Упрямство чилийцев было заметным уже на карте. Прижатая к берегам Тихого океана страна посмела расти в длину. На севере она цеплялась за сухие горы пустыни Атакама, где годами не выпадали дожди, а небо не знало облаков, но знало крылья фламинго и звезды. Через озера и ледники дель Пайне, неприветливый пролив Магеллана и Огненную Землю Чили тянулось до самого Южного полюса и, имея наглость считать часть Антарктиды своей территорией, содержало на ней армейскую базу.
Город множества цветов и холмов тоже пульсировал этой вызывающей верой в себя или привычкой противоречить. Было в нем что-то от паренька переходного возраста – уже не ребенка, но еще не мужчины.
Бэй потащил Ану в музей Пабло Неруды, тот самый, о котором говорил Гашик. Ожидая своей очереди, потому что желающих оказалось на удивление много, они начитались и насмотрелись граффити на близлежащих улицах. Город-юнец с пробивающейся на щеках первой щетиной не мог не рисовать разноцветными красками на стенах домов и не писать хулиганские тексты. А также цитировать и цитировать своего идола – Неруду.
Только чилийский поэт-романтик, прославившийся своими песнями о любви, мог в тоже время быть коммунистом и успешным политиком. И он тоже застрял на последней остановке Юности. Неруда писал стихи, которыми дышала его родная страна, собирал со всего мира сувениры, прятал в шкафах потайные двери и посмел бросить в лицо Сталину, что построенное им общество не имеет ничего общего с коммунизмом.
Сальвадор Дали прорубал окна в стенах своего имения в Кадакесе, чтобы они превратились в картины для его любимой Галы. Для своей любимой Матильды Неруда написал «Сто сонетов любви» и скупал соседские дома на холме Ла Часкона в Сантьяго. Он превратил свой дом в отдельно стоявшие комнаты, где можно было уединиться и ненадолго расстаться, чтобы потом снова закрыться вдвоем от всего мира.
Бэй посадил бы для Аны сад миндальных деревьев в Долине.
И он был готов отпустить. Оставив в мире, в котором третья Луна уже носила ее имя.
«С какими звездами говорят реки, которым не суждено достигнуть океана?»
Зелеными. Изумрудными звездами в серых глазах.
– Ну и куда ты дел серьгу из уха? – гремел за пластмассовым столом с пластмассового стула Рич.
Вальдштейн загорел настолько, что не выделялся среди потомков индейцев, которых было большинство среди сидевших в ресторанах огромного, похожего на железнодорожную станцию начала двадцатого века Центрального рынка. Из рукавов обтягивающей футболки бугрились испещренные татуировками бицепсы. Рич остался верен своему слову, и его левое ухо было пробито гроздями шести серег. В правой брови торчала прямая штанга. Он уже полчаса мучил всех описаниями своих наколок. Хислайна, высокая, худая, черноволосая и такая же темнокожая, как и загорелый Рич, была похожа на альпаку или степную птицу с длинным телом и высокой шеей. Она мешала своему мужчине разговаривать, прикусывая время от времени свободное от гвоздей ухо, и требовала дать возможность поговорить другим.
Когда он замолчал, с места поднялась Ана и, склонившись к Ричу, проговорила так, чтобы услышал Бэй:
– Видел бы ты его лысым. У него на затылке рычит саблезубый волк, – оттолкнулась и пошла в сторону прилавков в поисках черимойи. Экзотический фрукт произвел на нее еще большее впечатление, чем на Кобейна Пабло Неруда.
– Что у тебя на затылке? – почти обиженно протянул Рич.
– Сейчас расскажу, – Бэй выскочил из-за стола и догнал Ану, заключив ее в кольцо из стены ресторана и своих рук, которых она старалась не коснуться. – Зачем ты выдаешь мои тайны? – он потянулся к уху девушки, жадно вдыхая сладко-горький аромат и едва сдержался, чтобы не вцепиться в тонкую шею жадным поцелуем.
– Чтобы он не думал, что победил, – выдохнула Тайна. Ее глаза полыхали шальным огнем.
– А зачем ты Зосе про волка рассказала? Она меня замучила – покажи и покажи. Теперь мне опасно у нее ночевать. С нее станется. Обреет, пока я сплю, чтобы посмотреть.
– Я бы тоже тебя обрила. Чтобы посмотреть, – сказала Ана, помолчала, затягивая в бездонные воронки потемневших глаз, и прошептала: – И потрогала бы языком его клыки.
Ослепила своим желанием, накрыла горячей волной страсти, и Бэй был лавой - заключить бы Тайну в объятья и гореть в общем огне...
– Отвяжитесь там друг от друга, – послышался голос Рича, – к вам гостья.
Асунсьон Мария Мортимер была похожа на Мерседес Сосу. В доме Ван Дорнов песня чилийской примадонны – «Gracias a La Vida» звучала в те дни, когда отца накрывала печаль или у него срывалась важная сделка. Даже голос сорокалетней женщины, как и у певицы, был глубоким и душераздирающим, словно она говорила в толстую и едва тронутую ржавчиной трубу.
Асунсьон принесла с собой пухлый фотоальбом, но прежде чем завести разговор о деде, заговорила о Пиночете, рассуждая, что без его твердой руки Чили бы разорвало, как дождевого червя, по которому проехали грабли, на кучу дергающихся безголовых частей. Потом настало время рассказов о Дане Мортимере и его путешествиях по Южной Америке, пока он не приехал в Саньтьяго, чтобы отдать свое сердце первой встретившейся ему на улице девушке на двадцать лет младше, и городу, в котором он чувствовал себя молодым.
Кобейн смотрел на черно-белые фотографии и слушал голос-трубу, передающую семейные истории, пока не прозвучало имя Хайрама Бингема, с которым Мортимер был хорошо знаком и даже вместе путешествовал по Перу.
Бэй откинулся на спинку пластикового стула и засмеялся, качая головой и пожирая изумленным взглядом испуганную его реакцией Ану.
Недоразумение его Скользящее!
Тайна сидела в Схипхоле под светящейся рекламой Мачу-Пикчу.
Потерянного города, который в 1911 году нашел Хайрам Бингем после того, как опустевшее поселение увидели пилоты летавших в Андах самолетов.
Места, где находился третий Глаз.
Напившись чая с листьями кока, Бэй и Ана гуляли по столице королевства инков с гирями и килограммами невидимого груза на ногах. Время вдвоем заканчивалось, и, не говоря ни слова, они не торопились делать последние шаги, устроив себе еще один день, чтобы акклиматизироваться после стремительного подъема с почти уровня моря Сантьяго на 3400 метров Куско.
Город был меккой для туристов с рюкзаками за плечами и с юностью в душе. Поклонники древней культуры бродили по улицам, облепляли как голуби парапеты, углы площадей и ступеньки церквей и добавляли прохладному дню тепла своими жизнерадостными улыбками. Есть не хотелось, но на родине картофеля и кукурузы хотелось попкорна, которого Бэй купил большую порцию. Слоняясь по узким улицам и проходя под испанскими балконами из темного дерева, Ана и Бэй по очереди ныряли руками в бумажный пакет за еще теплыми подсоленными шариками, горстями засовывали их в рот, роняли на булыжники мостовой на радость птицам.
На центральной площади рядом с сувенирными магазинами стояло несколько прилавков с торчавшими по бокам палками, украшенными вязаными шапками как флагами. Среди пестрой мелкой ерунды Бэй заметил украшения и, усадив Ану на солнечном углу, пошел выбирать сережки. Пусть не со скаполитом, а с каким-нибудь другим камнем, чтобы снова вставить в почти заросшую дырку в левом ухе, и на этот раз никогда не снимать. Янтарные гвоздики показались ему самыми подходящими. Пока он платил, пока разговорчивый продавец упаковывал покупку в маленький пакетик, не слушая заверений Бэя, что не стоит этого делать, Ана уже нашла себе компанию. Конечно же, мужскую. Или компания в виде пожилого мужчины в изношенной и грязной одежде нашла ее. Лицо Тайны при этом светилось, словно к ней подсел не бомж, а сам Великий Инка. Она делилась с непричесанным, заросшим щетиной мужчиной попкорном, насыпая большие горсти в его грязные ладони, и увлеченно с ним говорила.
– Мед ты Карский… – подсел Бэй к Ане и вдруг услышал, что она учит бомжа словам из языка Долины.
– Зачем? – прошептал он ей на ухо, едва не касаясь того места, для которого уже купил маленький подарок.
– Сейчас... – ответила Тайна с таким восторгом, словно коснулась чуда.
Как оказалось, действительно коснулась, потому что бездомный потомок инков был чудом. Он говорил на восьми языках, при том, что никогда в своей жизни не покидал города в Андах. Перебивая друг друга, Бэй и Ана спрашивали его о погоде и последних событиях в городе на итальянском, английском, французском, немецком, Кобейн – немного на арабском. Русский и иврит из уст бомжа звучали вполне правдоподобно, а проходивший мимо португалец заверил, что Диего сносно объясняется на португальском.
– Почему не подарить ему несколько слов из другого мира? – прошептала Ана и обернулась к бомжу, выцарапавшему из опустевшего пакета последние зерна. Он засунул их себе в рот и захрустел так, что непонятно было, что разваливается на части – зубы или нелопнувшие кукурузины.
Бэй посмотрел на вспугнутых кем-то голубей и, не прислушиваясь к словам, но наслаждаясь голосом Аны, думал, что скользить можно не только в пространстве и времени. Можно, не имея даже крыши над головой, протянуть невидимые руки и коснуться восьми культур огромного земного шара. Или тому, кто может дотянуться до таких далей, не нужны больше дома, его не способны удержать никакие стены? Думал и улыбался высокому небу и тому, что мог повернуться и сорваться в глубину серых с зелеными крапинками глаз.
* * *
Ана сбежала. Хотя думала, что никогда больше этого не сделает. Не отойдет от Бэя ни на мгновение раньше, чем суждено расстаться. Но стоило приехать в Агуас Кальентес, городок у подножия острых, как зубы дракона гор, как она услышала зов, настолько сильный, что челюсти сводило от дрожащей волны. Глаз был совсем близко, всего-то и нужно подняться по серпантинной дороге на обломанный клык, на котором лепился священный город.
Бэй не отпускал Ану ни на шаг, не касаясь руками, но связывая солнечными лучами, льющимися из глаз. Крошечный янтарь в его ухе блестел звездой. Ана так и не решилась рассказать про янтарное сердце, ведь пришлось бы признаться, что сама его разбила. Но когда она увидела, что за сережки выбрал Бэй, то едва сдержалась, чтобы не выдать себя.
Еще один замкнувшийся круг. Они начинали напоминать стены круглого Лабиринта, как в детской игрушке с металлическим шариком. Шарик катится к центру, все ближе подступают стены. Все сложнее становится сквозь них пройти.
Весь день Ана маялась и мучилась сомнением, как расставаться – дотронувшись еще раз, чтобы потерять голову, или потерять голову, выдержав мучительное расстояние. В результате она выбрала легкое снотворное и отдала решение на реакции мужского тела. У Бэя не было больше причин возвращаться в Долину. Йодан обещал ему свободу от метки подчинения, но Ана сделала это за Верховного. Долг за помощь с Норманом Келли и Кариной тоже оплачен, потому что Проводник привел Искателя к тому месту, откуда она почувствовала Зов. И не только Зов. На камне был переход, котором Ана собиралась воспользоваться. Что, если Бэй скользнет вместе с ней и утащит ее к Йодану и смерти? А несмотря ни на что, она хотела жить и выполнить свои обещания.
Стыдно было – за снотворное, подсыпанное в чай. За то, что сильный дар Бэя не переносил земной химии, и мужчину сморил глубокий сон, стоило вернуться в гостиничный номер после ужина. Зато у Аны была возможность смотреть на спящего Бэя, трогать его лицо, тело, целовать прикрытые глаза, в которых дремало солнце, его губы. Сам он мед Карский. Горько-сладкий. Подаривший ей вкус счастья.
То, что Бэй называл привязкой, Ана считала Любовью.
* * *
Сбежала.
Опоила какой-то гадостью, не зная, что обрекла на смерть, и сбежала.
И что оставалось делать?
Путаясь в одежде и непослушных ногах скользить, пару раз потеряв равновесие и прикладываясь лбом то к стене дома, то всем телом к камням на поднимавшейся зигзагами вверх дороге. Даже испугаться высоты было некогда из-за тумана в голове и стремительной смены декораций.
Мачу-Пикчу был закрыт для туристов до девяти часов утра. Иногда перед рассветом проводились экскурсии у домика смотрителя, откуда открывался вид на весь город, чтобы наблюдать, как солнце поднимается из клыкастой пасти Анд и разгоняет густой туман, но не в этот день, не в этот месяц.
Ана сидела в проеме окна и смотрела сквозь густое белое полотно на светлый круг в небе.
Бэй ввалился в помещение, не чувствуя ног, и тут же сел на камни, привалившись к стене. Тайна обернулась – не тайна, а сплошная растерянность.
– Зачем ты все время от меня убегаешь? – устало улыбнулся Бэй.
– Мне нравится, что ты каждый раз меня находишь, – обреченно выдохнула Ана.
– Куда теперь?
– Хотела исчезнуть с камнем к Року.
– Рок лишил тебя всего, прятал в доме как зверушку, отнял память, бросил ребенком в чужой мир, а ты ему веришь? Он фанатик, для которого твоя жизнь ничего не стоит.
– Ты веришь Йодану?
– Нет, но твой Рок – убийца, а причин подозревать Йодана в подобном у меня нет. Давай вернемся к нему и попытаемся вместе разобраться с ситуацией.
– Бэй, тебе не нужно больше возвращаться. Ты – дома. Ты свободен от метки подчинения.
Свободен, но не от метки Верховного, которая потемнела на плече, отсчитывая последние дни, часы... Может быть, даже уже минуты?
Наверное, Кобейн был плохим актером, потому что в глазах Аны появилась тревога.
– Ты связан еще какими-то обязательствами? Ты мне не все рассказал? Или обманул?
Вместо ответа Бэй спросил:
– Почему ты больше доверяешь Року?
Ана пожала плечом, посмотрев в окно, где клубился разгоняемый солнцем туман. Он оставлял призрачный город, белой Тенью сползая вниз, туда, где змеилась узкая река.
– Предчувствие? – проговорила Тайна. – Мелина его очень боялась. В ее записках я чувствую страх.
– Кого она боялась?
– Роккарда Морана.
– Причем здесь... – имя было, как выстрел в спину. Рок-кард... Рок... вывалившееся из камня Роксы.
– Роккард Моран, так звали Йодана до того, как он стал жрецом.
Рок... Шерл, который привел Теней в Закатный замок, искал сам Верховный, жрец нашел Бэя в день убийства Роксы недалеко от селения, где она жила. По новому складывающаяся из цветных осколков картинка выходила иной. У Бэя и раньше не было причин доверять жрецу, но теперь появилась уверенность в том, что не стоит приводить к нему Ану. Вот только это означало... Бэй потянулся рукой к плечу.
– Бэй! – голос Аны зазвенел. – О чем ты мне не сказал? – Тайна спрыгнула с окна. И наступала на него, полыхая гневом. – О чем?
Кобейн поднялся на ноги, облегченно переводя дух, что они уже не дрожат, и задохнулся от осознания высоты, на которую забрался. Ко всем Теням этих инков, почему им не сиделось в долинах!
– О том, что я боюсь высоты.
– Об этом я уже знаю. Чем привязал тебя Магистр?
– Успокойся, Ана. Привязан я только к тебе.
– Что у тебя на плече?
– Подсмотрела? Родинка.
– Врешь. Ведьма говорила об аркане на жизнь... Это Йодан?
– Ты подслушивала?
Ана уже подошла вплотную.
– Конечно, подслушивала, как ты от меня пытался отвязаться.
Бэй рассмеялся и на мгновение прихватил зубами ее нижнюю губу.
– Ничего не получилось, как видишь.
Ему удалось лишить Тайну и слов, и дыхания, и гневного взгляда – одним коротким прикосновением лишить ее способности ясно мыслить.
Город множества цветов и холмов тоже пульсировал этой вызывающей верой в себя или привычкой противоречить. Было в нем что-то от паренька переходного возраста – уже не ребенка, но еще не мужчины.
Бэй потащил Ану в музей Пабло Неруды, тот самый, о котором говорил Гашик. Ожидая своей очереди, потому что желающих оказалось на удивление много, они начитались и насмотрелись граффити на близлежащих улицах. Город-юнец с пробивающейся на щеках первой щетиной не мог не рисовать разноцветными красками на стенах домов и не писать хулиганские тексты. А также цитировать и цитировать своего идола – Неруду.
Только чилийский поэт-романтик, прославившийся своими песнями о любви, мог в тоже время быть коммунистом и успешным политиком. И он тоже застрял на последней остановке Юности. Неруда писал стихи, которыми дышала его родная страна, собирал со всего мира сувениры, прятал в шкафах потайные двери и посмел бросить в лицо Сталину, что построенное им общество не имеет ничего общего с коммунизмом.
Сальвадор Дали прорубал окна в стенах своего имения в Кадакесе, чтобы они превратились в картины для его любимой Галы. Для своей любимой Матильды Неруда написал «Сто сонетов любви» и скупал соседские дома на холме Ла Часкона в Сантьяго. Он превратил свой дом в отдельно стоявшие комнаты, где можно было уединиться и ненадолго расстаться, чтобы потом снова закрыться вдвоем от всего мира.
Бэй посадил бы для Аны сад миндальных деревьев в Долине.
И он был готов отпустить. Оставив в мире, в котором третья Луна уже носила ее имя.
«С какими звездами говорят реки, которым не суждено достигнуть океана?»
Зелеными. Изумрудными звездами в серых глазах.
– Ну и куда ты дел серьгу из уха? – гремел за пластмассовым столом с пластмассового стула Рич.
Вальдштейн загорел настолько, что не выделялся среди потомков индейцев, которых было большинство среди сидевших в ресторанах огромного, похожего на железнодорожную станцию начала двадцатого века Центрального рынка. Из рукавов обтягивающей футболки бугрились испещренные татуировками бицепсы. Рич остался верен своему слову, и его левое ухо было пробито гроздями шести серег. В правой брови торчала прямая штанга. Он уже полчаса мучил всех описаниями своих наколок. Хислайна, высокая, худая, черноволосая и такая же темнокожая, как и загорелый Рич, была похожа на альпаку или степную птицу с длинным телом и высокой шеей. Она мешала своему мужчине разговаривать, прикусывая время от времени свободное от гвоздей ухо, и требовала дать возможность поговорить другим.
Когда он замолчал, с места поднялась Ана и, склонившись к Ричу, проговорила так, чтобы услышал Бэй:
– Видел бы ты его лысым. У него на затылке рычит саблезубый волк, – оттолкнулась и пошла в сторону прилавков в поисках черимойи. Экзотический фрукт произвел на нее еще большее впечатление, чем на Кобейна Пабло Неруда.
– Что у тебя на затылке? – почти обиженно протянул Рич.
– Сейчас расскажу, – Бэй выскочил из-за стола и догнал Ану, заключив ее в кольцо из стены ресторана и своих рук, которых она старалась не коснуться. – Зачем ты выдаешь мои тайны? – он потянулся к уху девушки, жадно вдыхая сладко-горький аромат и едва сдержался, чтобы не вцепиться в тонкую шею жадным поцелуем.
– Чтобы он не думал, что победил, – выдохнула Тайна. Ее глаза полыхали шальным огнем.
– А зачем ты Зосе про волка рассказала? Она меня замучила – покажи и покажи. Теперь мне опасно у нее ночевать. С нее станется. Обреет, пока я сплю, чтобы посмотреть.
– Я бы тоже тебя обрила. Чтобы посмотреть, – сказала Ана, помолчала, затягивая в бездонные воронки потемневших глаз, и прошептала: – И потрогала бы языком его клыки.
Ослепила своим желанием, накрыла горячей волной страсти, и Бэй был лавой - заключить бы Тайну в объятья и гореть в общем огне...
– Отвяжитесь там друг от друга, – послышался голос Рича, – к вам гостья.
Асунсьон Мария Мортимер была похожа на Мерседес Сосу. В доме Ван Дорнов песня чилийской примадонны – «Gracias a La Vida» звучала в те дни, когда отца накрывала печаль или у него срывалась важная сделка. Даже голос сорокалетней женщины, как и у певицы, был глубоким и душераздирающим, словно она говорила в толстую и едва тронутую ржавчиной трубу.
Асунсьон принесла с собой пухлый фотоальбом, но прежде чем завести разговор о деде, заговорила о Пиночете, рассуждая, что без его твердой руки Чили бы разорвало, как дождевого червя, по которому проехали грабли, на кучу дергающихся безголовых частей. Потом настало время рассказов о Дане Мортимере и его путешествиях по Южной Америке, пока он не приехал в Саньтьяго, чтобы отдать свое сердце первой встретившейся ему на улице девушке на двадцать лет младше, и городу, в котором он чувствовал себя молодым.
Кобейн смотрел на черно-белые фотографии и слушал голос-трубу, передающую семейные истории, пока не прозвучало имя Хайрама Бингема, с которым Мортимер был хорошо знаком и даже вместе путешествовал по Перу.
Бэй откинулся на спинку пластикового стула и засмеялся, качая головой и пожирая изумленным взглядом испуганную его реакцией Ану.
Недоразумение его Скользящее!
Тайна сидела в Схипхоле под светящейся рекламой Мачу-Пикчу.
Потерянного города, который в 1911 году нашел Хайрам Бингем после того, как опустевшее поселение увидели пилоты летавших в Андах самолетов.
Места, где находился третий Глаз.
Напившись чая с листьями кока, Бэй и Ана гуляли по столице королевства инков с гирями и килограммами невидимого груза на ногах. Время вдвоем заканчивалось, и, не говоря ни слова, они не торопились делать последние шаги, устроив себе еще один день, чтобы акклиматизироваться после стремительного подъема с почти уровня моря Сантьяго на 3400 метров Куско.
Город был меккой для туристов с рюкзаками за плечами и с юностью в душе. Поклонники древней культуры бродили по улицам, облепляли как голуби парапеты, углы площадей и ступеньки церквей и добавляли прохладному дню тепла своими жизнерадостными улыбками. Есть не хотелось, но на родине картофеля и кукурузы хотелось попкорна, которого Бэй купил большую порцию. Слоняясь по узким улицам и проходя под испанскими балконами из темного дерева, Ана и Бэй по очереди ныряли руками в бумажный пакет за еще теплыми подсоленными шариками, горстями засовывали их в рот, роняли на булыжники мостовой на радость птицам.
На центральной площади рядом с сувенирными магазинами стояло несколько прилавков с торчавшими по бокам палками, украшенными вязаными шапками как флагами. Среди пестрой мелкой ерунды Бэй заметил украшения и, усадив Ану на солнечном углу, пошел выбирать сережки. Пусть не со скаполитом, а с каким-нибудь другим камнем, чтобы снова вставить в почти заросшую дырку в левом ухе, и на этот раз никогда не снимать. Янтарные гвоздики показались ему самыми подходящими. Пока он платил, пока разговорчивый продавец упаковывал покупку в маленький пакетик, не слушая заверений Бэя, что не стоит этого делать, Ана уже нашла себе компанию. Конечно же, мужскую. Или компания в виде пожилого мужчины в изношенной и грязной одежде нашла ее. Лицо Тайны при этом светилось, словно к ней подсел не бомж, а сам Великий Инка. Она делилась с непричесанным, заросшим щетиной мужчиной попкорном, насыпая большие горсти в его грязные ладони, и увлеченно с ним говорила.
– Мед ты Карский… – подсел Бэй к Ане и вдруг услышал, что она учит бомжа словам из языка Долины.
– Зачем? – прошептал он ей на ухо, едва не касаясь того места, для которого уже купил маленький подарок.
– Сейчас... – ответила Тайна с таким восторгом, словно коснулась чуда.
Как оказалось, действительно коснулась, потому что бездомный потомок инков был чудом. Он говорил на восьми языках, при том, что никогда в своей жизни не покидал города в Андах. Перебивая друг друга, Бэй и Ана спрашивали его о погоде и последних событиях в городе на итальянском, английском, французском, немецком, Кобейн – немного на арабском. Русский и иврит из уст бомжа звучали вполне правдоподобно, а проходивший мимо португалец заверил, что Диего сносно объясняется на португальском.
– Почему не подарить ему несколько слов из другого мира? – прошептала Ана и обернулась к бомжу, выцарапавшему из опустевшего пакета последние зерна. Он засунул их себе в рот и захрустел так, что непонятно было, что разваливается на части – зубы или нелопнувшие кукурузины.
Бэй посмотрел на вспугнутых кем-то голубей и, не прислушиваясь к словам, но наслаждаясь голосом Аны, думал, что скользить можно не только в пространстве и времени. Можно, не имея даже крыши над головой, протянуть невидимые руки и коснуться восьми культур огромного земного шара. Или тому, кто может дотянуться до таких далей, не нужны больше дома, его не способны удержать никакие стены? Думал и улыбался высокому небу и тому, что мог повернуться и сорваться в глубину серых с зелеными крапинками глаз.
* * *
Ана сбежала. Хотя думала, что никогда больше этого не сделает. Не отойдет от Бэя ни на мгновение раньше, чем суждено расстаться. Но стоило приехать в Агуас Кальентес, городок у подножия острых, как зубы дракона гор, как она услышала зов, настолько сильный, что челюсти сводило от дрожащей волны. Глаз был совсем близко, всего-то и нужно подняться по серпантинной дороге на обломанный клык, на котором лепился священный город.
Бэй не отпускал Ану ни на шаг, не касаясь руками, но связывая солнечными лучами, льющимися из глаз. Крошечный янтарь в его ухе блестел звездой. Ана так и не решилась рассказать про янтарное сердце, ведь пришлось бы признаться, что сама его разбила. Но когда она увидела, что за сережки выбрал Бэй, то едва сдержалась, чтобы не выдать себя.
Еще один замкнувшийся круг. Они начинали напоминать стены круглого Лабиринта, как в детской игрушке с металлическим шариком. Шарик катится к центру, все ближе подступают стены. Все сложнее становится сквозь них пройти.
Весь день Ана маялась и мучилась сомнением, как расставаться – дотронувшись еще раз, чтобы потерять голову, или потерять голову, выдержав мучительное расстояние. В результате она выбрала легкое снотворное и отдала решение на реакции мужского тела. У Бэя не было больше причин возвращаться в Долину. Йодан обещал ему свободу от метки подчинения, но Ана сделала это за Верховного. Долг за помощь с Норманом Келли и Кариной тоже оплачен, потому что Проводник привел Искателя к тому месту, откуда она почувствовала Зов. И не только Зов. На камне был переход, котором Ана собиралась воспользоваться. Что, если Бэй скользнет вместе с ней и утащит ее к Йодану и смерти? А несмотря ни на что, она хотела жить и выполнить свои обещания.
Стыдно было – за снотворное, подсыпанное в чай. За то, что сильный дар Бэя не переносил земной химии, и мужчину сморил глубокий сон, стоило вернуться в гостиничный номер после ужина. Зато у Аны была возможность смотреть на спящего Бэя, трогать его лицо, тело, целовать прикрытые глаза, в которых дремало солнце, его губы. Сам он мед Карский. Горько-сладкий. Подаривший ей вкус счастья.
То, что Бэй называл привязкой, Ана считала Любовью.
Прода от 04.03.2020, 10:07
* * *
Сбежала.
Опоила какой-то гадостью, не зная, что обрекла на смерть, и сбежала.
И что оставалось делать?
Путаясь в одежде и непослушных ногах скользить, пару раз потеряв равновесие и прикладываясь лбом то к стене дома, то всем телом к камням на поднимавшейся зигзагами вверх дороге. Даже испугаться высоты было некогда из-за тумана в голове и стремительной смены декораций.
Мачу-Пикчу был закрыт для туристов до девяти часов утра. Иногда перед рассветом проводились экскурсии у домика смотрителя, откуда открывался вид на весь город, чтобы наблюдать, как солнце поднимается из клыкастой пасти Анд и разгоняет густой туман, но не в этот день, не в этот месяц.
Ана сидела в проеме окна и смотрела сквозь густое белое полотно на светлый круг в небе.
Бэй ввалился в помещение, не чувствуя ног, и тут же сел на камни, привалившись к стене. Тайна обернулась – не тайна, а сплошная растерянность.
– Зачем ты все время от меня убегаешь? – устало улыбнулся Бэй.
– Мне нравится, что ты каждый раз меня находишь, – обреченно выдохнула Ана.
– Куда теперь?
– Хотела исчезнуть с камнем к Року.
– Рок лишил тебя всего, прятал в доме как зверушку, отнял память, бросил ребенком в чужой мир, а ты ему веришь? Он фанатик, для которого твоя жизнь ничего не стоит.
– Ты веришь Йодану?
– Нет, но твой Рок – убийца, а причин подозревать Йодана в подобном у меня нет. Давай вернемся к нему и попытаемся вместе разобраться с ситуацией.
– Бэй, тебе не нужно больше возвращаться. Ты – дома. Ты свободен от метки подчинения.
Свободен, но не от метки Верховного, которая потемнела на плече, отсчитывая последние дни, часы... Может быть, даже уже минуты?
Наверное, Кобейн был плохим актером, потому что в глазах Аны появилась тревога.
– Ты связан еще какими-то обязательствами? Ты мне не все рассказал? Или обманул?
Вместо ответа Бэй спросил:
– Почему ты больше доверяешь Року?
Ана пожала плечом, посмотрев в окно, где клубился разгоняемый солнцем туман. Он оставлял призрачный город, белой Тенью сползая вниз, туда, где змеилась узкая река.
– Предчувствие? – проговорила Тайна. – Мелина его очень боялась. В ее записках я чувствую страх.
– Кого она боялась?
– Роккарда Морана.
– Причем здесь... – имя было, как выстрел в спину. Рок-кард... Рок... вывалившееся из камня Роксы.
– Роккард Моран, так звали Йодана до того, как он стал жрецом.
Рок... Шерл, который привел Теней в Закатный замок, искал сам Верховный, жрец нашел Бэя в день убийства Роксы недалеко от селения, где она жила. По новому складывающаяся из цветных осколков картинка выходила иной. У Бэя и раньше не было причин доверять жрецу, но теперь появилась уверенность в том, что не стоит приводить к нему Ану. Вот только это означало... Бэй потянулся рукой к плечу.
– Бэй! – голос Аны зазвенел. – О чем ты мне не сказал? – Тайна спрыгнула с окна. И наступала на него, полыхая гневом. – О чем?
Кобейн поднялся на ноги, облегченно переводя дух, что они уже не дрожат, и задохнулся от осознания высоты, на которую забрался. Ко всем Теням этих инков, почему им не сиделось в долинах!
– О том, что я боюсь высоты.
– Об этом я уже знаю. Чем привязал тебя Магистр?
– Успокойся, Ана. Привязан я только к тебе.
– Что у тебя на плече?
– Подсмотрела? Родинка.
– Врешь. Ведьма говорила об аркане на жизнь... Это Йодан?
– Ты подслушивала?
Ана уже подошла вплотную.
– Конечно, подслушивала, как ты от меня пытался отвязаться.
Бэй рассмеялся и на мгновение прихватил зубами ее нижнюю губу.
– Ничего не получилось, как видишь.
Ему удалось лишить Тайну и слов, и дыхания, и гневного взгляда – одним коротким прикосновением лишить ее способности ясно мыслить.
