Смерть одного из возлюбленных не возвысит другого в глазах Лесы. Наоборот, это может привести к тому, что она окончательно порвёт с оставшимся в живых, как бы она его ни любила. Кроме того, это принесёт ей дополнительное горе, а уж этого Рарок для любимой совершенно не хотел! Горя у Лесы и так достаточно. Ну, и, вообще, Зиг был отличным мужиком, и его смерть не принесла бы гладиатору никакого удовольствия. Правда, это не лишило бы его сна, благодаря богатой практике, но всё же...
Нет, это не выход. Но где же тогда выход? Жениться на Лесе и всё-таки разрешить ей встречаться с Зигом, как с любовником? Рарок ещё раз попытался представить себе такую жизнь. Почему бы нет? Ведь это не измена исподтишка. Он знал, что так живут многие пары – делят жизнь на троих, а то и на четверых и все при этом друг друга любят и уважают. Только выдержит ли такое он, и как долго выдержит? Не пойдёт ли в один прекрасный день резать Зига или просто бросится на свой гладиус, когда за спиной Лесы в очередной раз закроется дверь? Он не знал.
Когда он храбро пообещал Лесе, что не будет считать изменой её встречу с Зигом, то про себя всё же подумал, что самым лучшим решением было бы увезти её подальше, так чтобы они никогда не встретились. Вот только согласится ли на это Леса? Она девушка умная и сразу поймет, что к чему. Да и имеет ли он право навсегда разлучать её со вторым возлюбленным? (Или следует считать его первым?)
От таких мыслей голова Рарока давно уже шла кругом. Дело усугублялось тем, что Леса, хоть и не отказала ему, но и не сказала – «да», а попросила дать ей время подумать. И порекомендовала подумать самому. Он уже обо всём подумал, так что голова едва не лопнула! Её согласие будет означать счастье и кучу проблем, о которых уже говорилось. Её отказ вызовет катастрофу, причём проблемы останутся. Вместе они решат проблемы, так или иначе, а вот катастрофа это конец всему! Нет, он не бросится в таком случае, на свой гладиус, но уйдёт из её жизни навсегда и, вообще, покинет знакомые места.
Отправится куда-нибудь на юг в дикие земли, как можно дальше от людей. Говорят там рассадник монстров, но тем хуже для монстров и лучше для него! Можно уйти на восток, найти себе какую-нибудь войну с варварами и залить досаду кровью или погибнуть. Одно плохо – родные края Лесы слишком близко к этому восточному пределу. Нет, лучше податься на север и предложить свои услуги суровым приморским курфюрстам. Правда, у них никогда не было недостатка в хороших воинах. Наоборот, люди идут от суровой бедности севера искать благ цивилизации, а в качестве платы за них предлагают своё умение владеть мечом. Остаётся запад, где можно наняться в стражники или в телохранители какого-нибудь толстосума, либо просто стать солдатом, чтобы воевать за чужой интерес и прожигать жизнь в кабацком пьянстве и разврате.
Вдруг Рарок остановился. Он понял, что задумавшись, долго шёл, не разбирая дороги, и теперь совершенно не понимает, где находится их маленький лагерь. Вот, не хватало ещё заблудиться! Как он, вообще, сюда попал? Ах, да, он же отправился на охоту и собирался добыть кабана, поскольку Василь упоминал, что дикие свиньи водятся в таких местах в изобилии. Правда, как он будет его добывать, горе-охотник имел лишь смутное представление. Из оружия у него были только гладиус и кинжал, а для охоты на крупного зверя требовалось копьё, которым он не озаботился обзавестись. Кроме того, кабана надо было ещё найти, сам-то он врядли предложит себя людям на съедение.
Как раз в этот момент неподалёку раздалось громкое хрюканье. Вслед за ним послышался треск ломающихся кустов и чавканье, словно там угощался чем-то целый свинарник. Вполне возможно, что так оно и было, ведь окружающие холмы поросли величественными кряжистыми дубами, жёлуди которых как раз начали созревать. Это, несомненно, во множестве привлекало свинок, и они паслись здесь целыми стадами. Значит, оставалось только найти такое стадо, заколоть там хрюнделя пожирнее и принести в лагерь, чтобы...
Секач вылетел на гладиатора со скоростью ураганного ветра! Если бы Рарок не прошёл суровую боевую школу, его бы растоптали в первое же мгновение. Но он сумел отпрыгнуть в сторону, и огромное щетинистое тело пронеслось мимо, обдав его жаром и звериным запахом.
Как заправский акробат, гладиатор прошёлся колесом, перекувырнулся через плечо и встал на ноги. У него была в запасе пара секунд, чтобы разглядеть противника и придумать следующий манёвр. И тут глаза его вылезли на лоб! Он видел диких кабанов в основном в жареном и копчёном состоянии, но и живых тоже рассматривал в городском зверинце. Тогда они впечатлили его своим бойцовым, по сравнению с домашними хряками, видом и приличными размерами, но этот был втрое или вчетверо больше своих далеко не маленьких собратьев!
В холке он был выше Рарока на голову, в длину и в ширину посрамил бы любого зубра, а пасть имел такую, что с лёгкостью перекусил бы пополам взрослого человека! Его жёлтые широкие клыки напоминали не ножи, а скорее лопаты, а копыта были с человеческую голову!
Протаранив кусты шагов на пятьдесят, хрюн остановился и развернулся одним прыжком. Его рыло выражало одновременно свирепость и удивление. Рарока он не видел, но чувствовал – человек где-то здесь! Видимо его крохотные глазки были неспособны разглядеть что-либо в мешанине окружающей зелени. Тогда он пятаком, размером с суповую тарелку, втянул в себя воздух и тут же безошибочно развернулся в сторону замершего гладиатора.
Рарок выхватил меч и изготовился к новому прыжку! Теперь он не просто отпрыгнет, а нанесёт этой горе мяса стремительный удар под левую переднюю ногу. Бока секача защищает изрядный слой жира, (помимо толстой шкуры), но под мышкой у него нежное тонкое место, а длины гладиуса должно хватить...
И тут за спиной Рарока послышался треск сминаемых кустов и истошный визг, которому аккомпанировал топот множества копыт, тяжёлый и гулкий, несмотря на мягкую лесную почву.
Сердце Лесы было не на месте. Мужчины... Сначала клянутся в любви, а потом исчезают! Да, она попросила Рарока дать ей время подумать, но это не значит, что она не хочет его видеть. Наоборот, хочет, чтобы он был рядом каждый час и каждую минуту. Хочет видеть, хочет ощущать его запах, хочет прикасаться. Хочет, чтобы обнял... Но он снова лишь предупредителен и вежлив. Старается держаться дружески, а в глазах грусть!..
Леса понимала, что Рарок мучается, но неужели так трудно подождать? Ей требовалось время, чтобы разобраться в своих чувствах, сознаться себе во всём, осудить себя, и может быть простить. Его, Рарока, она уже простила. Сразу простила, едва почувствовала нежные объятия этих железных рук. А вот себя...
Да, её вели чувства и обстоятельства. Она человек и не может без чувств! Она женщина, а значит её чувства тоньше, нежнее, ранимее. Но при этом она ведь тоже могла не поддаваться этим самым чувствам, не дать им вести себя. Можно было остановиться, подумать. Можно было поискать иных объяснений тому, что она видела или прямо потребовать объяснений у друзей, вместо того, чтобы сразу поворачиваться к ним спиной и уходить неизвестно куда. Можно было бы, хоть это и непросто, напрямую признаться в своих чувствах и спросить, что чувствуют к ней те, кого она любит.
Наверное, получи она тогда дружескую отповедь, ей было бы больно, но не больнее, чем тогда, когда она ушла, уверив себя в том, что не нужна им. Теперь-то она знала, что этого бы не было и называла себя распоследними словами, понимая, что если бы не её неуместная гордость, то многих бед могло бы не случиться.
Вот за это Леса и должна была себя простить, иначе она не могла принять окончательного решения, не могла сказать с чистой совестью любимому – «да». Но это как раз было самым сложным. К тому же мешали постоянно лезущие в голову мысли, вроде – «Зачем я ему сказала про Зига?»
А почему, собственно она не должна была говорить ему про Зига? Она ведь рассказала Рароку о своих чувствах к Зигу в первый день их знакомства. Не настолько открыто, как сейчас, но сказала. Конечно, он мог бы теперь думать, что раньше она любила Зига, а теперь любит его, но это было бы ложью, а лгать любимому человеку, чтобы облегчить себе жизнь, Леса не хотела. Лучше уж вместе всё обдумать и решить, как им быть дальше. Она была готова даже к самому скверному для себя результату таких обсуждений. Рарок мог, (и имел полное право), сказать, что для него неприемлемо связываться с женщиной, которая не может определиться с выбором мужчины, а после этого просто развернуться и уйти. И был бы прав, она даже не вправе досадовать на такое решение. Но он согласился терпеть и любить её такую.
Нет, она вовсе не надеется на жизнь втроём, хоть раньше, ещё до её внезапного ухода из салона мадам Доротеи, ей приходили в голову подобные мечты. Да, совсем недавно она занималась любовью с двумя мужчинами. И это было здорово! С физической точки зрения. Но ведь это же несравнимо с тем, что она испытывает к обоим своим возлюбленным. Тех она не любила, а поначалу они были ей даже отвратительны. Этих любит всей душой, и может быть, поэтому не представляет их рядом с собой вместе. Рарок и Зиг не стерпят друг друга в одной с ней постели, это ясно, и она не собирается их на это толкать.
Штырь и Шкворень были друзьями, возможно братьями, собутыльниками, соучастниками и даже любовниками между собой, хоть и не мужеложцами по сути. Они составляли единое целое и в любви тоже. Даже когда обзавелись подружками, не смогли расстаться, разделив любовь на четверых. Рарок и Зиг на такую роль не подходили. Даже если они сделают над собой усилие, ради неё, то на следующий день убьют друг друга. Ей не нужна была свара между ними, как не нужно было наслаждение, не разделённое из-за того, что партнёры ощущают отвращение друг к другу.
И зачем только она сказала, что может Рароку изменить? Вот за это действительно простить себя очень сложно. Ну, да, она была тогда не в себе. Да, она сказала это в пику на слова любимого, но он-то понял всё на полном серьёзе! И ответил настолько великодушно, что потряс её до глубины души.
(Даже Зига разрешил! Рарок ты лучше всех, и в этом Зиг тебе уступает, хоть я по-прежнему люблю его!)
Нет, если она даст Рароку клятву верности, то уж по доброй воле не изменит ему даже с Зигом. Разве что обстоятельства заставят, вроде тех, что толкнули её на разбойничий брак с Глумом.
Рана от потери мужа и друга уже немного зарубцевалась. По-прежнему, накатывали слёзы при воспоминании о добром великане-душегубе с нежным сердцем, готовом рани неё на всё. Но теперь её скорбь стала тише и не заслоняла от неё весь мир. Она вспоминала о погибших друзьях со светлой грустью и благодарностью за то, что они были рядом, любили её, защищали и почитали, как королеву. И, конечно же, это чувство не могло помешать её любви.
«Ах, Рарок! Догадайся, подойти и обнять. Догадайся ещё раз спросить, достаточно ли прошло времени, чтобы всё обдумать. Догадайся увезти меня отсюда куда-нибудь далеко, где мы будем счастливы. И пусть я больше не увижу Зига, но смогу любить его на расстоянии, зная и надеясь, что он тоже счастлив!»
Леса тряхнула головой, словно пробуждаясь ото сна, и с удивлением оглядела их лагерь. Вроде она пыталась навести здесь порядок, но всё равно лагерь выглядел, как будто по нему пробежалось стадо кабанов.
Кабанов? Ах, да, ведь Рарок пошёл в заросли за кабаном. И не мог позвать её с собой на охоту! Эх-х... В этих зарослях полно кабанов, и добыть несмышлёного подсвинка, успевшего уже нагулять мясо, не проблема. Такой хрюн поросёнком в стаде уже не считается, а старые секачи начинают видеть в нём соперника, поэтому стадо не будет драться за него с таким отчаянием, как за полосатика. Лёгкая добыча и вкусная, но ведь Рарок неопытный охотник. То есть, вообще, не охотник. Надо было его поучить...
И Василь пропал. Может, пошёл к Рароку на помощь? Нет, вроде он не собирался этого делать. Шарль тоже куда-то отбыл. А, ну да – за дровами отправился. Он, видите ли, не хочет ломать растущие деревья и собирает один бурелом. Вот только местные дубы попробуй, сломай! Но он всё равно к вечеру вернётся с охапкой таких брёвен, что в пору, плотину строить.
Взгляд Лесы упал на Луция и его новую подружку. Лёгкий укол ревности немедленно сменился чувством, как будто сердце опустилось во что-то тёплое. Какая прелесть! Глядела бы на них, не нагляделась! Как хорошо, что Василь не жадина в любовных делах, иначе Луцию бы несдобровать. Но, юный дух леса смотрит на эту пару с таким же одобрением, как она. Правда, Луций всё ещё поглядывает на свою «богиню», то есть на Лесу, с видом истинно верующего, однако, Лиса, молоденькая шлюшка, (в хорошем понимании этого слова!), умело поворачивает его лицо к себе и словно нитками пришивает взгляд мальчишки. Не Леса, а Лиса, хм-м... Правильно!
Треск ломающихся веток и отдалённые звуки, похожие на вскрики, окончательно вывели Лесу из задумчивости. Это ещё что? Звуки исходили оттуда, куда, по словам Василя, Рарок пошёл на охоту. Что там такое творится? Это же похоже на битву!
Сердце Лесы упало. Ей тотчас представилась картина – Рарок повёл себя неумело, и стадо диких кабанов накинулось на него. Инци! Только бы он не ввязывался в драку! Только бы догадался влезть на дерево! Только бы не погиб!..
Девушка стрелой сорвалась с места и полетела в заросли, едва успев подхватить с пенька свой пояс с оружием. Две пары глаз – Луция и Лисы изумлённо уставились ей вслед.
Люди ощетинились стволами винтовок, дробовиков, автоматов, пистолетов и револьверов больших и маленьких, разных древних систем. На монстров уставились ручные гранатомёты – драгоценность, приберегаемая напоследок, нацелились арбалетные болты и стрелы охотничьих луков, способные с одного выстрела уложить матёрого лося. Свадебный поезд стал похож на ежа, готового вступить в бой со стаей волков!
Гюрза извлекла из-за левого голенища четыре странные спицы с рукоятками в виде тонких металлических цилиндров и как-то хитро зажала их между пальцами. Правой рукой она достала из ножен длинную дагу и повернула скрытый гардой рычажок. Раздался еле слышный щелчок и в ложбинку клинка стекла из рукояти зеленоватая капля, о назначении которой можно было не спрашивать. Молодая женщина повернулась в бричке и загородила собой мужа, собираясь принять бой, как истинный воин.
Но Руфус не принял от неё этой жертвы. Он встал во весь рост и поднял вверх руки, словно собирался молиться.
- Стойте! – крикнул он зычным прекрасно поставленным голосом, натренированным в многочисленных проповедях. – Прошу вас, не стреляйте!
Люди, протрезвевшие в мановение ока, переглянулись, но оружие не опустили. Однако никто не выстрелил. Руфуса-проповедника любили, уважали и слушали, но что он сейчас задумал, не было понятно никому.
А он, тем временем, поцеловал жену, шепнул ей на ухо – «Верь мне!», и спрыгнул на землю. Механикус, как и все не понимал, что происходит. На всякий случай он извлёк из контейнера на бедре несколько гаек и зажал их в кулаке. Эти гайки не были его запасными частями, но брошенные с определённым ускорением производили тот же эффект, что и заряд картечи, выпущенный из пушки. Но тут он увидел такое, от чего даже выронил несколько гаек на дорогу.
Нет, это не выход. Но где же тогда выход? Жениться на Лесе и всё-таки разрешить ей встречаться с Зигом, как с любовником? Рарок ещё раз попытался представить себе такую жизнь. Почему бы нет? Ведь это не измена исподтишка. Он знал, что так живут многие пары – делят жизнь на троих, а то и на четверых и все при этом друг друга любят и уважают. Только выдержит ли такое он, и как долго выдержит? Не пойдёт ли в один прекрасный день резать Зига или просто бросится на свой гладиус, когда за спиной Лесы в очередной раз закроется дверь? Он не знал.
Когда он храбро пообещал Лесе, что не будет считать изменой её встречу с Зигом, то про себя всё же подумал, что самым лучшим решением было бы увезти её подальше, так чтобы они никогда не встретились. Вот только согласится ли на это Леса? Она девушка умная и сразу поймет, что к чему. Да и имеет ли он право навсегда разлучать её со вторым возлюбленным? (Или следует считать его первым?)
От таких мыслей голова Рарока давно уже шла кругом. Дело усугублялось тем, что Леса, хоть и не отказала ему, но и не сказала – «да», а попросила дать ей время подумать. И порекомендовала подумать самому. Он уже обо всём подумал, так что голова едва не лопнула! Её согласие будет означать счастье и кучу проблем, о которых уже говорилось. Её отказ вызовет катастрофу, причём проблемы останутся. Вместе они решат проблемы, так или иначе, а вот катастрофа это конец всему! Нет, он не бросится в таком случае, на свой гладиус, но уйдёт из её жизни навсегда и, вообще, покинет знакомые места.
Отправится куда-нибудь на юг в дикие земли, как можно дальше от людей. Говорят там рассадник монстров, но тем хуже для монстров и лучше для него! Можно уйти на восток, найти себе какую-нибудь войну с варварами и залить досаду кровью или погибнуть. Одно плохо – родные края Лесы слишком близко к этому восточному пределу. Нет, лучше податься на север и предложить свои услуги суровым приморским курфюрстам. Правда, у них никогда не было недостатка в хороших воинах. Наоборот, люди идут от суровой бедности севера искать благ цивилизации, а в качестве платы за них предлагают своё умение владеть мечом. Остаётся запад, где можно наняться в стражники или в телохранители какого-нибудь толстосума, либо просто стать солдатом, чтобы воевать за чужой интерес и прожигать жизнь в кабацком пьянстве и разврате.
Вдруг Рарок остановился. Он понял, что задумавшись, долго шёл, не разбирая дороги, и теперь совершенно не понимает, где находится их маленький лагерь. Вот, не хватало ещё заблудиться! Как он, вообще, сюда попал? Ах, да, он же отправился на охоту и собирался добыть кабана, поскольку Василь упоминал, что дикие свиньи водятся в таких местах в изобилии. Правда, как он будет его добывать, горе-охотник имел лишь смутное представление. Из оружия у него были только гладиус и кинжал, а для охоты на крупного зверя требовалось копьё, которым он не озаботился обзавестись. Кроме того, кабана надо было ещё найти, сам-то он врядли предложит себя людям на съедение.
Как раз в этот момент неподалёку раздалось громкое хрюканье. Вслед за ним послышался треск ломающихся кустов и чавканье, словно там угощался чем-то целый свинарник. Вполне возможно, что так оно и было, ведь окружающие холмы поросли величественными кряжистыми дубами, жёлуди которых как раз начали созревать. Это, несомненно, во множестве привлекало свинок, и они паслись здесь целыми стадами. Значит, оставалось только найти такое стадо, заколоть там хрюнделя пожирнее и принести в лагерь, чтобы...
Секач вылетел на гладиатора со скоростью ураганного ветра! Если бы Рарок не прошёл суровую боевую школу, его бы растоптали в первое же мгновение. Но он сумел отпрыгнуть в сторону, и огромное щетинистое тело пронеслось мимо, обдав его жаром и звериным запахом.
Как заправский акробат, гладиатор прошёлся колесом, перекувырнулся через плечо и встал на ноги. У него была в запасе пара секунд, чтобы разглядеть противника и придумать следующий манёвр. И тут глаза его вылезли на лоб! Он видел диких кабанов в основном в жареном и копчёном состоянии, но и живых тоже рассматривал в городском зверинце. Тогда они впечатлили его своим бойцовым, по сравнению с домашними хряками, видом и приличными размерами, но этот был втрое или вчетверо больше своих далеко не маленьких собратьев!
В холке он был выше Рарока на голову, в длину и в ширину посрамил бы любого зубра, а пасть имел такую, что с лёгкостью перекусил бы пополам взрослого человека! Его жёлтые широкие клыки напоминали не ножи, а скорее лопаты, а копыта были с человеческую голову!
Протаранив кусты шагов на пятьдесят, хрюн остановился и развернулся одним прыжком. Его рыло выражало одновременно свирепость и удивление. Рарока он не видел, но чувствовал – человек где-то здесь! Видимо его крохотные глазки были неспособны разглядеть что-либо в мешанине окружающей зелени. Тогда он пятаком, размером с суповую тарелку, втянул в себя воздух и тут же безошибочно развернулся в сторону замершего гладиатора.
Рарок выхватил меч и изготовился к новому прыжку! Теперь он не просто отпрыгнет, а нанесёт этой горе мяса стремительный удар под левую переднюю ногу. Бока секача защищает изрядный слой жира, (помимо толстой шкуры), но под мышкой у него нежное тонкое место, а длины гладиуса должно хватить...
И тут за спиной Рарока послышался треск сминаемых кустов и истошный визг, которому аккомпанировал топот множества копыт, тяжёлый и гулкий, несмотря на мягкую лесную почву.
Глава 153. Только бы не...
Сердце Лесы было не на месте. Мужчины... Сначала клянутся в любви, а потом исчезают! Да, она попросила Рарока дать ей время подумать, но это не значит, что она не хочет его видеть. Наоборот, хочет, чтобы он был рядом каждый час и каждую минуту. Хочет видеть, хочет ощущать его запах, хочет прикасаться. Хочет, чтобы обнял... Но он снова лишь предупредителен и вежлив. Старается держаться дружески, а в глазах грусть!..
Леса понимала, что Рарок мучается, но неужели так трудно подождать? Ей требовалось время, чтобы разобраться в своих чувствах, сознаться себе во всём, осудить себя, и может быть простить. Его, Рарока, она уже простила. Сразу простила, едва почувствовала нежные объятия этих железных рук. А вот себя...
Да, её вели чувства и обстоятельства. Она человек и не может без чувств! Она женщина, а значит её чувства тоньше, нежнее, ранимее. Но при этом она ведь тоже могла не поддаваться этим самым чувствам, не дать им вести себя. Можно было остановиться, подумать. Можно было поискать иных объяснений тому, что она видела или прямо потребовать объяснений у друзей, вместо того, чтобы сразу поворачиваться к ним спиной и уходить неизвестно куда. Можно было бы, хоть это и непросто, напрямую признаться в своих чувствах и спросить, что чувствуют к ней те, кого она любит.
Наверное, получи она тогда дружескую отповедь, ей было бы больно, но не больнее, чем тогда, когда она ушла, уверив себя в том, что не нужна им. Теперь-то она знала, что этого бы не было и называла себя распоследними словами, понимая, что если бы не её неуместная гордость, то многих бед могло бы не случиться.
Вот за это Леса и должна была себя простить, иначе она не могла принять окончательного решения, не могла сказать с чистой совестью любимому – «да». Но это как раз было самым сложным. К тому же мешали постоянно лезущие в голову мысли, вроде – «Зачем я ему сказала про Зига?»
А почему, собственно она не должна была говорить ему про Зига? Она ведь рассказала Рароку о своих чувствах к Зигу в первый день их знакомства. Не настолько открыто, как сейчас, но сказала. Конечно, он мог бы теперь думать, что раньше она любила Зига, а теперь любит его, но это было бы ложью, а лгать любимому человеку, чтобы облегчить себе жизнь, Леса не хотела. Лучше уж вместе всё обдумать и решить, как им быть дальше. Она была готова даже к самому скверному для себя результату таких обсуждений. Рарок мог, (и имел полное право), сказать, что для него неприемлемо связываться с женщиной, которая не может определиться с выбором мужчины, а после этого просто развернуться и уйти. И был бы прав, она даже не вправе досадовать на такое решение. Но он согласился терпеть и любить её такую.
Нет, она вовсе не надеется на жизнь втроём, хоть раньше, ещё до её внезапного ухода из салона мадам Доротеи, ей приходили в голову подобные мечты. Да, совсем недавно она занималась любовью с двумя мужчинами. И это было здорово! С физической точки зрения. Но ведь это же несравнимо с тем, что она испытывает к обоим своим возлюбленным. Тех она не любила, а поначалу они были ей даже отвратительны. Этих любит всей душой, и может быть, поэтому не представляет их рядом с собой вместе. Рарок и Зиг не стерпят друг друга в одной с ней постели, это ясно, и она не собирается их на это толкать.
Штырь и Шкворень были друзьями, возможно братьями, собутыльниками, соучастниками и даже любовниками между собой, хоть и не мужеложцами по сути. Они составляли единое целое и в любви тоже. Даже когда обзавелись подружками, не смогли расстаться, разделив любовь на четверых. Рарок и Зиг на такую роль не подходили. Даже если они сделают над собой усилие, ради неё, то на следующий день убьют друг друга. Ей не нужна была свара между ними, как не нужно было наслаждение, не разделённое из-за того, что партнёры ощущают отвращение друг к другу.
И зачем только она сказала, что может Рароку изменить? Вот за это действительно простить себя очень сложно. Ну, да, она была тогда не в себе. Да, она сказала это в пику на слова любимого, но он-то понял всё на полном серьёзе! И ответил настолько великодушно, что потряс её до глубины души.
(Даже Зига разрешил! Рарок ты лучше всех, и в этом Зиг тебе уступает, хоть я по-прежнему люблю его!)
Нет, если она даст Рароку клятву верности, то уж по доброй воле не изменит ему даже с Зигом. Разве что обстоятельства заставят, вроде тех, что толкнули её на разбойничий брак с Глумом.
Рана от потери мужа и друга уже немного зарубцевалась. По-прежнему, накатывали слёзы при воспоминании о добром великане-душегубе с нежным сердцем, готовом рани неё на всё. Но теперь её скорбь стала тише и не заслоняла от неё весь мир. Она вспоминала о погибших друзьях со светлой грустью и благодарностью за то, что они были рядом, любили её, защищали и почитали, как королеву. И, конечно же, это чувство не могло помешать её любви.
«Ах, Рарок! Догадайся, подойти и обнять. Догадайся ещё раз спросить, достаточно ли прошло времени, чтобы всё обдумать. Догадайся увезти меня отсюда куда-нибудь далеко, где мы будем счастливы. И пусть я больше не увижу Зига, но смогу любить его на расстоянии, зная и надеясь, что он тоже счастлив!»
Леса тряхнула головой, словно пробуждаясь ото сна, и с удивлением оглядела их лагерь. Вроде она пыталась навести здесь порядок, но всё равно лагерь выглядел, как будто по нему пробежалось стадо кабанов.
Кабанов? Ах, да, ведь Рарок пошёл в заросли за кабаном. И не мог позвать её с собой на охоту! Эх-х... В этих зарослях полно кабанов, и добыть несмышлёного подсвинка, успевшего уже нагулять мясо, не проблема. Такой хрюн поросёнком в стаде уже не считается, а старые секачи начинают видеть в нём соперника, поэтому стадо не будет драться за него с таким отчаянием, как за полосатика. Лёгкая добыча и вкусная, но ведь Рарок неопытный охотник. То есть, вообще, не охотник. Надо было его поучить...
И Василь пропал. Может, пошёл к Рароку на помощь? Нет, вроде он не собирался этого делать. Шарль тоже куда-то отбыл. А, ну да – за дровами отправился. Он, видите ли, не хочет ломать растущие деревья и собирает один бурелом. Вот только местные дубы попробуй, сломай! Но он всё равно к вечеру вернётся с охапкой таких брёвен, что в пору, плотину строить.
Взгляд Лесы упал на Луция и его новую подружку. Лёгкий укол ревности немедленно сменился чувством, как будто сердце опустилось во что-то тёплое. Какая прелесть! Глядела бы на них, не нагляделась! Как хорошо, что Василь не жадина в любовных делах, иначе Луцию бы несдобровать. Но, юный дух леса смотрит на эту пару с таким же одобрением, как она. Правда, Луций всё ещё поглядывает на свою «богиню», то есть на Лесу, с видом истинно верующего, однако, Лиса, молоденькая шлюшка, (в хорошем понимании этого слова!), умело поворачивает его лицо к себе и словно нитками пришивает взгляд мальчишки. Не Леса, а Лиса, хм-м... Правильно!
Треск ломающихся веток и отдалённые звуки, похожие на вскрики, окончательно вывели Лесу из задумчивости. Это ещё что? Звуки исходили оттуда, куда, по словам Василя, Рарок пошёл на охоту. Что там такое творится? Это же похоже на битву!
Сердце Лесы упало. Ей тотчас представилась картина – Рарок повёл себя неумело, и стадо диких кабанов накинулось на него. Инци! Только бы он не ввязывался в драку! Только бы догадался влезть на дерево! Только бы не погиб!..
Девушка стрелой сорвалась с места и полетела в заросли, едва успев подхватить с пенька свой пояс с оружием. Две пары глаз – Луция и Лисы изумлённо уставились ей вслед.
Глава 154. Отнеси меня к нему!
Люди ощетинились стволами винтовок, дробовиков, автоматов, пистолетов и револьверов больших и маленьких, разных древних систем. На монстров уставились ручные гранатомёты – драгоценность, приберегаемая напоследок, нацелились арбалетные болты и стрелы охотничьих луков, способные с одного выстрела уложить матёрого лося. Свадебный поезд стал похож на ежа, готового вступить в бой со стаей волков!
Гюрза извлекла из-за левого голенища четыре странные спицы с рукоятками в виде тонких металлических цилиндров и как-то хитро зажала их между пальцами. Правой рукой она достала из ножен длинную дагу и повернула скрытый гардой рычажок. Раздался еле слышный щелчок и в ложбинку клинка стекла из рукояти зеленоватая капля, о назначении которой можно было не спрашивать. Молодая женщина повернулась в бричке и загородила собой мужа, собираясь принять бой, как истинный воин.
Но Руфус не принял от неё этой жертвы. Он встал во весь рост и поднял вверх руки, словно собирался молиться.
- Стойте! – крикнул он зычным прекрасно поставленным голосом, натренированным в многочисленных проповедях. – Прошу вас, не стреляйте!
Люди, протрезвевшие в мановение ока, переглянулись, но оружие не опустили. Однако никто не выстрелил. Руфуса-проповедника любили, уважали и слушали, но что он сейчас задумал, не было понятно никому.
А он, тем временем, поцеловал жену, шепнул ей на ухо – «Верь мне!», и спрыгнул на землю. Механикус, как и все не понимал, что происходит. На всякий случай он извлёк из контейнера на бедре несколько гаек и зажал их в кулаке. Эти гайки не были его запасными частями, но брошенные с определённым ускорением производили тот же эффект, что и заряд картечи, выпущенный из пушки. Но тут он увидел такое, от чего даже выронил несколько гаек на дорогу.
