Когда Анджелика вошла в помещение конюшни через внутреннюю дверь, то выяснилось, что у Быка уже есть посетитель. От неожиданного зрелища девушка чуть не выронила корзинку. Фоллиана кормила Быка капустными листьями, которые отрывала от большого кочана лежащего рядом на скамеечке. Свободной рукой она гладила Быка по холке.
Чувства Анджелики колебались от смятения до крайнего удивления. Копьё, которое она несла в другой руке, (оставила бы в комнате, но строптивое оружие начинало сначала шипеть, а потом гудеть, если от него отойти на дальше чем на три шага), завибрировало, просясь в драку. Взгляд невольно упал на шпагу, прислоненную к ограждению рядом с загончиком в котором стоял Бык. Но в движениях Фоллианы не было ничего враждебного. Она явно не хотела зла возможному убийце своего мужа.
- Привет, - сказала Фоллиана, увидев Анджелику. – А мне вот не спится. Дай, думаю – посмотрю, как тут этот чёрный забияка, а заодно, задам ему пару вопросов, авось ответит. Но он не отвечает.
Анджелика не нашла, что сказать в ответ, а просто присоединилась к кормлению Быка.
- Дождь смоет все следы, - продолжила Фоллиана, обращаясь, толи к Анджелике, толи к Быку. – Теперь идти искать что-либо бесполезно. Но я всё равно пойду. Буду просто ходить между деревьями и ждать. Ждать, что мы снова встретимся...
Анджелика вдруг схватила Фоллиану за руку и развернула к себе. Бык испуганный этим движением, попятился и удивлённо взглянул на девушек, собирающихся толи обнять друг друга, толи подраться.
- Вы встретитесь! – проговорила Анджелика хриплым голосом, сама не зная зачем. – Мы плохо искали. Надо лучше. И тогда вы встретитесь.
Фоллиана мягко вынула свою руку из её и отломила следующий капустный лист.
- Нам было так хорошо в Архиве Конгресса, - заговорила она мечтательно. – Мы очень быстро стали любовниками, и это было так прекрасно! Почему-то всё, что по-настоящему прекрасно, так быстро проходит. Сначала нам никто не мешал, но потом наши свидания пришлось ограничить. Он не мог появляться в Архиве днём, и мы встречались ночью. Но это всё равно было здорово! Это были волшебные ночи, Я вызывала его с помощью пентаграммы, начертанной на полу в подвале Архива...
- А почему ты сейчас не можешь сделать то же самое?
Капустный лист выпал из руки Фоллианы. Она взглянула на Анджелику глазами круглыми и большими, как блюдца.
- Потому что я дура! - проговорила она шёпотом. – Идиотка... Как я могла сама не догадаться сделать это?
В следующее мгновение она уже бежала, что есть мочи внутрь замка, а Анджелика припустила за ней, оставив корзинку с яблоками удивлённому Быку.
Злинда: Не волнуйтесь, сэр Злоскервиль, пускай она немного поживёт в покоях Зледи, а вы будете рядом. Я постелю вам в покоях его сиятельства Злорда.
Злоскервиль: Спасибо, милая девушка, мы так и сделаем. А вот и доктор, которого привёл Злоримор!
(обращаясь к доктору)
Ну, что скажете, почтенный Злоскулап? Что случилось с моей женой?
Злоскулап: О, не беспокойтесь, сэр Злоскервиль! У вашей супруги обычное нервное расстройство на фоне беременности. Такое бывает. Злодиказус галлюникус! Женщинам в положении частенько всякое кажется... Моей жене вот казалось, что я изменяю ей с нашей коровой!
Злоримор (появляясь откуда-то сбоку): А что, было?
Злоскулап: Конечно же, не было! Что я с ума сошёл? Как ты мог подумать такое, старый дуралей?
Злоримор (ехидно хихикая): Так ведь чего только не бывает, когда баба дурит, а мужик не при деле!..
Злоскервиль: Скажите лучше, как она? И как... Как там наше дитя?
Злоскулап: С этим всё в порядке. Насколько подсказывает мой опыт, плод развивается нормально. Ему где-то около двух месяцев.
Злоримор: Милорд, а вы меткач! С первого раза и точно в яблочко! Как раз ведь два месяца со дня вашей свадьбы.
Злоскулап: Что же касается странной фантазии миледи, будто она прародительница Злордов и современных Злоскервилей, знаменитая леди Злольга, то не надо пока её ни в чём разубеждать. Насколько мне известно, замок вашего кузена Злорда, будет пустовать не меньше года. Ничего страшного не случится, если вы поживёте немного в его доме. Примите совет, милорд – побудьте немного в роли вашего общего предка, сэра Злорика. Ведь вы так на него похожи!
Злоримор: Это точно! Если не верите, то сходите в галерею и посмотрите на первый справа портрет, что у самой двери в главный зал. Правда, он так выцвел от времени, что физиономия сэра Злорика совсем плохо видна, но ежели приглядеться, то вы с ним, как близнецы-братья!
Злоскервиль: Знаю! Злорд над этим потешался, еще, когда мы с ним были молодыми. Говорил, что это я настоящий потомок сэра Злорика, а он, дескать, от конюха. И почему-то очень гордился этим.
Злоскулап: Если даже и так, то случилось это не сейчас, потому что Злорды, согласно портретам, вот уже одиннадцать поколений все на одно лицо.
Злуша (входит и обращается к Злоскервилю): Я до вашей милости! Меня Злоська прислала. То есть, не Злоська теперь никакая, а мурледи Злоскервиль. Никак не привыкну я, что эта малая стала барыней!
Злоскервиль: Ну, что ты, милая, не тяни! Говори, зачем тебя послали. Случилось что-нибудь?
Злуша: Не, ничего такого не случилось! Просто Злоська... Нет, мурледи вашенская, просила чтобы я развлекла вас по-женски, раз она сама того не может. Так и сказала – услужи, дескать, моему мурлорду, потому как нельзя мужику без бабы, а я не могу, потому как брюхата и за дитё боюсь. А что? Это я запросто! А сама не справлюсь, так мы Злинду попросим – она девка крепкая и в таких делах большая мастерица!
(Немая сцена, потом все присутствующие мужчины разражаются гомерическим хохотом!)
...................................................................................................
- Госпожа! Простите, госпожа! Не разглядел я в темноте-то, дурень такой сиволапый!
Злося сидела на скамье в караулке у стражников и со смехом прятала под скамью босые ноги, которые всё пытался целовать здоровенный детина, ползающий перед ней на брюхе. Смешно ей было, потому что его усы и борода щекотали ей голые пальцы.
Но когда минут десять назад этот самый здоровяк принёс её сюда под мышкой и бросил на скамью, ей было совсем не до смеха. Она была слегка помята, сильно напугана и совершенно не представляла, чем может обернуться для неё это ночное приключение.
Злосю узнал один из младших стражников, бывших видимо в подчинении у этого битюга. Другой, приглядевшись, подтвердил слова первого, и тут их гороподобный начальник изменился в лице, побледнел, как полотно, после чего упал перед ней на пол и разразился покаянными воплями, выдирая при этом клоки собственных волос.
- Госпожа! – вопил он, охотясь то за одной её ножкой, то за другой. – Чем мне заслужить ваше прощение, госпожа? А и то – что вы делали в одной рубашечке в замке ночью? Тут ведь каждый ошибиться может!
- Пошла проведать своего мужа, пока мамки да няньки спят! – лихо соврала Злося. – Да вот увидела, что у него всё в порядке и решила не мешать.
Стражники одобрительно закивали. Значит о ночных развлечениях хозяина челяди хорошо известно.
Злося игриво пнула пяткой в лоб, всё ещё лежащего перед ней стражника.
- Ладно, прощаю, но чтоб ни единая живая душа не узнала о том, что здесь случилось! А проболтаетесь – сами будете виноваты. Сэр Злорик долго раздумывать не станет – поснимает вам головы, только за то, что видели свою госпожу в таком виде.
Теперь побледнели оба молодых стражника, исподтишка бросавшие сальные взгляды на грудь Злоси, хорошо различимую сквозь тонкую ткань рубашки.
- А теперь, чтобы окончательно заслужить моё прощение, дайте мне что-нибудь накинуть на плечи и проводите до дверей в библиотеку! - сказала Злося, вставая со скамьи.
- Куда вас проводить, госпожа?
- В библиотеку. Ну, туда, где книги хранятся.
Стражники переглянулись.
- Я знаю, одна книга есть у господина капеллана, - сказал тот, кто первым узнал в Злосе хозяйку. – Он по ней отпевает покойников.
- А ещё, - подхватил второй, - у господина ключника есть книга! Он туда записывает про все расходы на овёс, мясо, хлеб, дрова и пиво.
И вдруг Злося сообразила – они ведь правы! Не было во времена сэра Злорика в замке никакой библиотеки. Она значительно позже появилась, да и то, как дар дальнего родственника Злордов, которому, наверное, некуда было больше её пристроить, а выкинуть жалко. Но как же ей в таком случае быть?
- Проводите меня в мои покои, - услышала она собственный голос. – И... И благодарю за службу!
Голос... Это был её голос! Он узнал бы его из сотен, нет, тысяч голосов, говорящих, поющих и кричащих одновременно. Фоллиана! Фолли! Она призывает его, а он...
Барбарус высвободился из объятий спящей Берёзки, опасаясь одного – как бы ни разбудить это хрупкое создание гулкими ударами сердца. Сейчас он чувствовал себя людоедом, детоубийцей, извергом и предателем, но ничего поделать с собой не мог!
Капитан долго и тщетно уверял себя, что его влечение к дриаде, это просто реакция здорового мужского тела на влекущее и манящее женское. Но это было не так... Чувство, которое он испытывал к Берёзке, не имело также ничего общего с благодарностью. Нет, благодарность, конечно, была, но...
Барбарус не хотел любить эту девушку, но он её любил! А как же Фоллиана? Разлюбил ли он её? Нет. Но, разве такое возможно? Видимо, да...
Видавшему виды капитану, захотелось от этой неразрешимой дилеммы, бросится на собственный клинок, но его шпага осталась где-то в лесу на поляне. Там, где его ударил сбесившийся бык.
Он чувствовал себя человеком, лишившимся чести. Всё его воспитание, всё представление о человеческих отношениях, твердило, что любить двух женщин одновременно невозможно. Сколько бы ни было у мужчины любовниц, любимая всегда одна, и она затмевает всех прочих, отодвигает их раз и навсегда на задний план, заставляет забыть о них.
Но правильно ли это? Насколько верно это утверждение? Кто и когда установил такой порядок вещей?
Сын ведьмы и загадочного существа, называвшего себя козлом, но разумного и ведущего человеческую жизнь, капитан Барбарус считал себя человеком и был воспитан в традициях христианской веры, причём очень долго служил Церкви, будучи уверенным в её непогрешимости. Тогда для него достаточным объяснением любого вопроса было утверждение – «Так захотел и установил Бог!» Но со временем этого объяснения оказалось мало.
Нет, капитан не утратил веры, не разочаровался в Боге и до сих пор считал себя сыном Церкви и человеком. Однако его уверенность в незыблемости и правильности многих доктрин заметно поколебалась. Тот, кому он доверял все эти годы, а именно Великий Инквизитор, прибравший к рукам и духовную, и светскую власть в его родном городе и окрестностях, оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал. Барбарус продолжал служить ему и в другом мире, когда из Князя Церкви он преобразился в главу мафии, но теперь его кумир был поколеблен, и, в конце концов, старый служака решил покинуть его. С другой стороны многие из тех, кого он преследовал по указке своего бывшего патрона, оказались людьми, (и не только людьми), которых он рад был бы видеть среди своих друзей.
Значило ли это, что для капитана Барбаруса всё в одно мгновение перевернулось с ног на голову? Нет, конечно. Он был слишком умён для этого. Перемены, изменившие мир вокруг него, диктовали лишь одно условие – следовало продумывать каждый шаг на своём пути в будущем, подвергать осмыслению все ситуации, все события, которые случились с ним раньше и происходят теперь. Нет ничего «изначально данного», «общечеловеческого», «само собой разумеющегося», «абсолютного». Есть только сущее, которое может быть приемлемо или неприемлемо для кого-то и никогда не будет приемлемо для всех. Разве что для большинства. Но это не значит, что, то сущее, которое приемлемо для меньшинства, неправильно и не имеет право на существование. Оно-то как раз может быть чем-то прекрасным, настоящим и более близким человеку по природе, чем неизвестно кем установленные правила. Но чтобы принять такое суждение, требовалось отказаться от всего того, что внушалось, чуть ли не с младенчества, как данность, а это было очень непросто!
Вот и сейчас, вопрос о любви выбил его из колеи и заставил глубоко задуматься. Любить можно лишь одну женщину! Как легко поставить на этом точку, встать в горделивую позу и презрительно поглядывать на тех, кто смеет сомневаться в этой «очевидной» и «незыблемой» истине. А если у такого убеждённого имеется какая-то власть, то, конечно же, следует навязать эту «истину» всем несогласным с помощью кнута и топора!
Но вот он узнаёт, что те, кто преподал ему такую «аксиому», (равно как и многие другие), сами по себе суть лжецы, выдумщики и притворщики. Значит ли это, что всё сказанное ими неправда? Следует ли переосмыслить то, что он долгое время считал незыблемым?
Как бы это ни было тяжело и неудобно, но капитан решил, что следует. И он думал, переосмысливал, анализировал и делал выводы, порой совсем неутешительные для себя.
Ловушка любви в которую он попал, показывала ему простой и с первого взгляда естественный выход – оставить одну возлюбленную ради другой. Предположим, он это сделает, но кого он должен оставить? С первого взгляда здесь вроде бы тоже всё ясно – Фоллиана его жена, его ангел, растопивший ледяное сердце, про которое сам хозяин думал с грустью, что оно не оттает уже никогда. К ней он стремился всей душой, по ней тосковал и о ней беспокоился, значит, её и следует выбрать. Но Берёзка...
Есть мнение, что настоящая любовь, это последняя любовь. Если возникла новая любовь, значит, предыдущая либо была ошибочной, либо иссякла. В таком случае выходило, что вот она, его подлинная любовь, сладко спит на ничем не покрытом деревянном ложе, которое ей мягче любого пуха. Так как же быть?
Выхода не было. Он не мог выбрать между двумя девушками, потому что в любом случае этот выбор означал предательство. Прежде всего, предательство по отношению к самому себе.
Барбарус давно уже знал способ извлечения истины из собственного сознания, доступный каждому человеку наделённому сильной волей. Способ этот всегда крайне тяжёл, но именно он лучше всего помогает разобраться в собственных чувствах. Звучит он просто – не лгать самому себе.
На деле отринуть самоуспокоительную ложь, крайне сложно. Казалось бы, нет ничего проще, чем признать, что он любит Фоллиану, (ведь так оно и было!), и оставить «нелюбимую» Берёзку засыхать в одиночестве. Но это означало принять удобную, всё оправдывающую ложь и жить с ней всю оставшуюся жизнь.
Почему бы в таком случае не лгать дальше? Ведь он может не говорить ничего Фоллиане о Берёзке, а про своё чудесное спасение сочинить какую-нибудь небылицу, выдав полуправду за правду и окончательно при этом положить барьер изо лжи между собой и своей любимой женщиной.
Точно так же легко придумать предлог, чтобы остаться с Берёзкой и забыть Фоллиану. Но ведь это тоже породит ложь, имеющую свойство расти и питаться человеческими душами.
А теперь правда – он любит их обеих и ни одной из них не может отдать предпочтение. Это означало, что его постигла тяжелейшая жизненная катастрофа...
Чувства Анджелики колебались от смятения до крайнего удивления. Копьё, которое она несла в другой руке, (оставила бы в комнате, но строптивое оружие начинало сначала шипеть, а потом гудеть, если от него отойти на дальше чем на три шага), завибрировало, просясь в драку. Взгляд невольно упал на шпагу, прислоненную к ограждению рядом с загончиком в котором стоял Бык. Но в движениях Фоллианы не было ничего враждебного. Она явно не хотела зла возможному убийце своего мужа.
- Привет, - сказала Фоллиана, увидев Анджелику. – А мне вот не спится. Дай, думаю – посмотрю, как тут этот чёрный забияка, а заодно, задам ему пару вопросов, авось ответит. Но он не отвечает.
Анджелика не нашла, что сказать в ответ, а просто присоединилась к кормлению Быка.
- Дождь смоет все следы, - продолжила Фоллиана, обращаясь, толи к Анджелике, толи к Быку. – Теперь идти искать что-либо бесполезно. Но я всё равно пойду. Буду просто ходить между деревьями и ждать. Ждать, что мы снова встретимся...
Анджелика вдруг схватила Фоллиану за руку и развернула к себе. Бык испуганный этим движением, попятился и удивлённо взглянул на девушек, собирающихся толи обнять друг друга, толи подраться.
- Вы встретитесь! – проговорила Анджелика хриплым голосом, сама не зная зачем. – Мы плохо искали. Надо лучше. И тогда вы встретитесь.
Фоллиана мягко вынула свою руку из её и отломила следующий капустный лист.
- Нам было так хорошо в Архиве Конгресса, - заговорила она мечтательно. – Мы очень быстро стали любовниками, и это было так прекрасно! Почему-то всё, что по-настоящему прекрасно, так быстро проходит. Сначала нам никто не мешал, но потом наши свидания пришлось ограничить. Он не мог появляться в Архиве днём, и мы встречались ночью. Но это всё равно было здорово! Это были волшебные ночи, Я вызывала его с помощью пентаграммы, начертанной на полу в подвале Архива...
- А почему ты сейчас не можешь сделать то же самое?
Капустный лист выпал из руки Фоллианы. Она взглянула на Анджелику глазами круглыми и большими, как блюдца.
- Потому что я дура! - проговорила она шёпотом. – Идиотка... Как я могла сама не догадаться сделать это?
В следующее мгновение она уже бежала, что есть мочи внутрь замка, а Анджелика припустила за ней, оставив корзинку с яблоками удивлённому Быку.
Глава 23. Благодарю за службу!
Злинда: Не волнуйтесь, сэр Злоскервиль, пускай она немного поживёт в покоях Зледи, а вы будете рядом. Я постелю вам в покоях его сиятельства Злорда.
Злоскервиль: Спасибо, милая девушка, мы так и сделаем. А вот и доктор, которого привёл Злоримор!
(обращаясь к доктору)
Ну, что скажете, почтенный Злоскулап? Что случилось с моей женой?
Злоскулап: О, не беспокойтесь, сэр Злоскервиль! У вашей супруги обычное нервное расстройство на фоне беременности. Такое бывает. Злодиказус галлюникус! Женщинам в положении частенько всякое кажется... Моей жене вот казалось, что я изменяю ей с нашей коровой!
Злоримор (появляясь откуда-то сбоку): А что, было?
Злоскулап: Конечно же, не было! Что я с ума сошёл? Как ты мог подумать такое, старый дуралей?
Злоримор (ехидно хихикая): Так ведь чего только не бывает, когда баба дурит, а мужик не при деле!..
Злоскервиль: Скажите лучше, как она? И как... Как там наше дитя?
Злоскулап: С этим всё в порядке. Насколько подсказывает мой опыт, плод развивается нормально. Ему где-то около двух месяцев.
Злоримор: Милорд, а вы меткач! С первого раза и точно в яблочко! Как раз ведь два месяца со дня вашей свадьбы.
Злоскулап: Что же касается странной фантазии миледи, будто она прародительница Злордов и современных Злоскервилей, знаменитая леди Злольга, то не надо пока её ни в чём разубеждать. Насколько мне известно, замок вашего кузена Злорда, будет пустовать не меньше года. Ничего страшного не случится, если вы поживёте немного в его доме. Примите совет, милорд – побудьте немного в роли вашего общего предка, сэра Злорика. Ведь вы так на него похожи!
Злоримор: Это точно! Если не верите, то сходите в галерею и посмотрите на первый справа портрет, что у самой двери в главный зал. Правда, он так выцвел от времени, что физиономия сэра Злорика совсем плохо видна, но ежели приглядеться, то вы с ним, как близнецы-братья!
Злоскервиль: Знаю! Злорд над этим потешался, еще, когда мы с ним были молодыми. Говорил, что это я настоящий потомок сэра Злорика, а он, дескать, от конюха. И почему-то очень гордился этим.
Злоскулап: Если даже и так, то случилось это не сейчас, потому что Злорды, согласно портретам, вот уже одиннадцать поколений все на одно лицо.
Злуша (входит и обращается к Злоскервилю): Я до вашей милости! Меня Злоська прислала. То есть, не Злоська теперь никакая, а мурледи Злоскервиль. Никак не привыкну я, что эта малая стала барыней!
Злоскервиль: Ну, что ты, милая, не тяни! Говори, зачем тебя послали. Случилось что-нибудь?
Злуша: Не, ничего такого не случилось! Просто Злоська... Нет, мурледи вашенская, просила чтобы я развлекла вас по-женски, раз она сама того не может. Так и сказала – услужи, дескать, моему мурлорду, потому как нельзя мужику без бабы, а я не могу, потому как брюхата и за дитё боюсь. А что? Это я запросто! А сама не справлюсь, так мы Злинду попросим – она девка крепкая и в таких делах большая мастерица!
(Немая сцена, потом все присутствующие мужчины разражаются гомерическим хохотом!)
...................................................................................................
- Госпожа! Простите, госпожа! Не разглядел я в темноте-то, дурень такой сиволапый!
Злося сидела на скамье в караулке у стражников и со смехом прятала под скамью босые ноги, которые всё пытался целовать здоровенный детина, ползающий перед ней на брюхе. Смешно ей было, потому что его усы и борода щекотали ей голые пальцы.
Но когда минут десять назад этот самый здоровяк принёс её сюда под мышкой и бросил на скамью, ей было совсем не до смеха. Она была слегка помята, сильно напугана и совершенно не представляла, чем может обернуться для неё это ночное приключение.
Злосю узнал один из младших стражников, бывших видимо в подчинении у этого битюга. Другой, приглядевшись, подтвердил слова первого, и тут их гороподобный начальник изменился в лице, побледнел, как полотно, после чего упал перед ней на пол и разразился покаянными воплями, выдирая при этом клоки собственных волос.
- Госпожа! – вопил он, охотясь то за одной её ножкой, то за другой. – Чем мне заслужить ваше прощение, госпожа? А и то – что вы делали в одной рубашечке в замке ночью? Тут ведь каждый ошибиться может!
- Пошла проведать своего мужа, пока мамки да няньки спят! – лихо соврала Злося. – Да вот увидела, что у него всё в порядке и решила не мешать.
Стражники одобрительно закивали. Значит о ночных развлечениях хозяина челяди хорошо известно.
Злося игриво пнула пяткой в лоб, всё ещё лежащего перед ней стражника.
- Ладно, прощаю, но чтоб ни единая живая душа не узнала о том, что здесь случилось! А проболтаетесь – сами будете виноваты. Сэр Злорик долго раздумывать не станет – поснимает вам головы, только за то, что видели свою госпожу в таком виде.
Теперь побледнели оба молодых стражника, исподтишка бросавшие сальные взгляды на грудь Злоси, хорошо различимую сквозь тонкую ткань рубашки.
- А теперь, чтобы окончательно заслужить моё прощение, дайте мне что-нибудь накинуть на плечи и проводите до дверей в библиотеку! - сказала Злося, вставая со скамьи.
- Куда вас проводить, госпожа?
- В библиотеку. Ну, туда, где книги хранятся.
Стражники переглянулись.
- Я знаю, одна книга есть у господина капеллана, - сказал тот, кто первым узнал в Злосе хозяйку. – Он по ней отпевает покойников.
- А ещё, - подхватил второй, - у господина ключника есть книга! Он туда записывает про все расходы на овёс, мясо, хлеб, дрова и пиво.
И вдруг Злося сообразила – они ведь правы! Не было во времена сэра Злорика в замке никакой библиотеки. Она значительно позже появилась, да и то, как дар дальнего родственника Злордов, которому, наверное, некуда было больше её пристроить, а выкинуть жалко. Но как же ей в таком случае быть?
- Проводите меня в мои покои, - услышала она собственный голос. – И... И благодарю за службу!
Глава 24. Призыв и дилемма
Голос... Это был её голос! Он узнал бы его из сотен, нет, тысяч голосов, говорящих, поющих и кричащих одновременно. Фоллиана! Фолли! Она призывает его, а он...
Барбарус высвободился из объятий спящей Берёзки, опасаясь одного – как бы ни разбудить это хрупкое создание гулкими ударами сердца. Сейчас он чувствовал себя людоедом, детоубийцей, извергом и предателем, но ничего поделать с собой не мог!
Капитан долго и тщетно уверял себя, что его влечение к дриаде, это просто реакция здорового мужского тела на влекущее и манящее женское. Но это было не так... Чувство, которое он испытывал к Берёзке, не имело также ничего общего с благодарностью. Нет, благодарность, конечно, была, но...
Барбарус не хотел любить эту девушку, но он её любил! А как же Фоллиана? Разлюбил ли он её? Нет. Но, разве такое возможно? Видимо, да...
Видавшему виды капитану, захотелось от этой неразрешимой дилеммы, бросится на собственный клинок, но его шпага осталась где-то в лесу на поляне. Там, где его ударил сбесившийся бык.
Он чувствовал себя человеком, лишившимся чести. Всё его воспитание, всё представление о человеческих отношениях, твердило, что любить двух женщин одновременно невозможно. Сколько бы ни было у мужчины любовниц, любимая всегда одна, и она затмевает всех прочих, отодвигает их раз и навсегда на задний план, заставляет забыть о них.
Но правильно ли это? Насколько верно это утверждение? Кто и когда установил такой порядок вещей?
Сын ведьмы и загадочного существа, называвшего себя козлом, но разумного и ведущего человеческую жизнь, капитан Барбарус считал себя человеком и был воспитан в традициях христианской веры, причём очень долго служил Церкви, будучи уверенным в её непогрешимости. Тогда для него достаточным объяснением любого вопроса было утверждение – «Так захотел и установил Бог!» Но со временем этого объяснения оказалось мало.
Нет, капитан не утратил веры, не разочаровался в Боге и до сих пор считал себя сыном Церкви и человеком. Однако его уверенность в незыблемости и правильности многих доктрин заметно поколебалась. Тот, кому он доверял все эти годы, а именно Великий Инквизитор, прибравший к рукам и духовную, и светскую власть в его родном городе и окрестностях, оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал. Барбарус продолжал служить ему и в другом мире, когда из Князя Церкви он преобразился в главу мафии, но теперь его кумир был поколеблен, и, в конце концов, старый служака решил покинуть его. С другой стороны многие из тех, кого он преследовал по указке своего бывшего патрона, оказались людьми, (и не только людьми), которых он рад был бы видеть среди своих друзей.
Значило ли это, что для капитана Барбаруса всё в одно мгновение перевернулось с ног на голову? Нет, конечно. Он был слишком умён для этого. Перемены, изменившие мир вокруг него, диктовали лишь одно условие – следовало продумывать каждый шаг на своём пути в будущем, подвергать осмыслению все ситуации, все события, которые случились с ним раньше и происходят теперь. Нет ничего «изначально данного», «общечеловеческого», «само собой разумеющегося», «абсолютного». Есть только сущее, которое может быть приемлемо или неприемлемо для кого-то и никогда не будет приемлемо для всех. Разве что для большинства. Но это не значит, что, то сущее, которое приемлемо для меньшинства, неправильно и не имеет право на существование. Оно-то как раз может быть чем-то прекрасным, настоящим и более близким человеку по природе, чем неизвестно кем установленные правила. Но чтобы принять такое суждение, требовалось отказаться от всего того, что внушалось, чуть ли не с младенчества, как данность, а это было очень непросто!
Вот и сейчас, вопрос о любви выбил его из колеи и заставил глубоко задуматься. Любить можно лишь одну женщину! Как легко поставить на этом точку, встать в горделивую позу и презрительно поглядывать на тех, кто смеет сомневаться в этой «очевидной» и «незыблемой» истине. А если у такого убеждённого имеется какая-то власть, то, конечно же, следует навязать эту «истину» всем несогласным с помощью кнута и топора!
Но вот он узнаёт, что те, кто преподал ему такую «аксиому», (равно как и многие другие), сами по себе суть лжецы, выдумщики и притворщики. Значит ли это, что всё сказанное ими неправда? Следует ли переосмыслить то, что он долгое время считал незыблемым?
Как бы это ни было тяжело и неудобно, но капитан решил, что следует. И он думал, переосмысливал, анализировал и делал выводы, порой совсем неутешительные для себя.
Ловушка любви в которую он попал, показывала ему простой и с первого взгляда естественный выход – оставить одну возлюбленную ради другой. Предположим, он это сделает, но кого он должен оставить? С первого взгляда здесь вроде бы тоже всё ясно – Фоллиана его жена, его ангел, растопивший ледяное сердце, про которое сам хозяин думал с грустью, что оно не оттает уже никогда. К ней он стремился всей душой, по ней тосковал и о ней беспокоился, значит, её и следует выбрать. Но Берёзка...
Есть мнение, что настоящая любовь, это последняя любовь. Если возникла новая любовь, значит, предыдущая либо была ошибочной, либо иссякла. В таком случае выходило, что вот она, его подлинная любовь, сладко спит на ничем не покрытом деревянном ложе, которое ей мягче любого пуха. Так как же быть?
Выхода не было. Он не мог выбрать между двумя девушками, потому что в любом случае этот выбор означал предательство. Прежде всего, предательство по отношению к самому себе.
Барбарус давно уже знал способ извлечения истины из собственного сознания, доступный каждому человеку наделённому сильной волей. Способ этот всегда крайне тяжёл, но именно он лучше всего помогает разобраться в собственных чувствах. Звучит он просто – не лгать самому себе.
На деле отринуть самоуспокоительную ложь, крайне сложно. Казалось бы, нет ничего проще, чем признать, что он любит Фоллиану, (ведь так оно и было!), и оставить «нелюбимую» Берёзку засыхать в одиночестве. Но это означало принять удобную, всё оправдывающую ложь и жить с ней всю оставшуюся жизнь.
Почему бы в таком случае не лгать дальше? Ведь он может не говорить ничего Фоллиане о Берёзке, а про своё чудесное спасение сочинить какую-нибудь небылицу, выдав полуправду за правду и окончательно при этом положить барьер изо лжи между собой и своей любимой женщиной.
Точно так же легко придумать предлог, чтобы остаться с Берёзкой и забыть Фоллиану. Но ведь это тоже породит ложь, имеющую свойство расти и питаться человеческими душами.
А теперь правда – он любит их обеих и ни одной из них не может отдать предпочтение. Это означало, что его постигла тяжелейшая жизненная катастрофа...
