулировки сразу отправляют на переподготовку.
— Или на фольклорный факультет, — вставил кто-то.
— То-то он туда и не успел дойти, — заключил круглолицый. — Застрелили раньше.
На минуту повисла тишина.
Маарив взглянул на студентов. Они улыбались, но в улыбках чувствовалось что-то настороженное — словно каждый из них втайне допускал: а вдруг хоть часть этих историй правдива?
— Большинство профессоров вообще не верит, что в этом были замешаны Ленгари. Слишком очевидно.
— Ну да, классика, — вставил худощавый студент. — Подсунь людям намёк на межплетённую вражду, и все сразу поверят. Ленгари — удобные злодеи.
Маарива было приятно это слышать.
— Только вот проблема, — продолжил круглолицый. — Ни один мастер из Ленгари такую стрелу бы не выпустил. Баланс нарушен, наконечник из сплава, который они не используют. И перья — не их птицы.
— То есть... кто-то хотел, чтобы выглядело как месть Ленгари? — уточнила рыжая.
— Ага. Но сделал это человек, который знал их стиль понаслышке. — Он понизил голос.
— А кто тогда?
— Кто угодно, — вмешался худощавый студент, до этого молчавший. — У Кашвада было слишком много опасных идей. Если он действительно умел прогнозировать появление даров, то кто-то мог посчитать это угрозой. Представь, если бы можно было заранее вычислить, у кого родится будущий Эскани.
— Кстати, — подхватила рыжая, — ходит байка, что он сам шутил: «Спорим, один из моих внуков окажется как минимум среди кандидатов в Эскани?»
— Ну и ошибся, — сказал круглолицый. — У него трое внуков. От дочери — внучка, тихая, вроде врач. От сына — двое мальчишек, инженеры. Никто даже близко к политике не подошёл.
— А кто-то говорит, — тихо добавил худощавый, — что был ещё ребёнок. Маленький. Умер в детстве.
— Тогда тем более не считается, — махнула рукой рыжая. — Просто очередная попытка добавить драмы в биографию.
Внук действительно был. Подумал Маарив. Умер раньше чем открылся его дар.
Кто-то кашлянул, кто-то уронил ручку.
— Ладно, — пробормотала девушка. — Теперь ты звучишь как наши преподы с кафедры герменевтики — тоже любят всё сводить к тайным родословным.
— Смешно, да? — сказала рыжая, подмигнув. — Одни верят, что он рассчитал Дары, другие — что он сам стал подопытным каком-то эксперименте. А кто-то вообще говорит, что Сурдо Кашвад жив. Что это не стреляли в дублёра.
