– А я так волновалась! – плакала Лида, прижавшись к мужу. – Думала, если что-нибудь случится...
– Что может случиться с таким, как я? – сказал он, целуя заплаканные глаза. – Деньгами разжился, паспорт получил и даже сговорился насчёт комнаты и уже оплатил. Так что завтра твоя деревенская жизнь заканчивается. Не надо плакать, лучше примерь туфли. И платье я для тебя купил, так что теперь не будешь сильно выделяться. Как ты здесь отдыхала?
– Вчера с женой Степана бегала на реку купаться и ходила босиком по траве, – вытирая слёзы, ответила Лида. – А ещё помогала хозяйке.
– А на реку тоже бегала босиком или на каблуках?
– Нет, хозяйка взяла туфли у кого-то из соседей. Сказала, что их дочь погибла в войну, а обувь осталась. Немного великоваты, но ноги не натёрла.
– И какое у тебя впечатление от сельской жизни?
– Молоко вкусное, курочек жалко, а местный туалет поразил до глубины души.
– А что ещё поразило, кроме туалета?
– Люди мне здесь понравились, не все, но большинство. О природе не говорю: сам должен понимать.
– Ладно, хозяева не будут до ночи сидеть во дворе, дожидаясь, пока мы с тобой наговоримся. Поэтому о важном поговорим, когда завтра пойдём к шоссе.
– Лёш! – она прижалась к нему. – Знаешь, как я по тебе соскучилась?
– И как ты себе это представляешь? Ты не можешь любить тихо, а через двери всё слышно. Сеновал у них есть?
– Я не знаю, но корове сено давали.
– Давай потерпим до завтра? Хозяева квартиры работают, поэтому нам никто не помешает.
– Тогда я отправлю тебя спать на печь, а то рядом не усну. Только там сушатся вишни, надо будет их убрать.
Утром позавтракали, тепло простились со стариками и ушли из деревни. Перед уходом Алексей положил им на стол пятьсот рублей.
– Мог бы дать и больше, – выразила недовольство жена. – Вон у тебя сколько денег!
– Мне не жалко, но этого и так много за те несколько дней, которые ты у них была. Разболтают, что я сорю деньгами, а Степан возьмёт на карандаш. И на будущее запомни, что нам нельзя сильно выделяться.
Новые туфли оказались впору, и платье на Лиде смотрелось хорошо и не бросалось в глаза. Её вещи Алексей завернул в куртки и нёс в руке, держа за ремень.
– Теперь можно и поговорить, – сказал он, когда перевалили через холм и деревня скрылась из виду. – Сейчас поймаем попутку и доберёмся до Москвы. Первым делом веду тебя делать паспорт. Вот мой, можешь посмотреть. Делают очень прилично, при простом осмотре не придерёшься.
– Вербицкий Алексей Николаевич, – прочитала она. – А фотография паршивая.
– Их такие и делают на паспорта, – объяснил муж. – Я поменял только фамилию, тебе сделаем так же, чтобы не путалась. Потом отведу тебя на квартиру, и вместе подумаем, что нужно купить из вещей в расчёте на два месяца.
– А почему только на два? Это ничего, что я всё время задаю вопросы? А то ты сам не объясняешь.
– Сейчас объясню. Москва – город особенный, а время, в которое мы попали, делает его для нас ещё более неудобным. Просто так можем приехать в него только в гости и очень ненадолго.
– А чем неудобно время?
– Тем, что сейчас очень жёсткий контроль населения, а я плохо знаю его особенности и не имею никаких связей. Читал книги, смотрел несколько кинофильмов, да кое-что изучал, а этого мало. Если будем долго жить на одном месте, быстро привлечём внимание. Выяснят, что мы не прописаны и нигде не работаем, а за незаконное проживание и тунеядство разберутся быстро и жёстко. Если неплохо живёшь и при этом нигде не работаешь – значит вор. Почти всегда так и есть. Я думаю, что месяца через два вообще уедем из столицы. Нетрудно найти много мест, где можно неплохо устроиться. Но всё это только тогда, когда сделаем дело.
– Хочешь кому-нибудь передать микрофиши?
– Только один комплект, – ответил Алексей. – А кому... Ты не задумывалась, почему мы попали именно сюда? Лида, ты ведь читала все книги Валентина, неужели так сложно сделать вывод?
– Сталин? – предположила она.
– Не только. Давай положим куртки в траву и немного посидим, а то уже скоро дойдём и не успеем поговорить. Что ты можешь сказать о верхушке государства в первые годы после смерти Сталина?
– Пододвинься, а то жене и присесть негде. Вела себя твоя верхушка, как пауки в банке, и начали грызть друг друга ещё при жизни вождя, а после его смерти там вообще не осталось никого порядочного.
– Вот ты и ответила, – довольно сказал Алексей. – Приятно, когда такая умная жена. Действительно, они все перегрызлись, а уцелевший Хрущёв столько всего натворил, что остаётся удивляться тому, что при Брежневе так много успели сделать, прежде чем всё начало валиться. Денежная реформа и нефтепроводы, через которые мы качали нефть себе в убыток, целина и идиотские новшества в сельском хозяйстве, разложение советской номенклатуры и конфронтация с Западом.
– И ты хочешь его утопить?
– Его утопить несложно, – вздохнул Алексей, – главный вопрос в том, кто заменит этого утопленника. Какая у нас была раскладка по силам?
– Сейчас скажу... – задумалась жена. – Если по книге, то были три группы. Первая – это экономисты, управленцы и хозяйственники, лидером которых был Жданов. Вторая – это партийные бюрократы во главе с Маленковым и Хрущёвым. А между ними была группа оборонной промышленности и спецслужб. Её представлял Берия.
– И кто из них тебе больше нравится? – спросил Алексей.
– Никто не нравится: мерзавец на мерзавце, и у всех руки по локоть в крови!
– У тебя очень поверхностный подход, – улыбнулся Алексей. – Я сказал бы, что он чисто женский. В то время нельзя было находиться у власти и не запачкаться. Кто-то грешил этим больше, кто-то меньше, но чистых рядом со Сталиным не было. Хрущёв кричал, что он не подписывал расстрельные списки, а на поверку выяснилось, что по его распоряжению хорошо почистили архивы. Такое время и такие люди. И не все те, кого расстреливали и высылали, этого не заслуживали. Политических лидеров нельзя оценивать так же, как соседей по лестничной площадке. Вот взять Берию...
– А что Берия? – спросила Лида. – Он же один из главных организаторов репрессий. Неужели ты хочешь его использовать?
– Пока я хочу использовать его как пример того, что политических деятелей нельзя рассматривать только с точки зрения человеческой морали, а потом, может быть, попробую использовать против Хрущёва. Но это только в том случае, если не выгорит основной план.
– Только прибыли, а у тебя уже готовы планы. Ладно, не буду перебивать. Так что по Берии?
– После смерти Сталина Берия, наряду с Хрущёвым и Маленковым, стал одним из главных претендентов на лидерство в стране. Его первого и вывели из игры. Всё организовали Булганин и Хрущёв. Потом, как водится, на него навешали всех собак.
– Какие собаки? – не поняла Лида. – Можешь выражаться проще?
– Если проще, припомнили его грехи и приписали кучу чужих. Берия после этого стал чуть ли не символом зла.
– Если вспомнить всё, что за ним числится...
– А теперь посмотри на это немного иначе, – перебил Алексей. – Да, он мерзавец, и никто этого не отрицает. Только при Сталине система выстроена так, что не может быть самостоятельных игроков. Есть только воля вождя и его установки, которые становятся линией партии. Всё окружение Сталина выполняло то, что он желал, различия могли быть только в мере энтузиазма. Если кто-то начинал действовать излишне самостоятельно, таких предупреждали, а потом вычищали, невзирая на чины и прошлые заслуги. Не был самостоятельным игроком и Лаврентий Павлович. Его самостоятельность проявилась только после смерти Сталина. Именно по его инициативе было освобождено больше миллиона заключённых и отпущены ещё четыреста тысяч находившихся под следствием. Он так же выступил с инициативой значительного расширения полномочий государственных органов власти. Предложение не прошло из-за Хрущёва. И раньше у него не всё было однозначно плохо. С его приходом на пост наркома внутренних дел сократились масштабы репрессий, а по амнистии освободили триста тысяч человек, хотя аресты продолжались. Берия в кратчайший срок прекратил беззаконие и террор, царившие в НКВД и в армии. Под его руководством была создана мощная агентурная сеть внешней разведки. И он немало сделал для создания ядерного оружия.
– Всё равно мерзавец! – упрямо сказала Лида. – Я читала всё, что ты мне цитируешь, но неужели среди руководства нет ни одного порядочного человека?
– Маленков не устраивает?
– Не могу вспомнить о нём ничего хорошего.
– К смерти Сталина Маленков твёрдо занял позиции второго человека в партии и государстве, а после неё стал председателем Совета министров СССР. На первом же закрытом заседании Президиума ЦК он заявил о необходимости перейти к коллективному руководству страной, а в мае пятьдесят третьего года по его инициативе было принято постановление правительства, вдвое уменьшавшее зарплату партийным чиновникам и ликвидировавшее дополнительные вознаграждения, не подлежащие учёту. Этим и воспользовался Хрущёв, отменивший коллективное руководство ЦК и вернувший прежние зарплаты и «конверты».
– Все хотят хорошо жить, – вздохнула Лида. – Что ещё?
– Много чего. В августе того же пятьдесят третьего года на сессии Верховного Совета Маленков выступил с предложением в два раза снизить сельхозналог, списать недоимки прошлых лет, а также изменить принцип налогообложения жителей села. Он первым выдвинул тезис мирного сосуществования двух систем, выступал за развитие лёгкой и пищевой промышленности, за борьбу с привилегиями и бюрократизмом партийного и государственного аппарата, отмечая «полное пренебрежение нуждами народа», «взяточничество и разложение морального облика коммуниста».
– И чем всё закончилось? Я это пропустила.
– Через два года его сняли с должности председателя Совета Министров, а ещё через два, после неудачной попытки отстранения Хрущёва, совсем убрали из власти, а заодно и из партии.
– И здесь Хрущёв, – Лида поднялась с курток. – Может, договорим пока доберёмся до дороги? Кто у тебя ещё?
– Только Молотов, но он хуже Маленкова. И его тоже выжил Хрущёв.
– Так на кого из них ты хочешь делать ставку? – спросила Лида. – Я пока не поняла.
– А ни на кого, – Алексей тоже встал и взял вещи. – Ладно, пошли. Расскажу, сколько успею, а об остальном можно поговорить потом. Помнишь «Ленинградское дело»?
– Читала, но там только второстепенные лица, поэтому я плохо запомнила.
– А кто вычищал этих второстепенных, не помнишь? Тогда я напомню. Это в первую очередь Маленков с Хрущёвым. И не такими уж они были второстепенными. Из всех фигурантов «Ленинградского дела» меня интересуют двое. Это Вознесенский, который возглавлял Госплан и занимал ключевой пост в руководстве советской экономикой, и Кузнецов – секретарь и начальник Управления кадров ЦК. Он так же ведал работой органов юстиции, МВД, МГБ. Оба относятся к группе руководителей, в которую входили молодые работники, хорошо проявившие себя в годы Отечественной войны и успешно работавшие над решением экономических, хозяйственных и организационных вопросов. Своих наследников Сталин видел именно в них. Так он говорил, что в качестве своего преемника по партийной линии хотел бы видеть Кузнецова, а по государственной – Вознесенского. В эту же группу входил и Косыгин.
– Тогда почему он допустил эту расправу? Это не вяжется с образом Сталина. Он должен был завязать в узел инициаторов «Ленинградского дела».
– Ну вот и дошли! – Алексей подошёл к шоссе и положил на траву свой тюк. – Голосовать будешь ты, а я подскажу, когда нужно поднимать руку. Пока голосуем, можно поговорить. С этими работниками разделались, воспользовавшись смертью Жданова, который не отдал бы их на съедение. А Сталину преподнесли сведения, сфабрикованные Маленковым и Хрущёвым. Это было за три года до его смерти. Скорее всего, он уже плохо себя чувствовал, от всего устал и не стал разбираться. Это дело, кстати, было единственным, которое вели не следователи МГБ, а члены партийной комиссии. Приговор вынесли ночью и уже через час расстреляли. Как тебе такое?
– Видимо, боялись, что вождь может вмешаться, – сказала Лида. – Смотри, машина! Тормознём?
– Пропускаем, – решил Алексей. – Это сто десятый ЗИС, нам он не по чину.
– Ну и ладно, тогда закончим с твоими кандидатурами. Я правильно поняла, что ты хочешь не допустить «Ленинградского дела» и сделать ставку на Кузнецова с Вознесенским?
– Ты у меня умница и всё понимаешь с полуслова, – польстил ей Алексей. – Жданов болен, и с этим ничего не поделаешь, а вот с Хрущёвым поделать можно и нужно. Слишком много вреда от этой сволочи. Когда я о нём всё узнал, сразу поменял отношение к Брежневу.
– Если для тебя запасной вариант – натравить на него Берию, что же входит в основной?
– Мы натравим на него самого Сталина. До смерти вождя ещё пять лет, и не такой он сейчас дохлый. Если узнает о будущих художествах Никиты, книгу о нём можно выбрасывать за ненадобностью.
– А он поверит? – с сомнением спросила Лида. – Судя по тому, что я читала, личность очень недоверчивая. И как ты к нему попадёшь? У него вроде была какая-то дача?
– Какая-то – это для неё слишком слабое определение, – засмеялся Алексей. – Есть дача в Кунцево, где он постоянно живёт. Но соваться туда – это верное самоубийство. Сотня бойцов, офицеры МГБ, патрули с собаками и защищённый периметр. И у моего самомнения есть границы. Есть вариант получше. Я хочу сделать фотографии книги с биографией Хрущёва и передать их Сталину с помощью его младшего сына. Всю книгу печатать не буду, достаточно половины. И снабжу эти фотографии своими комментариями.
– А станет он тебе помогать?
– Потом договорим, голосуй скорее! – поторопил жену Алексей. – «Эмка» едет.
Лида подняла руку, и возле них, скрипнув тормозами, остановилась неказистая легковушка.
– Садитесь на задние сидения, – сказал Самохиным приоткрывший дверцу лейтенант. – Быстрее, товарищи, не копайтесь!
Алексей открыл заднюю дверцу, помог сесть жене, передал ей тюк и сел сам.
– Спасибо, товарищ майор, – поблагодарил он офицера, сидевшего на месте водителя.
– Благодарите свою даму за красоту и нашего Олега, который её оценил, – хмыкнул тот. – Ради вас я не остановился бы.
– Спасибо, солнышко! – демонстративно обратился к жене Алексей.
– И как это солнышко зовут? – повернулся к ним улыбающийся лейтенант. – Не обращайте внимание на сказанное нашим майором. В душе он очень добрый, только редко это показывает.
– Болтун, – сказал ему майор и спросил у пассажиров: – Отдыхаете или как?
– Я капитан милиции, – сказал Алексей. – Сейчас в отпуске. Мы не москвичи, а едем от моих стариков. Специально отвёз жену попробовать деревенской жизни. Её зовут Лидия, а я Алексей.
– Что может случиться с таким, как я? – сказал он, целуя заплаканные глаза. – Деньгами разжился, паспорт получил и даже сговорился насчёт комнаты и уже оплатил. Так что завтра твоя деревенская жизнь заканчивается. Не надо плакать, лучше примерь туфли. И платье я для тебя купил, так что теперь не будешь сильно выделяться. Как ты здесь отдыхала?
– Вчера с женой Степана бегала на реку купаться и ходила босиком по траве, – вытирая слёзы, ответила Лида. – А ещё помогала хозяйке.
– А на реку тоже бегала босиком или на каблуках?
– Нет, хозяйка взяла туфли у кого-то из соседей. Сказала, что их дочь погибла в войну, а обувь осталась. Немного великоваты, но ноги не натёрла.
– И какое у тебя впечатление от сельской жизни?
– Молоко вкусное, курочек жалко, а местный туалет поразил до глубины души.
– А что ещё поразило, кроме туалета?
– Люди мне здесь понравились, не все, но большинство. О природе не говорю: сам должен понимать.
– Ладно, хозяева не будут до ночи сидеть во дворе, дожидаясь, пока мы с тобой наговоримся. Поэтому о важном поговорим, когда завтра пойдём к шоссе.
– Лёш! – она прижалась к нему. – Знаешь, как я по тебе соскучилась?
– И как ты себе это представляешь? Ты не можешь любить тихо, а через двери всё слышно. Сеновал у них есть?
– Я не знаю, но корове сено давали.
– Давай потерпим до завтра? Хозяева квартиры работают, поэтому нам никто не помешает.
– Тогда я отправлю тебя спать на печь, а то рядом не усну. Только там сушатся вишни, надо будет их убрать.
Утром позавтракали, тепло простились со стариками и ушли из деревни. Перед уходом Алексей положил им на стол пятьсот рублей.
– Мог бы дать и больше, – выразила недовольство жена. – Вон у тебя сколько денег!
– Мне не жалко, но этого и так много за те несколько дней, которые ты у них была. Разболтают, что я сорю деньгами, а Степан возьмёт на карандаш. И на будущее запомни, что нам нельзя сильно выделяться.
Новые туфли оказались впору, и платье на Лиде смотрелось хорошо и не бросалось в глаза. Её вещи Алексей завернул в куртки и нёс в руке, держа за ремень.
– Теперь можно и поговорить, – сказал он, когда перевалили через холм и деревня скрылась из виду. – Сейчас поймаем попутку и доберёмся до Москвы. Первым делом веду тебя делать паспорт. Вот мой, можешь посмотреть. Делают очень прилично, при простом осмотре не придерёшься.
– Вербицкий Алексей Николаевич, – прочитала она. – А фотография паршивая.
– Их такие и делают на паспорта, – объяснил муж. – Я поменял только фамилию, тебе сделаем так же, чтобы не путалась. Потом отведу тебя на квартиру, и вместе подумаем, что нужно купить из вещей в расчёте на два месяца.
– А почему только на два? Это ничего, что я всё время задаю вопросы? А то ты сам не объясняешь.
– Сейчас объясню. Москва – город особенный, а время, в которое мы попали, делает его для нас ещё более неудобным. Просто так можем приехать в него только в гости и очень ненадолго.
– А чем неудобно время?
– Тем, что сейчас очень жёсткий контроль населения, а я плохо знаю его особенности и не имею никаких связей. Читал книги, смотрел несколько кинофильмов, да кое-что изучал, а этого мало. Если будем долго жить на одном месте, быстро привлечём внимание. Выяснят, что мы не прописаны и нигде не работаем, а за незаконное проживание и тунеядство разберутся быстро и жёстко. Если неплохо живёшь и при этом нигде не работаешь – значит вор. Почти всегда так и есть. Я думаю, что месяца через два вообще уедем из столицы. Нетрудно найти много мест, где можно неплохо устроиться. Но всё это только тогда, когда сделаем дело.
– Хочешь кому-нибудь передать микрофиши?
– Только один комплект, – ответил Алексей. – А кому... Ты не задумывалась, почему мы попали именно сюда? Лида, ты ведь читала все книги Валентина, неужели так сложно сделать вывод?
– Сталин? – предположила она.
– Не только. Давай положим куртки в траву и немного посидим, а то уже скоро дойдём и не успеем поговорить. Что ты можешь сказать о верхушке государства в первые годы после смерти Сталина?
– Пододвинься, а то жене и присесть негде. Вела себя твоя верхушка, как пауки в банке, и начали грызть друг друга ещё при жизни вождя, а после его смерти там вообще не осталось никого порядочного.
– Вот ты и ответила, – довольно сказал Алексей. – Приятно, когда такая умная жена. Действительно, они все перегрызлись, а уцелевший Хрущёв столько всего натворил, что остаётся удивляться тому, что при Брежневе так много успели сделать, прежде чем всё начало валиться. Денежная реформа и нефтепроводы, через которые мы качали нефть себе в убыток, целина и идиотские новшества в сельском хозяйстве, разложение советской номенклатуры и конфронтация с Западом.
– И ты хочешь его утопить?
– Его утопить несложно, – вздохнул Алексей, – главный вопрос в том, кто заменит этого утопленника. Какая у нас была раскладка по силам?
– Сейчас скажу... – задумалась жена. – Если по книге, то были три группы. Первая – это экономисты, управленцы и хозяйственники, лидером которых был Жданов. Вторая – это партийные бюрократы во главе с Маленковым и Хрущёвым. А между ними была группа оборонной промышленности и спецслужб. Её представлял Берия.
– И кто из них тебе больше нравится? – спросил Алексей.
– Никто не нравится: мерзавец на мерзавце, и у всех руки по локоть в крови!
– У тебя очень поверхностный подход, – улыбнулся Алексей. – Я сказал бы, что он чисто женский. В то время нельзя было находиться у власти и не запачкаться. Кто-то грешил этим больше, кто-то меньше, но чистых рядом со Сталиным не было. Хрущёв кричал, что он не подписывал расстрельные списки, а на поверку выяснилось, что по его распоряжению хорошо почистили архивы. Такое время и такие люди. И не все те, кого расстреливали и высылали, этого не заслуживали. Политических лидеров нельзя оценивать так же, как соседей по лестничной площадке. Вот взять Берию...
Глава 7
– А что Берия? – спросила Лида. – Он же один из главных организаторов репрессий. Неужели ты хочешь его использовать?
– Пока я хочу использовать его как пример того, что политических деятелей нельзя рассматривать только с точки зрения человеческой морали, а потом, может быть, попробую использовать против Хрущёва. Но это только в том случае, если не выгорит основной план.
– Только прибыли, а у тебя уже готовы планы. Ладно, не буду перебивать. Так что по Берии?
– После смерти Сталина Берия, наряду с Хрущёвым и Маленковым, стал одним из главных претендентов на лидерство в стране. Его первого и вывели из игры. Всё организовали Булганин и Хрущёв. Потом, как водится, на него навешали всех собак.
– Какие собаки? – не поняла Лида. – Можешь выражаться проще?
– Если проще, припомнили его грехи и приписали кучу чужих. Берия после этого стал чуть ли не символом зла.
– Если вспомнить всё, что за ним числится...
– А теперь посмотри на это немного иначе, – перебил Алексей. – Да, он мерзавец, и никто этого не отрицает. Только при Сталине система выстроена так, что не может быть самостоятельных игроков. Есть только воля вождя и его установки, которые становятся линией партии. Всё окружение Сталина выполняло то, что он желал, различия могли быть только в мере энтузиазма. Если кто-то начинал действовать излишне самостоятельно, таких предупреждали, а потом вычищали, невзирая на чины и прошлые заслуги. Не был самостоятельным игроком и Лаврентий Павлович. Его самостоятельность проявилась только после смерти Сталина. Именно по его инициативе было освобождено больше миллиона заключённых и отпущены ещё четыреста тысяч находившихся под следствием. Он так же выступил с инициативой значительного расширения полномочий государственных органов власти. Предложение не прошло из-за Хрущёва. И раньше у него не всё было однозначно плохо. С его приходом на пост наркома внутренних дел сократились масштабы репрессий, а по амнистии освободили триста тысяч человек, хотя аресты продолжались. Берия в кратчайший срок прекратил беззаконие и террор, царившие в НКВД и в армии. Под его руководством была создана мощная агентурная сеть внешней разведки. И он немало сделал для создания ядерного оружия.
– Всё равно мерзавец! – упрямо сказала Лида. – Я читала всё, что ты мне цитируешь, но неужели среди руководства нет ни одного порядочного человека?
– Маленков не устраивает?
– Не могу вспомнить о нём ничего хорошего.
– К смерти Сталина Маленков твёрдо занял позиции второго человека в партии и государстве, а после неё стал председателем Совета министров СССР. На первом же закрытом заседании Президиума ЦК он заявил о необходимости перейти к коллективному руководству страной, а в мае пятьдесят третьего года по его инициативе было принято постановление правительства, вдвое уменьшавшее зарплату партийным чиновникам и ликвидировавшее дополнительные вознаграждения, не подлежащие учёту. Этим и воспользовался Хрущёв, отменивший коллективное руководство ЦК и вернувший прежние зарплаты и «конверты».
– Все хотят хорошо жить, – вздохнула Лида. – Что ещё?
– Много чего. В августе того же пятьдесят третьего года на сессии Верховного Совета Маленков выступил с предложением в два раза снизить сельхозналог, списать недоимки прошлых лет, а также изменить принцип налогообложения жителей села. Он первым выдвинул тезис мирного сосуществования двух систем, выступал за развитие лёгкой и пищевой промышленности, за борьбу с привилегиями и бюрократизмом партийного и государственного аппарата, отмечая «полное пренебрежение нуждами народа», «взяточничество и разложение морального облика коммуниста».
– И чем всё закончилось? Я это пропустила.
– Через два года его сняли с должности председателя Совета Министров, а ещё через два, после неудачной попытки отстранения Хрущёва, совсем убрали из власти, а заодно и из партии.
– И здесь Хрущёв, – Лида поднялась с курток. – Может, договорим пока доберёмся до дороги? Кто у тебя ещё?
– Только Молотов, но он хуже Маленкова. И его тоже выжил Хрущёв.
– Так на кого из них ты хочешь делать ставку? – спросила Лида. – Я пока не поняла.
– А ни на кого, – Алексей тоже встал и взял вещи. – Ладно, пошли. Расскажу, сколько успею, а об остальном можно поговорить потом. Помнишь «Ленинградское дело»?
– Читала, но там только второстепенные лица, поэтому я плохо запомнила.
– А кто вычищал этих второстепенных, не помнишь? Тогда я напомню. Это в первую очередь Маленков с Хрущёвым. И не такими уж они были второстепенными. Из всех фигурантов «Ленинградского дела» меня интересуют двое. Это Вознесенский, который возглавлял Госплан и занимал ключевой пост в руководстве советской экономикой, и Кузнецов – секретарь и начальник Управления кадров ЦК. Он так же ведал работой органов юстиции, МВД, МГБ. Оба относятся к группе руководителей, в которую входили молодые работники, хорошо проявившие себя в годы Отечественной войны и успешно работавшие над решением экономических, хозяйственных и организационных вопросов. Своих наследников Сталин видел именно в них. Так он говорил, что в качестве своего преемника по партийной линии хотел бы видеть Кузнецова, а по государственной – Вознесенского. В эту же группу входил и Косыгин.
– Тогда почему он допустил эту расправу? Это не вяжется с образом Сталина. Он должен был завязать в узел инициаторов «Ленинградского дела».
– Ну вот и дошли! – Алексей подошёл к шоссе и положил на траву свой тюк. – Голосовать будешь ты, а я подскажу, когда нужно поднимать руку. Пока голосуем, можно поговорить. С этими работниками разделались, воспользовавшись смертью Жданова, который не отдал бы их на съедение. А Сталину преподнесли сведения, сфабрикованные Маленковым и Хрущёвым. Это было за три года до его смерти. Скорее всего, он уже плохо себя чувствовал, от всего устал и не стал разбираться. Это дело, кстати, было единственным, которое вели не следователи МГБ, а члены партийной комиссии. Приговор вынесли ночью и уже через час расстреляли. Как тебе такое?
– Видимо, боялись, что вождь может вмешаться, – сказала Лида. – Смотри, машина! Тормознём?
– Пропускаем, – решил Алексей. – Это сто десятый ЗИС, нам он не по чину.
– Ну и ладно, тогда закончим с твоими кандидатурами. Я правильно поняла, что ты хочешь не допустить «Ленинградского дела» и сделать ставку на Кузнецова с Вознесенским?
– Ты у меня умница и всё понимаешь с полуслова, – польстил ей Алексей. – Жданов болен, и с этим ничего не поделаешь, а вот с Хрущёвым поделать можно и нужно. Слишком много вреда от этой сволочи. Когда я о нём всё узнал, сразу поменял отношение к Брежневу.
– Если для тебя запасной вариант – натравить на него Берию, что же входит в основной?
– Мы натравим на него самого Сталина. До смерти вождя ещё пять лет, и не такой он сейчас дохлый. Если узнает о будущих художествах Никиты, книгу о нём можно выбрасывать за ненадобностью.
– А он поверит? – с сомнением спросила Лида. – Судя по тому, что я читала, личность очень недоверчивая. И как ты к нему попадёшь? У него вроде была какая-то дача?
– Какая-то – это для неё слишком слабое определение, – засмеялся Алексей. – Есть дача в Кунцево, где он постоянно живёт. Но соваться туда – это верное самоубийство. Сотня бойцов, офицеры МГБ, патрули с собаками и защищённый периметр. И у моего самомнения есть границы. Есть вариант получше. Я хочу сделать фотографии книги с биографией Хрущёва и передать их Сталину с помощью его младшего сына. Всю книгу печатать не буду, достаточно половины. И снабжу эти фотографии своими комментариями.
– А станет он тебе помогать?
– Потом договорим, голосуй скорее! – поторопил жену Алексей. – «Эмка» едет.
Лида подняла руку, и возле них, скрипнув тормозами, остановилась неказистая легковушка.
– Садитесь на задние сидения, – сказал Самохиным приоткрывший дверцу лейтенант. – Быстрее, товарищи, не копайтесь!
Алексей открыл заднюю дверцу, помог сесть жене, передал ей тюк и сел сам.
– Спасибо, товарищ майор, – поблагодарил он офицера, сидевшего на месте водителя.
– Благодарите свою даму за красоту и нашего Олега, который её оценил, – хмыкнул тот. – Ради вас я не остановился бы.
– Спасибо, солнышко! – демонстративно обратился к жене Алексей.
– И как это солнышко зовут? – повернулся к ним улыбающийся лейтенант. – Не обращайте внимание на сказанное нашим майором. В душе он очень добрый, только редко это показывает.
– Болтун, – сказал ему майор и спросил у пассажиров: – Отдыхаете или как?
– Я капитан милиции, – сказал Алексей. – Сейчас в отпуске. Мы не москвичи, а едем от моих стариков. Специально отвёз жену попробовать деревенской жизни. Её зовут Лидия, а я Алексей.
