И подумала, что уж Пьер-то точно счастлив. В его взгляде была искренняя радость. А когда он увидел ее в свадебном платье, не мог сдержать восхищения.
- Какая же ты красавица, Мадлен, - проговорил он, глядя на молодую женщину так, словно видел её впервые.
Но больше всех, похоже, радовалась Луиза. Она периодически подходила то к Мадлен, то к Пьеру и обнимала их, трогательно прижимаясь лицом к одежде взрослых. И глядя на радость девочки, Мадлен в очередной раз думала, что делает все правильно и единственно верно.
«Главное, чтобы была счастлива Луиза, - размышляла она, сидя за накрытым столом в столовой и делая небольшие глотки терпко-кисловатого красного вина. Рядом с ней сидела Катрин, державшая на коленях Аньес. Пристроившаяся рядом Луиза в своем новом зеленом платье выглядела очень хорошенькой. Друзья Рейналя из типографии и революционного клуба, уже прилично выпившие, что-то горячо и оживленно обсуждали между собой и с подошедшим к ним Пьером Рейналем. Прислушавшись, Мадлен уловила хорошо знакомые ей слова – революция, подозрительные, конвент, закон о максимуме, казнь спекулянтов…
- Похоже на очередное заседание революционного клуба, - шепнула ей Катрин.
- Да… - рассеянно ответила Мадлен, теребя в руке салфетку. – Они не могут без своей политики.
- Даже на свадьбе! – с неудовольствием произнесла Катрин.
Луиза слезла со своего стула, подошла к Рейналю и обняла его.
- Ну что, Лу? – он нагнулся и потрепал ее по голове. Затем обернулся и увидел не веселый взгляд Мадлен.
- Прости, милая, - Пьер подошел к ней и поцеловал в шею. – Ребята перебрали немного, вот и пошли такие разговоры.
- Да, Пьер, не заставляй свою жену скучать, - улыбнулась ему Катрин, беря кусочек сыра.
Рейналь взял Мадлен за руку и наклонившись к ней, прошептал:
- Жду, не дождусь, когда все разойдутся и мы останемся наедине, Мадлен.
Подумав о том, на что намекал Пьер, Мадлен вздрогнула и нервно смяла в пальцах салфетку. Рейналь заметил этот непроизвольный жест.
- Милая, что-то не так? – спросил он, заглянув ей в глаза.
- Нет, нет, Пьер… все нормально, - прошептала Мадлен. – Я просто… я волнуюсь немного.
- Я тоже волнуюсь, - Рейналь притянул жену к себе и поцеловал в губы. – Все будет хорошо, Мадлен. Я люблю тебя.
И сейчас, сидя в спальне, молодая женщина вспоминала этот день… и слова Пьера. Вздохнув, она встала и потянув за серебристую тесьму, стала расшнуровывать корсет, подумав о том, что надо бы поторопиться до прихода мужа. Раздеваться под взглядом Рейналя ей не хотелось. Сняв платье, Мадлен аккуратно положила его в стоявшее у стены кресло. Затем надела тонкую белую сорочку и легла в кровать. Тихо скрипнула пружина, когда она накрылась одеялом и, лежа на спине, посмотрела в белый потолок с лепниной. Комната слабо освещалась двумя свечами, стоявшими на журнальном столике у стены. Мерно тикали часы. Но сердце Мадлен стучало гулко и взволнованно, мысли путались, в горле пересохло. Она встала и подошла к журнальному столику, где стояла открытая бутыль с вином и бокалы. Пьер заранее принес их сюда. Налив вина, Мадлен сделала несколько глотков, пытаясь собраться с мыслями и успокоиться. Но это никак не получалось. Она подумала про Луизу… что девочка сейчас мирно и уютно спит у себя в комнатке, и это придало ей и сил и немного успокоило.
Через несколько минут в комнату вошел Рейналь.
- Прости, Мадлен, мне надо было закончить одну небольшую статью, - смущенно проговорил он и, закрыв дверь, стал расстегивать рубашку.
- Ничего, Пьер, - тихо отозвалась Мадлен.
Она прислушалась к своим ощущениям. Внутри отчего-то нарастало что-то, похожее на панику. Она сжала руку так, что ногти впились с ладонь и посмотрела в потолок. Пьер уже разделся, подошел к кровати и, откинув одеяло, лег рядом. От присутствия рядом мужского тела внутри Мадлен все сжалось. Чувство незащищенности и воспоминаний о том, страшном, произошедшем в особняке де Тьерсен нахлынули на нее с неожиданной силой. Она так и лежала неподвижно на спине, боясь даже пошевелиться.
Пьер протянул руку и дотронулся до ее тела, провел ладонью по груди, обтянутой тканью сорочки. Затем поцеловал ее в губы. Мадлен старательно, из последних сил, отозвалась на его поцелуй, обняла за шею. Рейналь откинул одеяло, развязал тесемки на ее сорочке и быстро снял ее. Мадлен непроизвольным движением закрыла руками грудь.
- Ну что ты, любимая… - прошептал он, беря ее руки за запястья и отводя в стороны. – Не прячься от меня.
Мадлен всхлипнула.
- Погаси свет, Пьер… пожалуйста.
- Я бы хотел видеть тебя, Мадлен… но раз ты просишь… - Рейналь встал, задул свечи и вернулся в постель. Его руки сжали грудь молодой женщины, губы целовали шею, затем стали опускаться, целуя ее тело, всё ниже… и ниже.
Мадлен чувствовала себя, как в тумане… Тревога и страх охватывали всё больше… Когда рука Рейналя нащупала резинку ее панталон и стала их снимать, Мадлен вскрикнула и сжала ноги.
- Не надо, Пьер!
Рейналь отпустил ее и отодвинулся в сторону.
- Хорошо, Мадлен, - каким-то глухим голосом сказал он. – Я ведь не зверь какой-то… и не насильник.
— Это всё из-за того дворянчика… той мрази, - он горько усмехнулся.
- Да, наверное… - прошептала Мадлен. – Пьер, прости меня.
- Тебе не за что извиняться, Мадлен, - Рейналь лежал на спине, глядя в потолок. – Ты ни в чем не виновата. Попробуем позже… когда ты сама этого захочешь.
Мадлен лежала, глядя в темноту и чувствуя рядом прерывистое дыхание Пьера.
Прошло несколько минут. Она робко повернулась к нему:
- Пьер, ты не спишь?
- Нет, - Рейналь вздохнул. – Что-то не уснуть.
- Мне тоже, - Мадлен почувствовала, как глаза наполняются слезами и, не удержавшись, всхлипнула. – Прости…
- Перестань извиняться, Мадлен, - Рейналь обнял ее одной рукой и ласково провел ладонью по волосам. – У каждого из нас свое прошлое и свой груз.
- Да… - тихо ответила Мадлен, подумав в этот момент, что про его прошлое совсем ничего не знает.
- И у меня не все было гладко, - продолжал Рейналь.
- Может быть… расскажешь? – робко спросила Мадлен. – Я так мало знаю про тебя.
- Хорошо, - Рейналь взял в ладонь руку Мадлен и нащупал на ее пальце обручальное кольцо. – Когда-то у меня была невеста. Мы были помолвлены. Еще до революции, когда я жил в Лионе.
- В Лионе? – воскликнула Мадлен. – Я думала, ты парижанин.
- Нет, - Пьер покачал головой, - в Париж я приехал в 88-ом, а через два года сюда перебралась и матушка. В Лионе оставаться мне было слишком тяжело…
Он вздохнул и сжал ладонь Мадлен в своей руке.
- Что-то случилось с твоей невестой? – тихо спросила она.
Пьер молчал с минуту.
- Да, случилось, - отозвался он наконец. – Изменила мне с… паршивым дворянином. Хотя, это ее заставил сделать собственный отец. Он был владельцем фабрики по изготовлению шелковых гобеленов. Очень зажиточный, хотя и из третьего сословия. Атенаис Гарде… его дочка… тогда ей было 19. Я работал у папаши Гарде, продавал его гобелены, искал ему поставщиков и покупателей. В общем, работа мне нравилась. Еще и влюбился по уши в его дочь… дурак, - Рейналь горько усмехнулся. – Это была такая светлая юная девушка, золотистые волосы, огромные синие глаза. Виделась мне ангелом неземным... Оказалось, что и я ангелу не безразличен. Мы украдкой целовались с ней в моем магазине и гуляли, взявшись за ручки, когда ее папаша нас не видел. Ничего бОльшего, конечно, я себе не позволял… Набравшись смелости, я попросил у мэтра Гарде руки его дочери.
Пьер замолчал.
- И что же он? – спросила Мадлен.
- А он поставил мне условие – принести через год хорошенькую сумму. 40 тысяч франков. Оценил свою дочь, как вещь на торгах, - Рейналь усмехнулся. – Принесу эти деньги - И тогда он разрешит нам пожениться.
- Ну что было делать… я пахал по 18 часов без выходных, устроился на приработки, кое-что продал даже из имущества. И вот… через 10 месяцев, когда сумма были почти собрана, я узнал новость… Моего ангела выдают замуж за какого-то дворянчика, финансово поддержавшего фабрику ее папаши. Какой-то любитель гобеленов… чертов эстет… граф де Прийяк… кажется, так его звали.
- Боже… - прошептала Мадлен.
— Вот так, Мадлен, - Рейналь усмехнулся. – Вот так они поставили меня на место. Сейчас я смеюсь над этим, а тогда чуть с ума не сошел.
- А что она? – спросила Мадлен, погладив Рейналя по руке.
- А она… она сразу легла под этого хлыща, меня уже и не вспоминала, - зло бросил Пьер. – Они все, все это семейство Гарде всегда завидовали дворянам, мечтали о дворянских привилегиях, о фамилии с красивой приставочкой «де». Вот и получили…
Где теперь эта… мадам де Прийяк… я иногда думаю про это, Мадлен.
Ты ведь слышала, что было в Лионе. Контрреволюционное восстание, осада его войсками республики. Когда восстание подавили, домишки многих богатых просто срыли с лица земли. Многих расстреляли. Возможно, и папашу Гарде постигла та же участь. И чету де Прийяков тоже. А, может, последние успели эмигрировать с началом революции.
- Может быть, она и жива… эта Атенаис, - проговорила Мадлен.
- Может быть, - бросил Рейналь. – Но мне это уже давно безразлично.
И ладно, любимая, давай попробуем заснуть. Я и так слишком много тебе наговорил, - он поцеловал Мадлен и замолчал, закрыв глаза.
(де) Тьерсен аккуратно вытащил гвоздь из небольшой доски на боковом скате мансарды. Доска, в отличие от соседних, слегка приподнималась. С усилием просунув руку в образовавшееся за ней пространство, он извлек оттуда сверток из потертого синего бархата.
Подвинув досочку на место, он подошел к столу. Положил на него сверток и гвоздь, которым позже нужно будет опять закрыть тайник.
Сидя за столом на шатком табурете, он развернул затертую в нескольких местах ткань. Всё, что осталось от его прошлой жизни… отдельные разрозненные осколочки прежнего мира. Сейчас тот, прежний мир казался бывшему маркизу чем-то нереальным и далеким, словно сон. Но глядя на эти вещи, которые лежали перед ним на столе, он убеждал сам себя, что ТА, прежняя жизнь действительно была, а не приснилась. Та жизнь, в которой он был и ощущал себя совсем другим человеком… Изящная золотая табакерка с эмалевой росписью на крышке, два его перстня – один с рубином, другой с сапфиром и медальон с женским портретом, написанным на слоновой кости и заключенным в золотую оправу, украшенную маленькими бриллиантами. Жан-Анри взял в руку медальон. Он был на изящной золотой цепочке с замочком в виде сердца. На задней крышке виднелась выгравированная надпись: Анжель-Лилиан де Тьерсен, светлый ангел. Это был портрет его матери. Медальон был сделан за год до ее смерти. Умерла Анжель-Лилиан во время родов второго ребенка, младшего брата Жана-Анри. Ей было всего 27 лет. Ребенок родился очень слабеньким и умер через несколько часов. С портрета на медальоне грустно и кротко смотрела красивая молодая женщина с темными глазами и выразительными бровями. Ее волнистые каштановые волосы были собраны в высокую прическу, украшенную жемчужной нитью. Изящные руки держали сложенный серебристый веер. Семилетнего Жана-Анри, так рано оставшегося без матери, жалели, гладили по голове и говорили, что он очень похож на безвременно ушедшую красавицу Анжель. Но сейчас, глядя на медальон, Тьерсен понимал, что Луиза похожа на нее гораздо больше.
«Когда девочка вырастет, будет ее абсолютной копией» - подумал Тьерсен.
Эпизоды, связанные с матушкой, вновь всплыли в его памяти. Их было не так много, но они были яркими. Особенно чётко запомнился ему тот день, когда на него, шестилетнего ребенка, неожиданно напал огромный черный мастиф отца. Никто не понял, что за внезапное помешательство случилось с собакой. Но, сорвавшийся с цепи пес, внезапно набросился на гулявшего во дворе особняка ребенка и начал рвать ему правую руку. Жан-Анри помнил страшную боль и пронзительные крики матери. Она кричала подбежавшим лакеям, чтобы они пристрелили бешеного пса. Слуги колебались. Один из них все же принес пистолет, целился в огромную черную псину и сбивчиво бормотал госпоже, что боится попасть в ребенка.
- Чего вы ждете! – закричала Анжель. – Он же сейчас загрызет моего сына!
И, подхватив руками подол пышного платья, сама бросилась к собаке.
Тогда слуга все-таки выстрелил. Жан-Анри помнил, что его истерзанную руку наконец-то отпустила мертвая хватка… затем на него всем телом навалилась агонизирующая черная туша и намертво придавила к земле так, что он не мог и пошевелиться.
Мать с рыданиями оттаскивала от него умирающего мастифа, который все еще конвульсивно дергал задними лапами. Наконец ей это удалось, и она прижала к себе ребенка, на кисть правой руки которого старалась не смотреть. Там было сплошное кровавое месиво…
Жану-Анри повезло, что ампутации кисти удалось избежать. Попался весьма искусный врач, который, как он сам сказал, сделал все возможное и невозможное. Большой палец был почти оторван, и хирург пришивал его с ювелирным искусством. Анжель боялась, что рука сына не будет действовать, и он останется инвалидом. Поначалу так и было. Ребенок не мог даже сжать пальцы. Но постепенно, через несколько месяцев рука стала двигаться почти также хорошо, как и левая. Может, немного похуже, но Тьерсен привык к этому. На память об этом событии у него остался лишь большой грубый шрам на кисти. И несколько небольших, на запястье. Поначалу шрамы болели и чесались, но потом и это почти прошло… А через год Жан-Анри понял, что есть более страшные раны… те, что внутри, а не снаружи.
Через год умерла мать. Наверное, она одна относилась к нему с настоящей любовью и нежностью. Отец вел себя, как чужой, всегда был к нему равнодушен и холоден. Была еще сводная сестра от первой жены отца, давно умершей от чахотки. Полин исполнился уже 21 год и к младшему брату она относилась также достаточно безразлично. Через полтора года отец вновь женился на девице, младше его почти на 25 лет. Ему было 45, ей едва исполнилось 20.
С ее появлением в доме, Жан-Анри ощутил себя не нужным никому в этом богатом и красивом особняке. Он был почти рад, когда отец устроил его на обучение и пансион в Парижский лицей для детей дворян. Учился Жан-Анри средне, выполняя то, что от него требовали, но без всякого энтузиазма. Изучаемые предметы не сильно его интересовали, кроме, разве что, живописи. Он мечтал, что станет настоящим художником. Как их давний предок, приехавший во Францию из Нидерландов в 16-ом веке. Сестра Полин иногда рассказывала про него. Некий Ван Дер Терсан, позже переделавший свою фамилию на французский манер – де Тьерсен.
Глядя на лежавшие перед ним вещи из прошлой жизни, бывший маркиз невольно вспомнил и про фамильные часы, доставшиеся ещё от отца. Золотые, со вставками маленьких алмазов, которые он продал всего лишь за 200 ливров, чтобы избавиться от унизительной зависимости от мадам Бежо. И машинально полез во внутренний карман за новыми часами, которые купил месяц назад – простыми, с грубыми стрелками, треснувшим наискось циферблатом и стоившими потому очень дешево. Он извлек их и посмотрел на циферблат – почти семь вечера. Жалкую мансарду уже окутали хмурые декабрьские сумерки.
Тьерсен вздохнул и решив сегодня не экономить на свечах, зажег небольшой бесформенный огарок. Комнатка озарилась тусклым дрожащим светом.
- Какая же ты красавица, Мадлен, - проговорил он, глядя на молодую женщину так, словно видел её впервые.
Но больше всех, похоже, радовалась Луиза. Она периодически подходила то к Мадлен, то к Пьеру и обнимала их, трогательно прижимаясь лицом к одежде взрослых. И глядя на радость девочки, Мадлен в очередной раз думала, что делает все правильно и единственно верно.
«Главное, чтобы была счастлива Луиза, - размышляла она, сидя за накрытым столом в столовой и делая небольшие глотки терпко-кисловатого красного вина. Рядом с ней сидела Катрин, державшая на коленях Аньес. Пристроившаяся рядом Луиза в своем новом зеленом платье выглядела очень хорошенькой. Друзья Рейналя из типографии и революционного клуба, уже прилично выпившие, что-то горячо и оживленно обсуждали между собой и с подошедшим к ним Пьером Рейналем. Прислушавшись, Мадлен уловила хорошо знакомые ей слова – революция, подозрительные, конвент, закон о максимуме, казнь спекулянтов…
- Похоже на очередное заседание революционного клуба, - шепнула ей Катрин.
- Да… - рассеянно ответила Мадлен, теребя в руке салфетку. – Они не могут без своей политики.
- Даже на свадьбе! – с неудовольствием произнесла Катрин.
Луиза слезла со своего стула, подошла к Рейналю и обняла его.
- Ну что, Лу? – он нагнулся и потрепал ее по голове. Затем обернулся и увидел не веселый взгляд Мадлен.
- Прости, милая, - Пьер подошел к ней и поцеловал в шею. – Ребята перебрали немного, вот и пошли такие разговоры.
- Да, Пьер, не заставляй свою жену скучать, - улыбнулась ему Катрин, беря кусочек сыра.
Рейналь взял Мадлен за руку и наклонившись к ней, прошептал:
- Жду, не дождусь, когда все разойдутся и мы останемся наедине, Мадлен.
Подумав о том, на что намекал Пьер, Мадлен вздрогнула и нервно смяла в пальцах салфетку. Рейналь заметил этот непроизвольный жест.
- Милая, что-то не так? – спросил он, заглянув ей в глаза.
- Нет, нет, Пьер… все нормально, - прошептала Мадлен. – Я просто… я волнуюсь немного.
- Я тоже волнуюсь, - Рейналь притянул жену к себе и поцеловал в губы. – Все будет хорошо, Мадлен. Я люблю тебя.
И сейчас, сидя в спальне, молодая женщина вспоминала этот день… и слова Пьера. Вздохнув, она встала и потянув за серебристую тесьму, стала расшнуровывать корсет, подумав о том, что надо бы поторопиться до прихода мужа. Раздеваться под взглядом Рейналя ей не хотелось. Сняв платье, Мадлен аккуратно положила его в стоявшее у стены кресло. Затем надела тонкую белую сорочку и легла в кровать. Тихо скрипнула пружина, когда она накрылась одеялом и, лежа на спине, посмотрела в белый потолок с лепниной. Комната слабо освещалась двумя свечами, стоявшими на журнальном столике у стены. Мерно тикали часы. Но сердце Мадлен стучало гулко и взволнованно, мысли путались, в горле пересохло. Она встала и подошла к журнальному столику, где стояла открытая бутыль с вином и бокалы. Пьер заранее принес их сюда. Налив вина, Мадлен сделала несколько глотков, пытаясь собраться с мыслями и успокоиться. Но это никак не получалось. Она подумала про Луизу… что девочка сейчас мирно и уютно спит у себя в комнатке, и это придало ей и сил и немного успокоило.
Через несколько минут в комнату вошел Рейналь.
- Прости, Мадлен, мне надо было закончить одну небольшую статью, - смущенно проговорил он и, закрыв дверь, стал расстегивать рубашку.
- Ничего, Пьер, - тихо отозвалась Мадлен.
Она прислушалась к своим ощущениям. Внутри отчего-то нарастало что-то, похожее на панику. Она сжала руку так, что ногти впились с ладонь и посмотрела в потолок. Пьер уже разделся, подошел к кровати и, откинув одеяло, лег рядом. От присутствия рядом мужского тела внутри Мадлен все сжалось. Чувство незащищенности и воспоминаний о том, страшном, произошедшем в особняке де Тьерсен нахлынули на нее с неожиданной силой. Она так и лежала неподвижно на спине, боясь даже пошевелиться.
Пьер протянул руку и дотронулся до ее тела, провел ладонью по груди, обтянутой тканью сорочки. Затем поцеловал ее в губы. Мадлен старательно, из последних сил, отозвалась на его поцелуй, обняла за шею. Рейналь откинул одеяло, развязал тесемки на ее сорочке и быстро снял ее. Мадлен непроизвольным движением закрыла руками грудь.
- Ну что ты, любимая… - прошептал он, беря ее руки за запястья и отводя в стороны. – Не прячься от меня.
Мадлен всхлипнула.
- Погаси свет, Пьер… пожалуйста.
- Я бы хотел видеть тебя, Мадлен… но раз ты просишь… - Рейналь встал, задул свечи и вернулся в постель. Его руки сжали грудь молодой женщины, губы целовали шею, затем стали опускаться, целуя ее тело, всё ниже… и ниже.
Мадлен чувствовала себя, как в тумане… Тревога и страх охватывали всё больше… Когда рука Рейналя нащупала резинку ее панталон и стала их снимать, Мадлен вскрикнула и сжала ноги.
- Не надо, Пьер!
Рейналь отпустил ее и отодвинулся в сторону.
- Хорошо, Мадлен, - каким-то глухим голосом сказал он. – Я ведь не зверь какой-то… и не насильник.
— Это всё из-за того дворянчика… той мрази, - он горько усмехнулся.
- Да, наверное… - прошептала Мадлен. – Пьер, прости меня.
- Тебе не за что извиняться, Мадлен, - Рейналь лежал на спине, глядя в потолок. – Ты ни в чем не виновата. Попробуем позже… когда ты сама этого захочешь.
Мадлен лежала, глядя в темноту и чувствуя рядом прерывистое дыхание Пьера.
Прошло несколько минут. Она робко повернулась к нему:
- Пьер, ты не спишь?
- Нет, - Рейналь вздохнул. – Что-то не уснуть.
- Мне тоже, - Мадлен почувствовала, как глаза наполняются слезами и, не удержавшись, всхлипнула. – Прости…
- Перестань извиняться, Мадлен, - Рейналь обнял ее одной рукой и ласково провел ладонью по волосам. – У каждого из нас свое прошлое и свой груз.
- Да… - тихо ответила Мадлен, подумав в этот момент, что про его прошлое совсем ничего не знает.
- И у меня не все было гладко, - продолжал Рейналь.
- Может быть… расскажешь? – робко спросила Мадлен. – Я так мало знаю про тебя.
- Хорошо, - Рейналь взял в ладонь руку Мадлен и нащупал на ее пальце обручальное кольцо. – Когда-то у меня была невеста. Мы были помолвлены. Еще до революции, когда я жил в Лионе.
- В Лионе? – воскликнула Мадлен. – Я думала, ты парижанин.
- Нет, - Пьер покачал головой, - в Париж я приехал в 88-ом, а через два года сюда перебралась и матушка. В Лионе оставаться мне было слишком тяжело…
Он вздохнул и сжал ладонь Мадлен в своей руке.
- Что-то случилось с твоей невестой? – тихо спросила она.
Пьер молчал с минуту.
- Да, случилось, - отозвался он наконец. – Изменила мне с… паршивым дворянином. Хотя, это ее заставил сделать собственный отец. Он был владельцем фабрики по изготовлению шелковых гобеленов. Очень зажиточный, хотя и из третьего сословия. Атенаис Гарде… его дочка… тогда ей было 19. Я работал у папаши Гарде, продавал его гобелены, искал ему поставщиков и покупателей. В общем, работа мне нравилась. Еще и влюбился по уши в его дочь… дурак, - Рейналь горько усмехнулся. – Это была такая светлая юная девушка, золотистые волосы, огромные синие глаза. Виделась мне ангелом неземным... Оказалось, что и я ангелу не безразличен. Мы украдкой целовались с ней в моем магазине и гуляли, взявшись за ручки, когда ее папаша нас не видел. Ничего бОльшего, конечно, я себе не позволял… Набравшись смелости, я попросил у мэтра Гарде руки его дочери.
Пьер замолчал.
- И что же он? – спросила Мадлен.
- А он поставил мне условие – принести через год хорошенькую сумму. 40 тысяч франков. Оценил свою дочь, как вещь на торгах, - Рейналь усмехнулся. – Принесу эти деньги - И тогда он разрешит нам пожениться.
- Ну что было делать… я пахал по 18 часов без выходных, устроился на приработки, кое-что продал даже из имущества. И вот… через 10 месяцев, когда сумма были почти собрана, я узнал новость… Моего ангела выдают замуж за какого-то дворянчика, финансово поддержавшего фабрику ее папаши. Какой-то любитель гобеленов… чертов эстет… граф де Прийяк… кажется, так его звали.
- Боже… - прошептала Мадлен.
— Вот так, Мадлен, - Рейналь усмехнулся. – Вот так они поставили меня на место. Сейчас я смеюсь над этим, а тогда чуть с ума не сошел.
- А что она? – спросила Мадлен, погладив Рейналя по руке.
- А она… она сразу легла под этого хлыща, меня уже и не вспоминала, - зло бросил Пьер. – Они все, все это семейство Гарде всегда завидовали дворянам, мечтали о дворянских привилегиях, о фамилии с красивой приставочкой «де». Вот и получили…
Где теперь эта… мадам де Прийяк… я иногда думаю про это, Мадлен.
Ты ведь слышала, что было в Лионе. Контрреволюционное восстание, осада его войсками республики. Когда восстание подавили, домишки многих богатых просто срыли с лица земли. Многих расстреляли. Возможно, и папашу Гарде постигла та же участь. И чету де Прийяков тоже. А, может, последние успели эмигрировать с началом революции.
- Может быть, она и жива… эта Атенаис, - проговорила Мадлен.
- Может быть, - бросил Рейналь. – Но мне это уже давно безразлично.
И ладно, любимая, давай попробуем заснуть. Я и так слишком много тебе наговорил, - он поцеловал Мадлен и замолчал, закрыв глаза.
Глава 14
(де) Тьерсен аккуратно вытащил гвоздь из небольшой доски на боковом скате мансарды. Доска, в отличие от соседних, слегка приподнималась. С усилием просунув руку в образовавшееся за ней пространство, он извлек оттуда сверток из потертого синего бархата.
Подвинув досочку на место, он подошел к столу. Положил на него сверток и гвоздь, которым позже нужно будет опять закрыть тайник.
Сидя за столом на шатком табурете, он развернул затертую в нескольких местах ткань. Всё, что осталось от его прошлой жизни… отдельные разрозненные осколочки прежнего мира. Сейчас тот, прежний мир казался бывшему маркизу чем-то нереальным и далеким, словно сон. Но глядя на эти вещи, которые лежали перед ним на столе, он убеждал сам себя, что ТА, прежняя жизнь действительно была, а не приснилась. Та жизнь, в которой он был и ощущал себя совсем другим человеком… Изящная золотая табакерка с эмалевой росписью на крышке, два его перстня – один с рубином, другой с сапфиром и медальон с женским портретом, написанным на слоновой кости и заключенным в золотую оправу, украшенную маленькими бриллиантами. Жан-Анри взял в руку медальон. Он был на изящной золотой цепочке с замочком в виде сердца. На задней крышке виднелась выгравированная надпись: Анжель-Лилиан де Тьерсен, светлый ангел. Это был портрет его матери. Медальон был сделан за год до ее смерти. Умерла Анжель-Лилиан во время родов второго ребенка, младшего брата Жана-Анри. Ей было всего 27 лет. Ребенок родился очень слабеньким и умер через несколько часов. С портрета на медальоне грустно и кротко смотрела красивая молодая женщина с темными глазами и выразительными бровями. Ее волнистые каштановые волосы были собраны в высокую прическу, украшенную жемчужной нитью. Изящные руки держали сложенный серебристый веер. Семилетнего Жана-Анри, так рано оставшегося без матери, жалели, гладили по голове и говорили, что он очень похож на безвременно ушедшую красавицу Анжель. Но сейчас, глядя на медальон, Тьерсен понимал, что Луиза похожа на нее гораздо больше.
«Когда девочка вырастет, будет ее абсолютной копией» - подумал Тьерсен.
Эпизоды, связанные с матушкой, вновь всплыли в его памяти. Их было не так много, но они были яркими. Особенно чётко запомнился ему тот день, когда на него, шестилетнего ребенка, неожиданно напал огромный черный мастиф отца. Никто не понял, что за внезапное помешательство случилось с собакой. Но, сорвавшийся с цепи пес, внезапно набросился на гулявшего во дворе особняка ребенка и начал рвать ему правую руку. Жан-Анри помнил страшную боль и пронзительные крики матери. Она кричала подбежавшим лакеям, чтобы они пристрелили бешеного пса. Слуги колебались. Один из них все же принес пистолет, целился в огромную черную псину и сбивчиво бормотал госпоже, что боится попасть в ребенка.
- Чего вы ждете! – закричала Анжель. – Он же сейчас загрызет моего сына!
И, подхватив руками подол пышного платья, сама бросилась к собаке.
Тогда слуга все-таки выстрелил. Жан-Анри помнил, что его истерзанную руку наконец-то отпустила мертвая хватка… затем на него всем телом навалилась агонизирующая черная туша и намертво придавила к земле так, что он не мог и пошевелиться.
Мать с рыданиями оттаскивала от него умирающего мастифа, который все еще конвульсивно дергал задними лапами. Наконец ей это удалось, и она прижала к себе ребенка, на кисть правой руки которого старалась не смотреть. Там было сплошное кровавое месиво…
Жану-Анри повезло, что ампутации кисти удалось избежать. Попался весьма искусный врач, который, как он сам сказал, сделал все возможное и невозможное. Большой палец был почти оторван, и хирург пришивал его с ювелирным искусством. Анжель боялась, что рука сына не будет действовать, и он останется инвалидом. Поначалу так и было. Ребенок не мог даже сжать пальцы. Но постепенно, через несколько месяцев рука стала двигаться почти также хорошо, как и левая. Может, немного похуже, но Тьерсен привык к этому. На память об этом событии у него остался лишь большой грубый шрам на кисти. И несколько небольших, на запястье. Поначалу шрамы болели и чесались, но потом и это почти прошло… А через год Жан-Анри понял, что есть более страшные раны… те, что внутри, а не снаружи.
Через год умерла мать. Наверное, она одна относилась к нему с настоящей любовью и нежностью. Отец вел себя, как чужой, всегда был к нему равнодушен и холоден. Была еще сводная сестра от первой жены отца, давно умершей от чахотки. Полин исполнился уже 21 год и к младшему брату она относилась также достаточно безразлично. Через полтора года отец вновь женился на девице, младше его почти на 25 лет. Ему было 45, ей едва исполнилось 20.
С ее появлением в доме, Жан-Анри ощутил себя не нужным никому в этом богатом и красивом особняке. Он был почти рад, когда отец устроил его на обучение и пансион в Парижский лицей для детей дворян. Учился Жан-Анри средне, выполняя то, что от него требовали, но без всякого энтузиазма. Изучаемые предметы не сильно его интересовали, кроме, разве что, живописи. Он мечтал, что станет настоящим художником. Как их давний предок, приехавший во Францию из Нидерландов в 16-ом веке. Сестра Полин иногда рассказывала про него. Некий Ван Дер Терсан, позже переделавший свою фамилию на французский манер – де Тьерсен.
Глядя на лежавшие перед ним вещи из прошлой жизни, бывший маркиз невольно вспомнил и про фамильные часы, доставшиеся ещё от отца. Золотые, со вставками маленьких алмазов, которые он продал всего лишь за 200 ливров, чтобы избавиться от унизительной зависимости от мадам Бежо. И машинально полез во внутренний карман за новыми часами, которые купил месяц назад – простыми, с грубыми стрелками, треснувшим наискось циферблатом и стоившими потому очень дешево. Он извлек их и посмотрел на циферблат – почти семь вечера. Жалкую мансарду уже окутали хмурые декабрьские сумерки.
Тьерсен вздохнул и решив сегодня не экономить на свечах, зажег небольшой бесформенный огарок. Комнатка озарилась тусклым дрожащим светом.
