У них словно звук у всех отключили — рты захлопнулись, спины в струнку выпрямились, лица повернулись ко мне и глаза уставились на меня с ожиданием и готовностью.
На этот раз я покрылся холодным потом — узнай Стас о моей неизменной способности держать любую ситуацию под контролем, он и мне специальную должность у себя изобретет. Цербером над его костоломами. Чтобы Татьяне легче их координировать было. Такой аргумент мне не то, что руки — всего меня в бараний рог скрутит. И прощай возвращение в родной отдел.
— В качестве общей волны, — срочно вернулся я к обычному тону, — нужно выбрать воспоминание, объединяющее всех вас и не очень явно в глаза бросающееся. В какой операции вы все участвовали?
Они вновь переглянулись. Задумчиво.
— Нет таких, — решительно заявил, наконец, один. — Вот разве что логово темных однажды штурмовать пойдем…
— Без рассуждений! — снова не сдержался я. — На земле есть место, которое вы все посещаете? Не знаю, бар какой-нибудь, — добавил я, вспомнив разговоры Стаса о внеочередной увольнительной, которую ему пришлось дать своему подчиненному, доставившему наши воспоминания.
На этот раз они переглянулись с острым любопытством. Взаимным.
— У каждого свои предпочтения, — уклончиво ответил другой под аккомпанемент коротких смешков.
— А у нас? — не сдавался я. — Ваш этаж не пойдет — слишком явно. Этот павильон тоже. Где еще бываете?
— Да нигде, — ухмыльнулся третий. — Что мы там забыли? Но если надо… — Он поиграл бровями, косясь на соседей. — Вон к внештатникам можно наведаться…
Снова послышались смешки. Нездорово оживленные.
— Я сказал, только отвечать на мои вопросы! — опять пришлось мне повысить голос, хотя идея нашла во мне самый живой отклик.
Вот за этим я бы понаблюдал. Издалека. Но кто бы ни победил в этой схватке, несколько минут моего триумфа закончатся вежливыми расспросами Стаса, кто именно надоумил меня провоцировать открытое противостояние между силовыми структурами ангельского сообщества. Это если его костоломы выиграют. Если они проиграют, с него станется заговорить о моей подрывной деятельности в виде привязки волны связи его подчиненных к месту поражения.
Минуточку, а ведь с ним мы нашу волну вовсе не на место настроили! Я почувствовал прилив вдохновенного самопожертвования. Который оставил за собой ясную, четкую картину моей полной незаменимости для Стаса и моего центрального, скрепляющего и объединяющего положения в его подразделении.
На что он никогда не пойдет.
Даже ради Татьяны с ее талантами.
А мне независимый канал связи с его подчиненными никогда не помешает. Начнет опять руки выкручивать, получит восстание против тирана.
— Настраиваем волну вот здесь, — решительно заявил я потенциальным сообщникам, ткнув пальцем себе под ноги.
— Так об этом месте все же знают, — недоуменно протянул один из них.
— А о моих занятиях с вами в нем — нет! — отрезал я, и добавил безапелляционно: — С остальными я тоже здесь работать буду. Значит так: сейчас каждый представляет момент, когда я его в видимость выводил…
Они вдруг снова все подобрались, оживленно переглядываясь и плотоядно ухмыляясь.
— Да нет, — утробно проурчал тот, на ком они первом тренировались, — через физический контакт как-то надежнее будет…
Для полноты картины у них даже глаза засветились, и я еще успел подумать, что у стаи волков центральной, скрепляющей и объединяющей фигурой зачастую олень бывает…
Потом на меня градом посыпались картины. Их демонстрации мне своих приемов. Вместе с очень яркими физическими ощущениями. Которые воспринимались отнюдь не воображаемыми.
Если бы олень знал о нападении, он бы сбежал. Или рухнул. А так пришлось отбиваться. Не за жизнь, конечно, сражаясь, но за самоуважение точно. После первого момента растерянности я принялся отбрасывать в памяти унизительные картины и выдергивать оттуда другие — в которых мне уже удалось овладеть каждым трюком. Не особенно заботясь об их хронологической последовательности.
Судя по всему, мобилизованные мной сцены попали все же в цель — одна за другой до меня начала доходить ответная реакция. Мысленная. Эдакое насмешливое, слегка удивленное одобрение, словно олень умудрился им всем копытами по лбам настучать. До звона в ушах.
— Слушай, — с воодушевлением бросил мне один из них, уже выходя из «пещеры», — давай ты завтра остальных отмуштруешь, а потом мы как-то вечерком здесь все вместе соберемся?
— Раны сперва залижите, — пренебрежительно бросил ему я, скрестив на груди руки, чтобы не видно было, что они дрожат.
Когда они все вышли, меня еще хватило, чтобы доковылять до стены и медленно — очень медленно — сползти по ней на землю.
Отдышавшись, я в несколько заходов поднял себя с нее, попереступал с ноги на ногу, проверяя, не подкосятся ли они, и вышел в коридор — неторопливой, почти непринужденной походкой.
В коридоре никого не было. Кроме Татьяны. То жаркое нетерпение, с которым она бросилась мне навстречу, почти примирило меня с близким знакомством с высокими стандартами Стаса.
Но не надолго. Оказалось, что она ждала меня, всего лишь чтобы похвастаться успешным натаскиванием одного из Стасовых костоломов. Одного! За целый день! И больше всего меня насторожил тот восторг, с которым она говорила о тонком душевном контакте с — вы только подумайте! — карателем.
Она уже не видела ничего плохого в сотрудничестве с ними.
Она уже представляла себе работу у них как помощь.
Она уже нарисовала себе картину возвращения на землю в их рядах.
Она уже вкусила отраву их солдафонских манер.
Когда она повысила на меня голос, я сдержался. С трудом. Старательно напоминая себе, что когда на нее блажь находила, ее всегда нужно было мягкостью и терпением в здравый рассудок приводить.
Вот только это неоспоримое прежде правило осталось на земле — вместе с той Татьяной, с которой оно всегда там работало. Я в очередной раз проклял безликих их, лишивших Татьяну памяти — даже после ее возвращения моя возвышенная мечтательница необратимо изменилась. И видеть в ней даже отдельные черты решительной хищницы, все более похожей на Марину, было … тяжело.
Когда она предложила мне попробовать «преодолеть нашу реакцию друг на друга в инвертации», я ушам своим не поверил. Оставим в стороне формулировку, но ведь мы же уже это сделали! Я вообще готов был навсегда инвертироваться, чтобы всю вечность с ней в обнимку провести.
Но ее это уже, похоже, не привлекало. Ей теперь интереснее было эксперименты ставить — на живых, между прочим, существах. У одного подопытного кролика получилось — подайте другого. И ведь знала, что этот другой на нее намного сильнее реагирует, но это ерунда. Главное — закрепить достигнутый успех.
Когда мое и так уже сегодня истерзанное тело сначала сковало, а потом начало словно ножами резать бездушным космическим холодом, я только в глаза ей смотрел. Голосовые связки тоже онемели, но я зубы все же сцепил, чтобы вой наружу не вырвался, и руки в кулаки сжал до хруста, чтобы не броситься обнимать ее, чего отчаянным визгом требовал мозг. Я смотрел ей в глаза, с ужасом ожидая появления в ее взгляде того охотничьего интереса, с которым меня чуть раньше Стасова волчья стая разглядывала.
Спасибо, отцы-архангелы, до этого не дошло. Дошло до много худшего. Неодобрительно поджав губы, она тут же вызвалась показать мне, что прекрасно может без меня даже с адским пламенем справиться. Более того, она захотела, чтобы я — хранитель! — сам и развел вокруг нее это пламя и спокойно наблюдал, как она пытается его игнорировать.
Снова, совсем некстати, Марина на ум пришла — как она тоже постоянно норовила огонь на себя вызвать в операциях Стаса. Только это не он, а я ее однажды откачивал. Эта деталь не всплыла в Татьяниных воспоминаниях? Или ей лавры звезды карателей уже мерещатся?
Я решил дать ей на своем собственном опыте убедиться, что лавры обычно рука об руку с шипами идут. И не смог. Не успел я инвертироваться, как она начала задыхаться и даже руки перед собой инстинктивно выставила, пытаясь укрыться от жара.
И я тут же сдался.
Не могу я, хранитель, опасности своего человека подвергать — у меня каждый атом моего существа настроен на предотвращение такой опасности.
Не могу я, хранитель, всем капризам своего человека потакать, особенно, когда ясно вижу, в какую трясину они ведут его — моя задача мягко и ненавязчиво возвращать этого человека на истинный путь.
С тех пор каждый день я терпеливо выслушивал, как она захлебывается в дифирамбах своей новой стае, и раз за разом предлагал ей позвонить кому-нибудь из наших на земле. Даже Марину мы несколько раз набирали, но первым моим предложением всегда был, конечно, Игорь.
В одном из разговоров он гордо сообщил нам, что начал делать анализ и даже прогнозирование операций Стаса. Я вскипел — он еще не забыл, что его основная задача сейчас учиться? Татьяна же глянула на меня с искренним удивлением и засыпала Игоря вопросами о его новой «работе». И говорили они так, словно меня рядом вообще не было.
Я почувствовал, что у меня земля из-под ног уходит. Именно земля — все мои мечты о вечности строились на нашей жизни там, а теперь Стас, гад, взялся всю мою семью, как дичь, со всех сторон обкладывать и загонять в свои владения. В которых мне эта вечность была просто не нужна — мне там только выть хотелось.
Сколько я ни пытался отвлечь от них Татьяну, она ни о чем другом не говорила и даже, казалось, не думала. После того разговора с Игорем она вдруг загорелась идеей и себя в анализе попробовать. Вы думаете, она взялась анализировать причины своей неудачи в физической подготовке у хранителей? Чтобы все же постараться попасть к ним? Как бы не так! У нее же уже подручные каратели появились!
Она вообще больше ни одного моего слова не слышала. И если и спрашивала меня о чем-то, то это были ее соученики и, естественно, их успехи в павильоне Стаса. Причем я ясно видел, что вопросы она задает исключительно для того, чтобы продемонстрировать вежливый интерес к моему времяпрепровождению, и, удовлетворившись самыми короткими ответами, тут же возвращается к одам Стасовым солдафонам.
Я свои занятия с ними давно закончил. На второй же день. Во-первых, знал уже, чего от них ожидать, и пресек все их разглагольствования на корню. Да и вторая группа, похоже, выведала у первой, что от них требуется. Свою плату новыми приемами я у них тоже, конечно, взял, но держался настороже, и на этот раз обошлось без унизительных тычков носом в землю. После чего и мысленная волна у нас настроилась в более уважительной атмосфере.
Я сразу же вернулся к наблюдению за новичками. После личного общения с их инструкторами я ни секунды не сомневался, что их отчет будет носить слегка односторонний характер. И потом, хотелось для разнообразия со стороны полюбоваться, как они свое мастерство в других вбивают.
Так же, как и в нашем павильоне, Татьянина группа демонстрировала весьма средние способности в любом силовом действии — как в защите, так и в нападении. Кроме Тени. У которого явно просматривался перекос в восприятии ситуации — он нападал всегда, даже в совершенно неблагоприятных для себя условиях обороны.
Я мысленно поздравил себя с той спонтанной идеей дать ему дополнительную тренировку в нашем павильоне. И даже начал подумывать, не возобновить ли ее, поделившись с ним вновь приобретенными навыками. Нельзя, в конце концов, допустить, чтобы столь яркое дарование осталось незамеченным на фоне зацикленности Стаса на Татьяне. Я его с удовольствием расциклю — чтобы он на более подходящего фаворита переключился.
Выяснилось, однако, что его стандарты были даже выше моего представления о них после их демонстрации на моей собственной персоне.
Инструкторы Стаса периодически напоминали мне о своем предложении устроить мне великое побоище всей их командой. Я всякий раз объяснял, что после тренировки в павильоне мне нужно провести опрос единственного изолированного из группы новичка.
Эти невежи кивали с понимающим видом и плохо скрытыми ухмылками, и все, как один, заявляли мне, что им и без опросов понятно, что Татьяна — гений.
Я скрипел зубами, получив очередное доказательство заговора против нас с ней и представляя себе, что еще чуть-чуть — и она мне сама то же самое заявит, как тот темный пес безродный.
Один из инструкторов настолько обнаглел, что поведал мне о своей зависти моей возможности проводить столько времени в обществе Татьяны. В тот день я чуть было не согласился на предложенную мне схватку.
Но нельзя было Татьяну без присмотра оставлять. Даже если она этот присмотр уже в упор не замечает.
— Слушай, а может, вам на нем поупражняться? — кивнул я в сторону Тени. — Как по мне, так самый ваш кандидат — в бой без устали рвется. Пусть сразу к вам притирается.
Инструктор проследил за моим взглядом и категорически покачал головой.
— Нет, этот не наш, — уверенно бросил он. — Такого командир точно не возьмет.
— Какого такого? — не понял я.
— Во-первых, он одиночка, — объяснил он. — Такой в любой команде все планы разрушит. А во-вторых, у него даже на тренировках одна цель — уничтожить оппонента. Не переиграть его, не обойти умением, даже не нейтрализовать — задавить. Нам такое даже против темных не надо — они тем же ответят, а там понесется — не остановишь. А на земле и так войн хватает — наше дело их предотвращать, а не начинать.
Я чуть не крякнул. Это он мне будет рассказывать про недопустимость «задавить оппонента»? Или у них допустимо только всей сворой давить, а если одиночка — то ни-ни? Или у них это стремление исключительно их внутренним приемом считается, а у посторонних они его как посягательство на свою исключительность воспринимают? Это такому они Татьяну научат, заманив ее к себе?
На тренировках в павильоне я еще как-то отвлекался, снова начав пристально приглядываться к Тени. Темный гений тоже говорил о его одержимости доминированием, но честное слово, я не увидел никакого противоречия между его напористостью и указаниями инструкторов.
А после занятий все эти мысли множились у меня в голове, как снежный ком, грозя разнести ее ко всем темным. И уж точно этот ком похоронил под собой всякую чушь, вроде мягкости, терпения и ненавязчивости, которые бесхребетно не препятствовали Татьяне воздвигать новую стенку между нами.
С такими стенками у меня всегда разговор был короткий. На земле, правда. Там ей никто зубы гениальностью и исключительностью не заговаривал. Там только я один о ее уникальности знал.
Я попробовал внушать ей воспоминания об этом — она поведала мне, что наконец-то нашла применение своему воображению.
Я попробовал прямо сказать ей, что ее используют — она принялась с жаром доказывать мне, насколько несправедливо бытующее мнение о карателях.
Я решительно попросил ее прекратить нести полный бред — она охотно согласилась, с головой уйдя в какие-то свои записи.
Я стал проводить все время во дворе, вспомнив, что мое отсутствие всегда приводило ее в чувство и восстанавливало порядок приоритетов. Не может она его не заметить. Во время моих отлучек с земли больше всего меня всегда тревожила мысль, что она сотворит что-нибудь, чтобы разыскать меня. Не может она не выйти…
Наконец, однажды она вышла. Чтобы поинтересоваться, не стоит ли нам показать Стасу результаты ее изысканий.
На этот раз я покрылся холодным потом — узнай Стас о моей неизменной способности держать любую ситуацию под контролем, он и мне специальную должность у себя изобретет. Цербером над его костоломами. Чтобы Татьяне легче их координировать было. Такой аргумент мне не то, что руки — всего меня в бараний рог скрутит. И прощай возвращение в родной отдел.
— В качестве общей волны, — срочно вернулся я к обычному тону, — нужно выбрать воспоминание, объединяющее всех вас и не очень явно в глаза бросающееся. В какой операции вы все участвовали?
Они вновь переглянулись. Задумчиво.
— Нет таких, — решительно заявил, наконец, один. — Вот разве что логово темных однажды штурмовать пойдем…
— Без рассуждений! — снова не сдержался я. — На земле есть место, которое вы все посещаете? Не знаю, бар какой-нибудь, — добавил я, вспомнив разговоры Стаса о внеочередной увольнительной, которую ему пришлось дать своему подчиненному, доставившему наши воспоминания.
На этот раз они переглянулись с острым любопытством. Взаимным.
— У каждого свои предпочтения, — уклончиво ответил другой под аккомпанемент коротких смешков.
— А у нас? — не сдавался я. — Ваш этаж не пойдет — слишком явно. Этот павильон тоже. Где еще бываете?
— Да нигде, — ухмыльнулся третий. — Что мы там забыли? Но если надо… — Он поиграл бровями, косясь на соседей. — Вон к внештатникам можно наведаться…
Снова послышались смешки. Нездорово оживленные.
— Я сказал, только отвечать на мои вопросы! — опять пришлось мне повысить голос, хотя идея нашла во мне самый живой отклик.
Вот за этим я бы понаблюдал. Издалека. Но кто бы ни победил в этой схватке, несколько минут моего триумфа закончатся вежливыми расспросами Стаса, кто именно надоумил меня провоцировать открытое противостояние между силовыми структурами ангельского сообщества. Это если его костоломы выиграют. Если они проиграют, с него станется заговорить о моей подрывной деятельности в виде привязки волны связи его подчиненных к месту поражения.
Минуточку, а ведь с ним мы нашу волну вовсе не на место настроили! Я почувствовал прилив вдохновенного самопожертвования. Который оставил за собой ясную, четкую картину моей полной незаменимости для Стаса и моего центрального, скрепляющего и объединяющего положения в его подразделении.
На что он никогда не пойдет.
Даже ради Татьяны с ее талантами.
А мне независимый канал связи с его подчиненными никогда не помешает. Начнет опять руки выкручивать, получит восстание против тирана.
Глава 14.1
— Настраиваем волну вот здесь, — решительно заявил я потенциальным сообщникам, ткнув пальцем себе под ноги.
— Так об этом месте все же знают, — недоуменно протянул один из них.
— А о моих занятиях с вами в нем — нет! — отрезал я, и добавил безапелляционно: — С остальными я тоже здесь работать буду. Значит так: сейчас каждый представляет момент, когда я его в видимость выводил…
Они вдруг снова все подобрались, оживленно переглядываясь и плотоядно ухмыляясь.
— Да нет, — утробно проурчал тот, на ком они первом тренировались, — через физический контакт как-то надежнее будет…
Для полноты картины у них даже глаза засветились, и я еще успел подумать, что у стаи волков центральной, скрепляющей и объединяющей фигурой зачастую олень бывает…
Потом на меня градом посыпались картины. Их демонстрации мне своих приемов. Вместе с очень яркими физическими ощущениями. Которые воспринимались отнюдь не воображаемыми.
Если бы олень знал о нападении, он бы сбежал. Или рухнул. А так пришлось отбиваться. Не за жизнь, конечно, сражаясь, но за самоуважение точно. После первого момента растерянности я принялся отбрасывать в памяти унизительные картины и выдергивать оттуда другие — в которых мне уже удалось овладеть каждым трюком. Не особенно заботясь об их хронологической последовательности.
Судя по всему, мобилизованные мной сцены попали все же в цель — одна за другой до меня начала доходить ответная реакция. Мысленная. Эдакое насмешливое, слегка удивленное одобрение, словно олень умудрился им всем копытами по лбам настучать. До звона в ушах.
— Слушай, — с воодушевлением бросил мне один из них, уже выходя из «пещеры», — давай ты завтра остальных отмуштруешь, а потом мы как-то вечерком здесь все вместе соберемся?
— Раны сперва залижите, — пренебрежительно бросил ему я, скрестив на груди руки, чтобы не видно было, что они дрожат.
Когда они все вышли, меня еще хватило, чтобы доковылять до стены и медленно — очень медленно — сползти по ней на землю.
Отдышавшись, я в несколько заходов поднял себя с нее, попереступал с ноги на ногу, проверяя, не подкосятся ли они, и вышел в коридор — неторопливой, почти непринужденной походкой.
В коридоре никого не было. Кроме Татьяны. То жаркое нетерпение, с которым она бросилась мне навстречу, почти примирило меня с близким знакомством с высокими стандартами Стаса.
Но не надолго. Оказалось, что она ждала меня, всего лишь чтобы похвастаться успешным натаскиванием одного из Стасовых костоломов. Одного! За целый день! И больше всего меня насторожил тот восторг, с которым она говорила о тонком душевном контакте с — вы только подумайте! — карателем.
Она уже не видела ничего плохого в сотрудничестве с ними.
Она уже представляла себе работу у них как помощь.
Она уже нарисовала себе картину возвращения на землю в их рядах.
Она уже вкусила отраву их солдафонских манер.
Когда она повысила на меня голос, я сдержался. С трудом. Старательно напоминая себе, что когда на нее блажь находила, ее всегда нужно было мягкостью и терпением в здравый рассудок приводить.
Вот только это неоспоримое прежде правило осталось на земле — вместе с той Татьяной, с которой оно всегда там работало. Я в очередной раз проклял безликих их, лишивших Татьяну памяти — даже после ее возвращения моя возвышенная мечтательница необратимо изменилась. И видеть в ней даже отдельные черты решительной хищницы, все более похожей на Марину, было … тяжело.
Когда она предложила мне попробовать «преодолеть нашу реакцию друг на друга в инвертации», я ушам своим не поверил. Оставим в стороне формулировку, но ведь мы же уже это сделали! Я вообще готов был навсегда инвертироваться, чтобы всю вечность с ней в обнимку провести.
Но ее это уже, похоже, не привлекало. Ей теперь интереснее было эксперименты ставить — на живых, между прочим, существах. У одного подопытного кролика получилось — подайте другого. И ведь знала, что этот другой на нее намного сильнее реагирует, но это ерунда. Главное — закрепить достигнутый успех.
Когда мое и так уже сегодня истерзанное тело сначала сковало, а потом начало словно ножами резать бездушным космическим холодом, я только в глаза ей смотрел. Голосовые связки тоже онемели, но я зубы все же сцепил, чтобы вой наружу не вырвался, и руки в кулаки сжал до хруста, чтобы не броситься обнимать ее, чего отчаянным визгом требовал мозг. Я смотрел ей в глаза, с ужасом ожидая появления в ее взгляде того охотничьего интереса, с которым меня чуть раньше Стасова волчья стая разглядывала.
Спасибо, отцы-архангелы, до этого не дошло. Дошло до много худшего. Неодобрительно поджав губы, она тут же вызвалась показать мне, что прекрасно может без меня даже с адским пламенем справиться. Более того, она захотела, чтобы я — хранитель! — сам и развел вокруг нее это пламя и спокойно наблюдал, как она пытается его игнорировать.
Снова, совсем некстати, Марина на ум пришла — как она тоже постоянно норовила огонь на себя вызвать в операциях Стаса. Только это не он, а я ее однажды откачивал. Эта деталь не всплыла в Татьяниных воспоминаниях? Или ей лавры звезды карателей уже мерещатся?
Я решил дать ей на своем собственном опыте убедиться, что лавры обычно рука об руку с шипами идут. И не смог. Не успел я инвертироваться, как она начала задыхаться и даже руки перед собой инстинктивно выставила, пытаясь укрыться от жара.
И я тут же сдался.
Не могу я, хранитель, опасности своего человека подвергать — у меня каждый атом моего существа настроен на предотвращение такой опасности.
Не могу я, хранитель, всем капризам своего человека потакать, особенно, когда ясно вижу, в какую трясину они ведут его — моя задача мягко и ненавязчиво возвращать этого человека на истинный путь.
С тех пор каждый день я терпеливо выслушивал, как она захлебывается в дифирамбах своей новой стае, и раз за разом предлагал ей позвонить кому-нибудь из наших на земле. Даже Марину мы несколько раз набирали, но первым моим предложением всегда был, конечно, Игорь.
В одном из разговоров он гордо сообщил нам, что начал делать анализ и даже прогнозирование операций Стаса. Я вскипел — он еще не забыл, что его основная задача сейчас учиться? Татьяна же глянула на меня с искренним удивлением и засыпала Игоря вопросами о его новой «работе». И говорили они так, словно меня рядом вообще не было.
Я почувствовал, что у меня земля из-под ног уходит. Именно земля — все мои мечты о вечности строились на нашей жизни там, а теперь Стас, гад, взялся всю мою семью, как дичь, со всех сторон обкладывать и загонять в свои владения. В которых мне эта вечность была просто не нужна — мне там только выть хотелось.
Сколько я ни пытался отвлечь от них Татьяну, она ни о чем другом не говорила и даже, казалось, не думала. После того разговора с Игорем она вдруг загорелась идеей и себя в анализе попробовать. Вы думаете, она взялась анализировать причины своей неудачи в физической подготовке у хранителей? Чтобы все же постараться попасть к ним? Как бы не так! У нее же уже подручные каратели появились!
Она вообще больше ни одного моего слова не слышала. И если и спрашивала меня о чем-то, то это были ее соученики и, естественно, их успехи в павильоне Стаса. Причем я ясно видел, что вопросы она задает исключительно для того, чтобы продемонстрировать вежливый интерес к моему времяпрепровождению, и, удовлетворившись самыми короткими ответами, тут же возвращается к одам Стасовым солдафонам.
Я свои занятия с ними давно закончил. На второй же день. Во-первых, знал уже, чего от них ожидать, и пресек все их разглагольствования на корню. Да и вторая группа, похоже, выведала у первой, что от них требуется. Свою плату новыми приемами я у них тоже, конечно, взял, но держался настороже, и на этот раз обошлось без унизительных тычков носом в землю. После чего и мысленная волна у нас настроилась в более уважительной атмосфере.
Я сразу же вернулся к наблюдению за новичками. После личного общения с их инструкторами я ни секунды не сомневался, что их отчет будет носить слегка односторонний характер. И потом, хотелось для разнообразия со стороны полюбоваться, как они свое мастерство в других вбивают.
Так же, как и в нашем павильоне, Татьянина группа демонстрировала весьма средние способности в любом силовом действии — как в защите, так и в нападении. Кроме Тени. У которого явно просматривался перекос в восприятии ситуации — он нападал всегда, даже в совершенно неблагоприятных для себя условиях обороны.
Я мысленно поздравил себя с той спонтанной идеей дать ему дополнительную тренировку в нашем павильоне. И даже начал подумывать, не возобновить ли ее, поделившись с ним вновь приобретенными навыками. Нельзя, в конце концов, допустить, чтобы столь яркое дарование осталось незамеченным на фоне зацикленности Стаса на Татьяне. Я его с удовольствием расциклю — чтобы он на более подходящего фаворита переключился.
Выяснилось, однако, что его стандарты были даже выше моего представления о них после их демонстрации на моей собственной персоне.
Инструкторы Стаса периодически напоминали мне о своем предложении устроить мне великое побоище всей их командой. Я всякий раз объяснял, что после тренировки в павильоне мне нужно провести опрос единственного изолированного из группы новичка.
Эти невежи кивали с понимающим видом и плохо скрытыми ухмылками, и все, как один, заявляли мне, что им и без опросов понятно, что Татьяна — гений.
Я скрипел зубами, получив очередное доказательство заговора против нас с ней и представляя себе, что еще чуть-чуть — и она мне сама то же самое заявит, как тот темный пес безродный.
Один из инструкторов настолько обнаглел, что поведал мне о своей зависти моей возможности проводить столько времени в обществе Татьяны. В тот день я чуть было не согласился на предложенную мне схватку.
Но нельзя было Татьяну без присмотра оставлять. Даже если она этот присмотр уже в упор не замечает.
— Слушай, а может, вам на нем поупражняться? — кивнул я в сторону Тени. — Как по мне, так самый ваш кандидат — в бой без устали рвется. Пусть сразу к вам притирается.
Инструктор проследил за моим взглядом и категорически покачал головой.
— Нет, этот не наш, — уверенно бросил он. — Такого командир точно не возьмет.
— Какого такого? — не понял я.
— Во-первых, он одиночка, — объяснил он. — Такой в любой команде все планы разрушит. А во-вторых, у него даже на тренировках одна цель — уничтожить оппонента. Не переиграть его, не обойти умением, даже не нейтрализовать — задавить. Нам такое даже против темных не надо — они тем же ответят, а там понесется — не остановишь. А на земле и так войн хватает — наше дело их предотвращать, а не начинать.
Я чуть не крякнул. Это он мне будет рассказывать про недопустимость «задавить оппонента»? Или у них допустимо только всей сворой давить, а если одиночка — то ни-ни? Или у них это стремление исключительно их внутренним приемом считается, а у посторонних они его как посягательство на свою исключительность воспринимают? Это такому они Татьяну научат, заманив ее к себе?
На тренировках в павильоне я еще как-то отвлекался, снова начав пристально приглядываться к Тени. Темный гений тоже говорил о его одержимости доминированием, но честное слово, я не увидел никакого противоречия между его напористостью и указаниями инструкторов.
А после занятий все эти мысли множились у меня в голове, как снежный ком, грозя разнести ее ко всем темным. И уж точно этот ком похоронил под собой всякую чушь, вроде мягкости, терпения и ненавязчивости, которые бесхребетно не препятствовали Татьяне воздвигать новую стенку между нами.
С такими стенками у меня всегда разговор был короткий. На земле, правда. Там ей никто зубы гениальностью и исключительностью не заговаривал. Там только я один о ее уникальности знал.
Глава 14.2
Я попробовал внушать ей воспоминания об этом — она поведала мне, что наконец-то нашла применение своему воображению.
Я попробовал прямо сказать ей, что ее используют — она принялась с жаром доказывать мне, насколько несправедливо бытующее мнение о карателях.
Я решительно попросил ее прекратить нести полный бред — она охотно согласилась, с головой уйдя в какие-то свои записи.
Я стал проводить все время во дворе, вспомнив, что мое отсутствие всегда приводило ее в чувство и восстанавливало порядок приоритетов. Не может она его не заметить. Во время моих отлучек с земли больше всего меня всегда тревожила мысль, что она сотворит что-нибудь, чтобы разыскать меня. Не может она не выйти…
Наконец, однажды она вышла. Чтобы поинтересоваться, не стоит ли нам показать Стасу результаты ее изысканий.
