Он резко поднялся, заставляя подняться её. Перехватил её руки и заломил их ей за спину. Она не закричала. Даже не попыталась вырваться. Не двигаясь, поскольку он ей этого не разрешал, она смело смотрела ему в лицо. Её ноздри едва заметно расширялись от сдерживаемого дыхания, но больше ничего. Неизвестно почему, но Лёшке вдруг захотелось ударить её, обругать, отбросить от себя. Она напоминала ему о дождях, которые он так ненавидел. Но... Было в её глазах, смотревших на него, что-то настолько подкупающее своей правдивостью.
— Уходи! — потребовал он, но не отпустил. — Только поцелуй на прощание!
В первый момент она вроде бы сопротивлялась — упёрлась ладонями ему в грудь, оттолкнула, но слабо, будто не всерьёз. А потом… Когда их губы встретились, Лёшка понял: отпустить он её уже не сможет. Всё в нём — каждая жилка, каждый позвонок — воспротивилось уходу Радуги.
Поцелуй был не нежный, нет. Глубокий, жадный, с привкусом дождя и какой-то сладковатой свежести, будто он пил её, а она — его. Он чувствовал, как её язык скользнул по его нижней губе, и у него перехватило дыхание. Его руки сами нашли её талию — мокрый сарафан прилип к телу, и сквозь тонкую ткань он ощущал каждый позвонок, каждое движение её дыхания. Живот её был тёплым, неожиданно горячим — совсем не таким, как должна быть дочь дождя. От неё пахло озоном, мокрым асфальтом и чем-то ещё, неуловимым, как первая гроза.
Он провёл ладонями выше — по рёбрам, по лопаткам, чувствуя, как под его пальцами напрягаются и расслабляются мышцы. Сарафан мешал. Он дёрнул за бретельку — та скользнула, обнажив плечо, и Лёшка припал губами к ямке у ключицы. Кожа оказалась солоноватой, с горчинкой — будто дождевая вода, смешанная с потом и теплом живого тела. Радуга выгнулась, издав короткий, сдавленный звук — не то вздох, не то стон.
Его пальцы скользнули по её голой спине — от шеи и до самого поясницы, где кожа была особенно тонкой, почти прозрачной. Она резко изогнулась, закрывая глаза, откинула голову назад, и мокрые волосы тяжело упали, обнажив шею — длинную, хрупкую, с бьющейся под кожей жилкой. Он торопливо обхватил её за талию, боясь, что она упадёт, но она не падала — она таяла в его руках, как утренний туман.
— Глупый, — прошептала она, но в голосе не было насмешки. Только то удивление, когда сама не ожидала того, что чувствуешь.
Её глаза открылись — и Лёшка увидел в них небо. Не серое, дождливое, а то, что бывает перед радугой: влажное, светлое, полное обещания. И от этого взгляда у него за спиной словно выросли крылья — невесомые, мокрые, как у ночной бабочки.
Он снова наклонился к её губам, желая ещё раз почувствовать их вкус — солоновато-сладкий, с лёгкой горчинкой металла, как капли на старом железном карнизе. Но остановился в миллиметре. Она сама потянулась — и замерла, едва касаясь его губ своими. Дразня. Испытывая.
А потом она просунула руки под его куртку, скользнула по футболке — пальцы холодные, но не ледяные, а такие, от которых по спине бегут мурашки. Сцепила их у него за спиной и прижалась головой к его груди — совсем как маленькая девочка, которая прячется от грозы. Лёшка обнял её за плечи — худенькие, острые, дрожащие — и прижал к себе так сильно, что почувствовал, как бьётся её сердце. Часто, как капли по жести. Или как его собственное — он уже не разбирал.
Снаружи шёл дождь. Но внутри автобуса его шум вдруг стал другим — не раздражающим, а уютным, как старая колыбельная. Казалось, это не вода лупит по крыше, а сам хозяин небес ворчит себе под нос, делает вид, что сердится, а на самом деле уже сдался. Добродушные бормотания стихии напоминали речь старика, который приглашает гостей выпить у камина чего-то горячительного и при этом торопится, тараторит, будто боится, что его перебьют.
— Я хочу тебя, — прошептала Радуга. Не спросила. Сказала — просто, как говорят «я хочу пить» или «останься».
И в тот же миг добродушные бормотания стихли. Озлобленная стихия стегнула кнутами струй по стёклам — раз, другой, третий, словно отец, который услышал слишком много. Радуга рассмеялась — звонко, по-детски, и Лёшка почувствовал вибрацию её смеха у себя в груди.
— Папа злится, — выдохнула она, поворачивая к нему лицо. Мокрая прядь прилипла к щеке, и он машинально убрал её, коснувшись скулы — горячей, несмотря на холод.
— Но ты же не бросишь меня? — спросила она, и в её глазах мелькнуло что-то живое, настоящее, не мифическое.
— Нет, — Лёшка мотнул головой, и она — лёгкая, почти невесомая — повисла у него на шее, обхватив ногами его поясницу. Сарафан задрался, и он почувствовал её бёдра — гладкие, прохладные, с мурашками от ветра и влаги.
— Я хочу тебя, — прошептала она прямо в ухо, и её дыхание обожгло мочку. А потом слегка укусила — чувствительно, но не больно, оставляя влажный след. — Сейчас.
Лёшка уже не пытался ответить словами. Его тело отозвалось само — жаром, тяжестью в паху, дрожью в пальцах. Он потянул сарафан вниз — ткань, напитанная водой, сползла легко, обнажая грудь: маленькую, с твёрдыми от холода сосками. Он коснулся губами одного — и Радуга выгнулась дугой, запрокидывая голову, впиваясь ногтями ему в спину. Она пахла грозой — озоном, мокрой землёй, и чем-то сладким, как цветы липы после ливня.
Он опустил её на сиденье — водительское, широкое, — и она потянула его на себя, расстёгивая пуговицы на его куртке с нетерпением, которого он от неё не ждал. Её пальцы скользили по его животу, по груди, везде оставляя холодные дорожки, от которых его бросало в жар.
Дождь снаружи взбесился — заколотил по стёклам с такой силой, что автобус качнулся. Но Лёшке было всё равно. Он видел только её — раскинувшуюся на сиденье, с мокрыми волосами, разметавшимися по спинке, с глазами, в которых отражались вспышки молний. Она смотрела на него снизу вверх — и улыбалась.
— Ну? — прошептала она, и в этом «ну» было всё: и вызов, и доверие, и та самая радуга, которую он так долго не замечал.
Потом они были вместе. И дождь — сначала злой, а потом всё тише и тише — бил по крыше, но уже не в упрёк, а в такт. Ливень стихал, словно уставал от ярости, искал другой способ проникнуть в убежище любовников, но понимал: они укрылись надёжно. И тогда он просто шумел — ровно, бесконечно, как старый отец, который наконец махнул рукой и ушёл пить чай на кухню, оставив молодых в покое.
* * *
— Эй, парень, ты живой? — какой-то старик, похожий на губкинского казаха, теребил его за плечо.
— В чём дело? — Лёшка попытался подняться. Тело болело, и страшно хотелось пить. Во рту, словно целую вечность, не было воды.
— Это я у тебя спросить хотел, — съехидничал старик, помогая ему подняться. От яркого солнца, заливавшего салон автобуса, Лёшка сощурился.
— Где я?
— Недалеко от СГОКа. Я ехал смену забирать. Смотрю — ты стоишь. Возвращаюсь обратно — ты всё ещё здесь. Двери открыты. Решил посмотреть, не случилось ли чего. А ты, похоже, просто перебрал немного.
Лёшка помотал головой.
— Я за рулём. Да и пить уже года четыре как бросил, как жена ушла, — неизвестно зачем добавил он.
— Ну, оклемывайся! А я пойду! — Старик пошёл к выходу. — Работа, — сказал он у самых дверей и нырнул в солнечный свет утра.
Словно лунатик, Лёшка поднялся, вышел и, обойдя автобус, сел за руль. Привычным движением закрыл двери, завёл двигатель, и резкая, как яркая молния, вспышка света осветила небо его воспоминаний.
Обнажённое тело Радуги, руки, губы. Он вспомнил, как после всего она ушла. Двери открылись при её приближении. Она вышла и растворилась в дожде. Лёшка кинулся за ней. Но лишь босые ноги струй бегали то тут, то там по лужам...
* * *
— Пап, пап, посмотри!
Иришка в своём ядовито-зелёном дождевике запрыгнула на ограду моста и, просунув голову меж прутьев, смотрела на речную гладь, по которой то тут, то там стучали дождевые струи. Казалось, что это играют в салочки невидимые дети.
— Посмотри, как здорово! — Она вытянула ладошку, чтобы поймать дождинки, но упрямые капельки пролетали меж детских пальчиков. — Смотри! — Она вся прям высунулась за прутья решётки. Беспокоясь, Лёшка взял её на руки, но её внимание было уже приковано к разноцветной ленте радуги. — Что это? — спросила она, затихая.
— Разноцветное коромысло над речкой повисло, — ответил Лёшка загадкой.
— Радуга? — Её голос был полон недоверия. Загадку она эту знала, но радуг ещё не видел. Но раз папа говорит... Разве можно не верить папе?
Глядя вместе с дочкой на разноцветное водяное чудо, Лёшка думал о странном совпадении. Четыре года назад, когда Иринка родилась, он назвал её так, потому что ему нравилось, как это звучит: «Ирина Алексеевна». А совсем недавно, после того, как они с Ленкой, его женой, помирились, ему сказали, что в переводе с какого-то «Ирина» — это тоже радуга.
Ещё одна радуга в его жизни.
А по речной глади бегала, перелетала с ветром с места на место невидимая девушка — Радуга — дочь дождя, чей весёлый смех прятался за шорохом падающей с неба воды.
