Камилл достал из кармана бумажку с написанными на ней именем и фамилией и протянул Неподкупному.
- Что это? - удивился тот, поправляя очки, но бумагу все-таки взял.
- Франсуаза Дюбур, - прочитал он надпись.
- Да, - проговорил Камилл, - гражданка Дюбур - хорошая знакомая нашей семьи.
Вчера она была арестована по обвинению в переписке с эмигрантами и врагами республики. Этот эмигрант - её родной сын. А вся переписка проходила ещё до принятия "Закона о подозрительных". Ведь, как известно, после того, как его приняли, все эмигрантские письма вскрывались и уничтожались ещё на границе и больше не могли дойти до адресатов. Так в чём же вина этой женщины? В том, что вовремя не уничтожила то, что было дорого ей - письма своего единственного сына?
Робеспьер вертел бумажку в руках, слегка нахмурив брови.
- Значит, было что-то ещё, что послужило поводом для ее ареста, - ответил он. Его тон, из ранее вполне доброжелательного, сразу стал строгим и холодным.
- Что-то ещё... - горько усмехнулся Демулен.
- Хорошо, Камилл, - Робеспьер положил бумажку с именем арестованной в карман, - я лично проверю это дело. Если гражданка Дюбур действительно чиста перед республикой - можешь за неё не беспокоиться, её скоро отпустят.
- Спасибо, Максим.
- Это всё? - с надеждой в голосе спросил Робеспьер. - Прости, Камилл, но у меня сегодня ещё очень много работы. Надо готовить доклад к завтрашнему выступлению в Комитете и...
- Нет, не всё, - тихо, но твёрдо произнёс Демулен. - Максим, объясни мне, что вообще происходит?
Робеспьер удивлённо посмотрел на него. Его светлые глаза, казалось, немного потемнели. А может быть, всё дело было в неярком свете двух свечей, которые скупо освещали небольшую комнату...
- О чём ты, Камилл? - осторожно спросил он.
- Людей арестовывают из-за забытой дома, случайно не надетой трехцветной кокарды. Или из-за того, что они поздоровались с не присягнувшим республике священником. Или по любому глупому доносу, который может написать даже ребёнок. Что это, Максимилиан?!
Робеспьер отвернулся в сторону. Он молчал.
- Республиканские войска залили побежденный Лион кровью. Этот чудовищный декрет Конвента: "Лион восстал и должен быть уничтожен". Что это, Максим? - Демулен говорил дальше, повышая голос, но уже не в силах остановиться. - Что это, когда правительство страны полностью уничтожает собственный город? А Вандея... где войска республики сжигали целые деревни... расстреливали стариков, женщин, детей... Тысячи и тысячи мирных людей.
- Это не мирные люди, а семьи бунтовщиков и предателей, оказывавшие им помощь, - ледяным тоном оборвал его Робеспьер, - не забывай, Камилл, ситуация внутри страны очень напряженная. Мы до сих пор находимся в состоянии войны, внешней и внутренней. Глупо тешить себя мыслью, что уже настал золотой век, век свободы... и что борьбу надо прекратить.
- Максим, послушай меня... надо остановиться. Ты говоришь о свободе... но как... как свободу можно строить лишь на тюрьмах и эшафотах, объясни мне?! Сплошные аресты, казни... По "закону о подозрительных" сколько людей уже схвачено лишь по малейшему подозрению и месяцами сидят в заключении без какой-либо надежды.
- Если в тюрьмах и есть невиновные, их отпустят после окончательной победы Республики, - холодно ответил Робеспьер.
- После окончательной победы... - с легкой усмешкой повторил Камилл. - Кого и над кем? И когда это произойдет? Максим, а человечность... милосердие... просто любовь к людям, в конце-концов?
Робеспьер поднял голову и посмотрел на него, как на умалишенного.
- Не любовь и милосердие определяют наши действия, Камилл. А революционная законность.
- Милосердие - тоже революционная мера. Причем, гораздо более сильная.
Повисла пауза...
Робеспьер достал какие-то бумаги и с нарочито деловым видом начал раскладывать их на столе.
- Прости, Камилл, но сегодня у меня ещё много работы.
- Максим!
Робеспьер, наконец, повернулся к Демулену, и его глаза из-под очков смотрели враждебно и холодно.
- Если сейчас мы остановимся, то всё... всё, что мы построили, развалится, как карточный домик, - отчеканил он.
- А может быть, мы ничего не построили, - тихо сказал Камилл, - может, всё так и осталось... мечтой?
- Извини, мне надо работать, - Робеспьер отвернулся и, обмакнув перо в чернильницу, стал что-то быстро писать на чистом листе бумаги, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
Камилл встал и не прощаясь, молча вышел из комнаты.
Глава 16. "СТАРЫЙ КОРДЕЛЬЕР"
- Ну, как всё прошло? - взволнованно спросила Люсиль, открывая мужу дверь.
Камилл поцеловал её, и по его глазам, Люсиль сразу поняла, что всё плохо.
- Такое чувство, словно он меня не слышит, - махнул рукой Камилл. - Как будто я говорил в пустоту, а не с живым человеком. Робеспьер слышит только себя и, конечно, считает, что он единственный прав. И имеет святое право решать за других, как им жить. Или... не жить.
Он усмехнулся, прошёл в комнату и склонился над кроваткой со спящим ребёнком.
- Как он уже подрос, - тихо сказал Камилл. - Я так мало уделяю ему внимания последнее время. И тебе, Люсиль. Прости меня, милая. Прости...
Люсиль подошла к нему и обняла.
- Не проси прощения, я всё понимаю. Ты не можешь иначе, не можешь оставаться в стороне. У тебя большое и неравнодушное сердце. За это я тебя и полюбила. Я только прошу тебя, очень прошу... будь осторожнее.
- Хорошо, - Камилл обнял её и поцеловал, - обещаю.
Люсиль улыбнулась.
- Знаешь, я последнее время часто вспоминаю те дни, когда мы только познакомились. Помнишь нашу первую встречу в Люксембургском саду? Иногда мне кажется, что это было совсем недавно, как будто вчера. А иногда - словно тысячу лет назад. Ты помнишь, Камилл?
- Конечно помню, любимая. Это были, наверное, самые светлые и счастливые дни в моей жизни.
- И в моей, - она улыбнулась, и Камилл поцеловал появившуюся на ее щеке милую ямочку, как всегда это делал.
- И знаешь, Камилл, я наверное глупая и наивная, как считает моя сестра, но я надеюсь, что это время всё равно вернётся. Когда мы просто жили... жили и ничего не боялись. Когда не было всего... всего этого... - Люсиль замолчала, её губы дрогнули.
- Ведь оно вернётся, правда? - как-то совсем по-детски спросила она.
Возникла пауза. Камилл покрепче обнял жену и перевёл взгляд в окно, где в темном небе падали хлопья снега.
- Да... да, Люсиль, конечно, - тихо ответил он.
Они так и стояли долго, обнявшись, у кроватки, в которой спал их ребёнок.
***
Но, вопреки ожиданиям Люсиль, жизнь в революционном Париже, да и во всей стране, становилась всё хуже и хуже. Прошло Рождество. Затем начался новый 1794-ый год, или по новому летоисчислению год третий со дня основания республики, единой и неделимой. Неожиданно грянули непривычные для Парижа довольно сильные морозы. Люди замерзали, стоя во многочасовых очередях за буханкой хлеба или куском сыра. Чтобы не упасть, вдоль стен домов протягивали длинную верёвку, и обессилевшие голодные люди держались за неё. Всё это стремительное общее ухудшение жизни проходило на фоне постоянного страха и тревоги. Боялись уже всего - случайно пошутить, сказать что-то лишнее, не достаточно восторженно выразиться о Неподкупном, его Комитете общественного спасения или о всем ходе революции. А слово "враг республики и нации" прочно вошло в сознание и жизнь граждан. Тюрьмы были переполнены людьми, арестованными по сентябрьскому закону "О подозрительных". А революционный трибунал всё также исправно, даже с ещё бОльшим рвением отправлял "связки" людей на гильотину. Постоянно строчились доносы, и граждане "свободной" республики теперь боялись уже и друг друга, включая соседей, родственников и собственных детей. Маховик террора заработал на полную катушку. И каждый, поневоле, ощущал себя в этом огромном механизме всего лишь маленьким жалким винтиком, от которого уже больше ничего не зависело... Или?
Минула уже первая декада января. Впрочем, называя месяцы года по-старому, вполне можно было попасть под "Закон о подозрительных" и получить обвинение в сочувствии к монархии и прежней жизни. Итак, по общепринятому республиканскому календарю был месяц нивоз, или месяц снега.
В один из холодных зимних вечеров Камилл Демулен сидел у камина, держа на коленях сына. Маленькому Горацию исполнилось уже полтора года. У него были такие же светлые волосы, как у Люсиль и живые карие глаза, как у Камилла. Ребёнок улыбался, уцепившись за отца ручкой и что-то оживлённо лопотал.
В комнату зашла Люсиль, и ребёнок сразу потянулся к ней.
- Ну, к мамочке захотел? - улыбнулся Камилл, - эх ты... ну, иди.
Люсиль подхватила сына на руки.
- Все хорошие мальчики уже давно спят, - проговорила она, гладя рукой по светлым волосам ребёнка, - уже очень, очень поздно.
Гораций обиженно захныкал, но Люсиль, не обращая внимания на протест, понесла сына в спальню.
Уложив ребёнка, она вернулась в гостиную к мужу.
Он всё также сидел, глядя на догорающие в камине угли. Затем встал, бросил в огонь несколько поленьев и сел обратно, также молча.
- О чём ты думаешь? - тихо спросила Люсиль.
Камилл вздрогнул и обернулся к жене. Было видно, что он о чём-то сильно задумался и даже не заметил, как она вернулась.
- Что, милая? - спросил он, - прости, я не расслышал.
Люсиль обняла его и повторила свой вопрос. Неожиданно, Камилл заметил, что её лицо было мокрым от слёз.
- Что случилось? - он провёл рукой по её щеке, - почему ты плачешь?
- Я не хотела тебе это говорить, Камилл... - Люсиль всхлипнула.- Мадам Дюбур казнили... два дня назад. Мне сказала сегодня её племянница. Она теперь тоже очень боится ареста. И из Парижа ей не выехать, ведь нужно свидетельство о гражданской благонадёжности. Родственникам арестованных и казнённых его не получить.
- Боже... - Камилл опустил голову. - А я ведь просил за неё Робеспьера. Какой же он...
Он попытался встать, но Люсиль успокаивающе дотронулась до его руки.
- Не надо, Камилл! - её голос прозвучал громко и взволнованно, - не ходи больше к нему. Ты же видишь, что это... что всё это бесполезно.
Камилл посмотрел на бледное взволнованное лицо жены.
- Нет, Люсиль, к Робеспьеру я больше не пойду. Разговаривать с ним бессмысленно, ты права. Но кое что я всё же могу сделать... хотя бы попытаться. Я как раз думал об этом, до того как ты подошла.
- О чём, Камилл? - Люсиль вытерла покрасневшие глаза.
Она встала и прошлась по комнате, ненадолго задержавшись у стоявшего в углу книжного шкафа.
- Милая, принеси-ка мне одну книгу, - неожиданно попросил её Демулен, весело улыбнувшись. - Сейчас мне в голову пришла одна мысль, я поймал её за хвост и не хочу упустить.
- Какую книгу, Камилл?
- Тацит "История Древнего Рима". Видишь, такая большая, очень большая... стоит на нижней полке. Темно-синяя.
- Хорошо, - Люсиль ловко вытащила из шкафа весьма объемную книгу с золотым тиснением и принесла мужу, - вот она.
- Спасибо, любимая, - Камилл притянул её за талию и поцеловал в шею, - а я что-то совсем обленился, прости.
- Да уж, - надула губки Люсиль, - за книгой мог бы и сам пройтись. - Она шутливо щёлкнула мужа по носу, - а то у меня от твоей тяжеленной книги даже ручки заболели.
- Ну, прости, прости! - Камилл засмеялся и, взяв её ладонь в свою руку, поцеловал, - но ты оказала мне неоценимую услугу.
- Будешь читать? - улыбнулась Люсиль.
- Да, - Камилл встал, - пойду, немного поработаю.
***
Через пару дней печатник Рене Тильер был удивлён внезапным появлением в типографии Камилла Демулена. Кроме того, тот держал в руках какие-то бумажные листы в довольно большом количестве.
- Слава республике, гражданин Демулен, - поприветствовал его Рене. - А что это вы так рано сегодня? Брошюры ещё не готовы, мы ведь договаривались, что не раньше следующей недели.
- Да чёрт с ними, с брошюрами, - отмахнулся от него Демулен, - сейчас их можно вообще не печатать, светские сплетни и прочую ерунду парижане узнают и из других газет. Сейчас мне гораздо важнее, чтобы ты напечатал вот это.
Он разложил перед Тильером листы, исписанные мелким убористым почерком.
- О-о! - присвистнул Тильер, - а работенки-то будет прилично.
- Да, не без этого, - кивнул Демулен, - но в конце-концов, за что я плачу тебе деньги?
- Так я ведь не отказываюсь, - добродушно ухмыльнулся Тильер, - моё-то дело маленькое, что мне скажете - то и печатаю. Типография-то ваша, гражданин Демулен. Сейчас и наборщиков позову.
- Эй, Матье, Пьер! - крикнул он неожиданно звучным голосом.
Откуда-то сверху послышались шаги. С лесенки, которая вела на второй этаж, быстро спустились два молодых парня, довольно похожие друг на друга. Они были родными братьями.
- Новая срочная работа! - торжественно обратился к ним гражданин Тильер.
Парни молча кивнули, предварительно поздоровавшись с Демуленом.
- "Старый Кордельер" * - прочитал Тильер название, написанное на первой странице.
- Да, - кивнул Демулен, - так будет называться наша новая газета. Это - первый номер. Текста немало, но, надеюсь, за пару дней вы с парнями управитесь.
- Можете не волноваться, гражданин Демулен! - Тильер широко улыбнулся, показав отсутствие переднего зуба, - всё будет сделано гораздо раньше.
- Ну, молодец, Рене! - Демулен хлопнул его по плечу. - Ты - истинный патриот.
- А то!
- Ну, пойдем, поговорим, насчёт тиража, и я ещё кое-что объясню, как надо будет напечатать.
И Демулен вместе с Тильером отошли вглубь помещения, где стояло несколько печатных станков.
***
- "Старый Кордельер! Новая газета Камилла Демулена". - Покупайте "Старый Кордельер"!
Голос мальчишки, продающего газеты, звонко звучал над заснеженным бульваром. Газета раскупалась охотно, и уже к полудню у него были разобраны все экземпляры.
Люди, купившие газету, открывали её и, начиная читать, не верили своим глазам. Но тем не менее, это действительно было напечатано. Чёрным по белому.
Те же самые мысли, которые так часто думали многие из них. Но боялись озвучить.
Камилл не говорил прямым текстом, а приводил в газете отрывки из Тацита, описывающего жизнь римских императоров. Тем не менее, намёк на современную действительность был настолько прозрачен, что не увидеть его мог разве что слепой.
"Все возбуждало подозрительность тирана. Был ли гражданин популярен, он – подозрителен. Если, наоборот, избегал популярности и оставался дома, то факт уединения привлекал к себе внимание и внушал уважение. Он подозрителен. Если вы богаты, то существует неминуемая опасность, как бы вы не подкупили народ своей щедростью. Подозрителен. Если вы были бедны, непобедимому императору следует пристально наблюдать за этим человеком, так как самый предприимчивый тот, у кого ничего нет. Подозрительный. У вас характер веселый, раздражительный, меланхоличный – вы подозрительны. Добрый или злой нрав – подозрителен. За мир или за войну. Подозрителен. Подозрителен. Подозрителен.
Донос стал единственным средством для того, чтобы преуспеть, и Регул был трижды консулом, благодаря своим доносам. Вот почему такое количество людей стремилось занимать высокие должности, раз этого было так легко добиться…
Каковы обвинители, таковы были и судьи. Трибуналы, которые были призваны защищать жизнь и благосостояние превратились в бойни, где все, что носило название казни и конфискации, было ни чем иным, как убийством и воровством."
