- Я не верил. Не хотел верить. В глубине души…
Он вдруг осекся и взглянул на Корделию почти испуганно, будто допустил нарушение строгого табу.
- Разумом я понимал, что они правы, что никто за мной не вернется, что были люди, принявшие участие в инсценировке, но цеплялся за свою веру, за свои воспоминания с необъяснимым упрямством. По ночам, когда меня запирали в боксе после… я вспоминал, как она… моя мать, читала мне вслух. Это были те книги, которые ее сын, тот Мартин, читал в детстве. Она показывала мне альбом с моими… то есть, с его детскими голографиями. А я верил, что это и есть я. Отца я видел всего три раза. Он прилетал вместе с Гибульским. Его я плохо помню. Он все больше молчал. Смотрел на меня как-то странно. Теперь я понимаю, почему. Он нас сравнивал. Я был копией, пародией на его сына. Я был… ненастоящим.
- Он тоже очень любил тебя. И все делал, чтобы забрать тебя домой, выкупить у корпорации. Бозгурд курировал этот проект Гибульского и понимал, что если ты уйдешь, то, во-первых, они лишатся уникального экземпляра, а во-вторых, кто-то завладеет убийственным компроматом на «DEX-company». Вот и заломил безумную цену.
Больше Мартин не произнес ни слова. Глюкоза в пластиковом мешке закончилась, а он так и лежал, скорчившись, подтянув колени к животу. Корделия его ни о чем не спрашивала. Она ходила мимо, наливала себе кофе, возвращалась к рабочему терминалу, просматривала корреспонденцию, отсылала сообщения. Заметила, что Мартин не спит, а смотрит сквозь прозрачную стену в парк. Там двигались тени, перебегали, меняли форму солнечные пятна. Она вдруг вспомнила, что Мартин еще ни разу не выходил из дома, что все свое время он проводил в своем убежище, и что впервые так долго остается внизу, не пытаясь сбежать. Это настоящая победа.
- Хочешь посмотреть? – как бы невзначай бросила она, в очередной раз проходя мимо.
Откажется? Мартин поднял голову, очень внимательно посмотрел на хозяйку. Корделия вновь очень живо представила, как фиолетовые зрачки сужаются и расширяются.
- А можно? – спросил он нерешительно.
Она слегка растерялась. Неужели он все это время думал, что ему запрещено выходить наружу? Ничего удивительного. Его с рождения держали взаперти. Ничего иного он и не представляет. Клетку немного увеличили, сделали более удобной, но покидать ее по прежнему запрещено.
- Конечно можно! Когда пожелаешь. Ты слышала, Жанет? – обратилась она к искину. – Мартину разрешается покидать дом в любое время и в любое время возвращаться.
Возникшая на дисплее микроволновки рыжеволосая красотка пожала плечами.
- Да пусть гуляет. Мне-то что за дело?
Прозрачная стенная панель бесшумно отъехала в сторону, открывая выход на белую гравиевую дорожку.
- Пойдем?
После драматических событий, одно из которых разрешилось рукой на перевязи, а второе – исповедью, Корделия ждала перемен. Пусть не радикальных и не грандиозных, но значимых. В конце концов, за эти пару дней они много узнали друг о друге. Казалось бы, стена недоверия должна, если не рухнуть, то пойти трещинами. В этой стене должны были образоваться значительные бреши, которые позволяли бы обмениваться взглядами.
Но ничего подобного не произошло. Скорее наоборот: Мартин со своей стороны попытался эти бреши заделать. На прогулку он согласился и был, похоже, очень рад оказаться за пределами дома, решился даже закинуть голову и заглянуть в бездонное небо. Корделия видела, что он изучает внешнюю реальность с затаенной жадностью, хватая все доступные впечатления, как долгожданные лакомства, что он, вероятно, пробежался бы по лужайке, как отпущенный с поводка щенок, повалялся бы на траве и затеял бы игру в «прятки». Его без сомнения влечет этот открывшийся до горизонта простор, и она готова была дать ему разрешение на мелькнувшее было в глазах ребяческое безумство. Но Мартин вдруг как-то подобрался, согнал с лица отсвет тайного восторга и до конца прогулки шел за левым плечом Корделии, как образцовый телохранитель, хотя никакой соответствующей программы у него не было. Корделия почувствовала перемену и поспешила вернуться в дом, решив, что для него достаточно впечатлений.
— Ты можешь гулять и без меня, — напомнила она. — Когда пожелаешь.
— Да, хозяйка, — покладисто ответил он.
Корделию передернуло от слова «хозяйка». Но она промолчала. Опять что-то надумал! Вот только что? За какой-то десяток шагов, пока огибали каменную стеллу, увитую плющом. Возможно, уже сожалеет, что заговорил с ней, что был откровенен с… человеком. Она — человек. А люди — кто? Враги. Им нельзя верить.
Кое-что все же изменилось: Мартин больше не прятался. Он опять молчал. Если она с ним заговаривала, отвечал коротко, односложно. Одно утешало — отвечал по-человечески, без машинного канцеляризма. Не говорил, что информация сохранена, а кивал или отделывался вежливым: «Спасибо, я понял». И продолжал за ней наблюдать. Устраивался не на верхней ступени лестницы, поближе к своему убежищу, а на нижней. Или на диване, или на одном из кухонных кожаных табуретов. А однажды Корделия обнаружила его у себя за спиной в рабочей зоне. Мартин сидел прямо на полу, скрестив ноги, упершись локтем в колено, и наблюдал, как она работает. Он смотрел именно на нее, а не на многочисленные экраны, где мелькали незнакомые ему лица. «Он меня изучает», — подумала Корделия. «Пытается понять, отличаюсь ли я от всех известных ему людей или так виртуозно прикидываюсь. На обмане пока не поймал, иначе давно сбежал бы наверх, но и для доверия причин не находит». Она даже осмелилась предположить, что Мартину лучше как раз рядом с ней, а не в своем убежище, что он в действительности уже тяготится одиночеством и таким образом ищет с ней если не дружбы, то подобия общения.
Заходить дальше робких предположений она себе не позволяла. Ибо временами Мартин ее будто вовсе не замечал или даже смотрел сквозь нее. Он оставался сидеть за столом, где она кормила его завтраком, полностью погруженный в свои мысли, решая только ему ведомые уравнения. Как будто ему приходилось делать пересчет целой вселенной заново.
Похоже, открыв Мартину правду о родителях, Корделия не оказала ему услуги, а напротив, нанесла ущерб. Она вынудила его пережить крушение мира, крошечный недоступный глазу апокалипсис. И этот апокалипсис для него не первый. Он уже переживал смерть вселенной, после гибели родителей оказавшись пленником корпорации. Его первый мир, хрупкий, иллюзорный мир пробудившегося ребенка, был жестоко разрушен. Из человека его обратили в вещь. И Мартину пришлось создавать свой мир уже с точки зрения вещи. Новый мир был страшен, кровав и ущербен. Но за неполные четыре года Мартин вполне в нем освоился, возведя этот мир в нерушимую данность. Он нарисовал карту этого мира, нанес параллели и меридианы, определил координаты. Этот мир обрекал его на существование в окружении чудовищ, но при этом был понятен и прост. Мартин знал, как ему быть, как действовать, каким базовым директивам подчиняться. У него были модели и схемы. А Корделия все разрушила. Мнимое предательство родителей, долгое время служившее этому миру фундаментом, она из-под него выдернула. Его родители больше не были предателями. Устоявшаяся система координат дала сбой. Наблюдая за своей новой хозяйкой, Мартин решал дилемму: придерживаться ли этой устаревшей системы, добавив пару переменных, или заняться составлением новой. «Что, базовым установкам не соответствую?» — с тайным злорадством подумала Корделия, в очередной раз поймав на себе изучающий взгляд. Но тут же устыдилась собственного торжества. Ему, возможно, сейчас гораздо хуже, чем было до его попытки ее напугать. Он ничего не понимает, лишился всех знакомых ориентиров. Картина мира подпорчена. Он цепляется за обломки, пытается их совместить, найти опору, но под ногами ничего нет. А что там, в зовущей пустоте, он не знает. «Знакомый ад предпочтительней незнакомого рая», — со вздохом подумала Корделия.
Оглянулась на замершую, нахохленную фигуру, замершую за кухонным столом. Мартин, после своего символического обеда, состоявшего из чашки бульона, так и остался сидеть, сцепив руки на коленях. Корделия решилась. Возможно, она совершает ошибку, но она вынуждена предпринять хотя бы это, отвлечь его.
- Мартин, ну хватит. Сколько можно так сидеть? Иди погуляй. Или поговори со мной.
Она сделала то, что не позволяла себе делать прежде. Погладила его по русым волосам. Слегка удивленный Мартин повернул к ней голову, и она провела ладонью по его щеке. На лице киборга возникло странное выражение. Нет, он не шарахнулся, и даже не застыл, привычно цепенея. Напротив, это ее движение действительно привели в действие какие-то механизмы. Ей показалось, что глаза Мартина сначала потемнели, а затем прояснились от настигшего понимания. Он как будто нашел разгадку, но разгадка эта была как неприятный диагноз, порочащий и врача, и пациента. Помедлив мгновение, будто рассчитанная вероятность в десятой цифре после запятой все еще таила надежду, Мартин тихо спросил:
- Мне раздеться?
Корделия искренне удивилась.
-Зачем? Тебе жарко?
Он снова на нее смотрел. Фиолетовые зрачки сузились и снова расширились. Он считывал информацию.
- Разве ты не хочешь заняться со мной сексом?
Корделия не сразу уловила смысл.
- С чего это вдруг?
- Твой гормональный фон… Он повышен.
Она отступила. Корделия вдруг начала понимать. Она и прежде кое-что предполагала, но не хотела об этом думать. Не хотела догадываться. Еще в медотсеке Ренди намекал ей… Показания медсканера, на которые они почти не обратили внимания.
- Тебя насиловали, - глухо сказала она. – Эти ублюдки тебя насиловали.
Мартин в ответ пожал плечами.
- Это определение для людей. А я не человек. Изнасилование это действие, совершаемого над жертвой против воли и без ее согласия. У киборга нет собственной воли, потому и согласия не спрашивают.
Он с горечью усмехнулся.
- И почему только это действие считается изнасилованием? Для меня принципиальной разницы нет, куда и чем.
- Мартин, пожалуйста…
- Киборг линейки «Совершенство» должен совмещать в себе достоинства и DEX’а и Irien’a. Он может быть и любовником, и убийцей. Приказывай, хозяйка. Я сделаю все, что ты пожелаешь.
- Прекрати!
- Ты сама знаешь, как это прекратить. Одно слово.
- Ты опять меня провоцируешь. Зачем?
- Потому что я все еще не знаю, чего ты от меня хочешь. Чего мне от тебя ждать, хозяйка?
- Ничего. Ничего я от тебя не хочу.
- Так не бывает, - тихо сказал Мартин. – Как у людей не знаю, а с киборгами никогда. Киборгов покупают с определенной целью. Для работы, для войны или для секса. Ты меня купила. Я просматривал логи. Ты отдала Лобину банковскую карту на предъявителя и назвала код. А еще ты перевела деньги на счет воинской части, чтобы покупка выглядела легальной. Я тебе для чего-то нужен. Для чего?
Корделия села и потерла ладонями виски.
- Пожалуйста, скажи мне, - почти умоляюще проговорил Мартин. – Мне так будет проще.
- Как я могу тебе это сказать, если не знаю ответа?
- Я не понимаю.
- Ну хорошо, - сдалась Корделия. – Если тебе так уж необходима утилитарная причина, я тебе ее назову. Душевное спокойствие.
- Что?
- Я купила тебя ради душевного спокойствия.
- Недостаточно данных для анализа, - беспомощно проговорил Мартин.
Корделия помолчала, собираясь с мыслями.
- Понимаешь, когда я увидела тебя там, за перегородкой… Твои глаза… Нет, ты даже о помощи не просил. Потому что…
- Вероятность того, что кто-то из людей придет на помощь киборгу равняется 0,0001%.
- Именно. Ты и вероятности самой не допускал. Ты ничего не ждал и ни во что не верил. В твоих глазах было даже не отчаяние… Там была пустота. Космическая пустота. Ты сам хотел стать этой пустотой, раствориться в ней, исчезнуть, чтобы все забыть и ничего не чувствовать. Если бы я ушла, а затем улетела бы с Новой Вероны, оставила бы тебя там, за той прозрачной стеной, моя жизнь превратилась бы в ад. Нет, внешне все оставалось бы по-прежнему. Я бы занималась своим холдингом, вела бы переговоры, покупала бы акции конкурентов, перелетала бы с планеты на планету, давала бы интервью, но оставшись в одиночестве, я бы снова видела тебя… Как ты стоишь за этой перегородкой и на меня смотришь. И в глазах твоих ни мольбы, ни упрека. Только черная пустота. Тебе это кажется странным?
- Да, - ответил Мартин.
- Мне тоже. Тем не менее, чтобы избавиться от кошмара и обрести утраченное спокойствие, мне пришлось дать Лобину взятку.
- И ты … вернула спокойствие?
- В некоторой степени. Следующая моя цель это избавить тебя от суицидальных наклонностей.
Он парил в невесомости. Приятная, с привкусом тошноты, неопределенность. Опоры под ногами нет, руки бесполезны, тело как мыльный пузырь. Можно двигаться, но куда? Отыскать на ощупь скобу, петлю и закрепить ее на лодыжке? Мартин не знал. Невесомость возникла как аналогия, как наиболее яркий описательный образ, но лишь усугубила его растерянность. Когда на станции у Бетельгейзе отказал гравигенератор, он испытал то же самое: паническуюрастерянность, а вместе с нейприятную, с привкусом тошноты, неопределенность.
На этот раз опоры он не лишился. Он мог двигаться, перемещаться в любом направлении, которое выбрал, мог касаться предметов, мог задействовать имплантаты, мог выбрать спящий режим, а то и вовсе запустить гибернацию. Он мог даже принять решение. Мог отказать или согласиться. Он больше не был заложником пространства, он был с ним на равных. И все же… Гравигенератор все еще подмигивал аварийными лампами. От неосторожного движения его уносило вверх, швыряло, разворачивало, тянуло… Хрупкая преграда разваливалась, он оказывался по ту сторону, в пустоте. Не задыхался и не умирал. Барахтался и парил. Он искал опору. Выступ, трещину. Он должен был за что-то ухватиться, чтобы остановить это вращение и начать все заново. Но опоры не было. Не было исходных данных, обыкновенной единицы, к которой он мог бы приписать ноль, чтобы переложить вселенную в знакомом двоичном исчислении.
С чего начать? Хозяйка? Она… она неправильная. Она все делает не так. Нарушает и опровергает все вероятности. Нет, он не может начать с нее. Как он привяжет к единице ее ответ? Душевное спокойствие! Что это? Он не понимает. А родители? Зачем он понадобился родителям? Тоже для спокойствия? Ответа не нашел и вновь оказался в невесомости. Поднявшись к себе, Мартин вытащил из-под подушки планшет и кликнул по голографии. Его родители. Темноволосая женщина с фиолетовыми глазами и седой высокий мужчина. Эти люди вызвали его к жизни. Зачем? Тогда, в свои «человеческие» 345 дней Мартин не задавал им вопросов. Происходящее казалось естественным, а подобные вопросы - неуместными. Тогда все было правильным, гармоничным. Вот родители, он их сын, они его любят. Так заведено… у людей. Он в это верил, не сомневался. Пока был… человеком. А потом… потом он стал киборгом. Киборги не умеют любить. И люди их тоже не любят. Киборгов используют. Их создали, чтобы использовать как средство. Друг друга люди тоже используют. Но исподволь, прибегая к хитростям и уловкам. Чтобы тот, кого используют, не заподозрил, что является всего лишь средством.
Он вдруг осекся и взглянул на Корделию почти испуганно, будто допустил нарушение строгого табу.
- Разумом я понимал, что они правы, что никто за мной не вернется, что были люди, принявшие участие в инсценировке, но цеплялся за свою веру, за свои воспоминания с необъяснимым упрямством. По ночам, когда меня запирали в боксе после… я вспоминал, как она… моя мать, читала мне вслух. Это были те книги, которые ее сын, тот Мартин, читал в детстве. Она показывала мне альбом с моими… то есть, с его детскими голографиями. А я верил, что это и есть я. Отца я видел всего три раза. Он прилетал вместе с Гибульским. Его я плохо помню. Он все больше молчал. Смотрел на меня как-то странно. Теперь я понимаю, почему. Он нас сравнивал. Я был копией, пародией на его сына. Я был… ненастоящим.
- Он тоже очень любил тебя. И все делал, чтобы забрать тебя домой, выкупить у корпорации. Бозгурд курировал этот проект Гибульского и понимал, что если ты уйдешь, то, во-первых, они лишатся уникального экземпляра, а во-вторых, кто-то завладеет убийственным компроматом на «DEX-company». Вот и заломил безумную цену.
Больше Мартин не произнес ни слова. Глюкоза в пластиковом мешке закончилась, а он так и лежал, скорчившись, подтянув колени к животу. Корделия его ни о чем не спрашивала. Она ходила мимо, наливала себе кофе, возвращалась к рабочему терминалу, просматривала корреспонденцию, отсылала сообщения. Заметила, что Мартин не спит, а смотрит сквозь прозрачную стену в парк. Там двигались тени, перебегали, меняли форму солнечные пятна. Она вдруг вспомнила, что Мартин еще ни разу не выходил из дома, что все свое время он проводил в своем убежище, и что впервые так долго остается внизу, не пытаясь сбежать. Это настоящая победа.
- Хочешь посмотреть? – как бы невзначай бросила она, в очередной раз проходя мимо.
Откажется? Мартин поднял голову, очень внимательно посмотрел на хозяйку. Корделия вновь очень живо представила, как фиолетовые зрачки сужаются и расширяются.
- А можно? – спросил он нерешительно.
Она слегка растерялась. Неужели он все это время думал, что ему запрещено выходить наружу? Ничего удивительного. Его с рождения держали взаперти. Ничего иного он и не представляет. Клетку немного увеличили, сделали более удобной, но покидать ее по прежнему запрещено.
- Конечно можно! Когда пожелаешь. Ты слышала, Жанет? – обратилась она к искину. – Мартину разрешается покидать дом в любое время и в любое время возвращаться.
Возникшая на дисплее микроволновки рыжеволосая красотка пожала плечами.
- Да пусть гуляет. Мне-то что за дело?
Прозрачная стенная панель бесшумно отъехала в сторону, открывая выход на белую гравиевую дорожку.
- Пойдем?
Глава 8. Постапокалиптика
После драматических событий, одно из которых разрешилось рукой на перевязи, а второе – исповедью, Корделия ждала перемен. Пусть не радикальных и не грандиозных, но значимых. В конце концов, за эти пару дней они много узнали друг о друге. Казалось бы, стена недоверия должна, если не рухнуть, то пойти трещинами. В этой стене должны были образоваться значительные бреши, которые позволяли бы обмениваться взглядами.
Но ничего подобного не произошло. Скорее наоборот: Мартин со своей стороны попытался эти бреши заделать. На прогулку он согласился и был, похоже, очень рад оказаться за пределами дома, решился даже закинуть голову и заглянуть в бездонное небо. Корделия видела, что он изучает внешнюю реальность с затаенной жадностью, хватая все доступные впечатления, как долгожданные лакомства, что он, вероятно, пробежался бы по лужайке, как отпущенный с поводка щенок, повалялся бы на траве и затеял бы игру в «прятки». Его без сомнения влечет этот открывшийся до горизонта простор, и она готова была дать ему разрешение на мелькнувшее было в глазах ребяческое безумство. Но Мартин вдруг как-то подобрался, согнал с лица отсвет тайного восторга и до конца прогулки шел за левым плечом Корделии, как образцовый телохранитель, хотя никакой соответствующей программы у него не было. Корделия почувствовала перемену и поспешила вернуться в дом, решив, что для него достаточно впечатлений.
— Ты можешь гулять и без меня, — напомнила она. — Когда пожелаешь.
— Да, хозяйка, — покладисто ответил он.
Корделию передернуло от слова «хозяйка». Но она промолчала. Опять что-то надумал! Вот только что? За какой-то десяток шагов, пока огибали каменную стеллу, увитую плющом. Возможно, уже сожалеет, что заговорил с ней, что был откровенен с… человеком. Она — человек. А люди — кто? Враги. Им нельзя верить.
Кое-что все же изменилось: Мартин больше не прятался. Он опять молчал. Если она с ним заговаривала, отвечал коротко, односложно. Одно утешало — отвечал по-человечески, без машинного канцеляризма. Не говорил, что информация сохранена, а кивал или отделывался вежливым: «Спасибо, я понял». И продолжал за ней наблюдать. Устраивался не на верхней ступени лестницы, поближе к своему убежищу, а на нижней. Или на диване, или на одном из кухонных кожаных табуретов. А однажды Корделия обнаружила его у себя за спиной в рабочей зоне. Мартин сидел прямо на полу, скрестив ноги, упершись локтем в колено, и наблюдал, как она работает. Он смотрел именно на нее, а не на многочисленные экраны, где мелькали незнакомые ему лица. «Он меня изучает», — подумала Корделия. «Пытается понять, отличаюсь ли я от всех известных ему людей или так виртуозно прикидываюсь. На обмане пока не поймал, иначе давно сбежал бы наверх, но и для доверия причин не находит». Она даже осмелилась предположить, что Мартину лучше как раз рядом с ней, а не в своем убежище, что он в действительности уже тяготится одиночеством и таким образом ищет с ней если не дружбы, то подобия общения.
Заходить дальше робких предположений она себе не позволяла. Ибо временами Мартин ее будто вовсе не замечал или даже смотрел сквозь нее. Он оставался сидеть за столом, где она кормила его завтраком, полностью погруженный в свои мысли, решая только ему ведомые уравнения. Как будто ему приходилось делать пересчет целой вселенной заново.
Похоже, открыв Мартину правду о родителях, Корделия не оказала ему услуги, а напротив, нанесла ущерб. Она вынудила его пережить крушение мира, крошечный недоступный глазу апокалипсис. И этот апокалипсис для него не первый. Он уже переживал смерть вселенной, после гибели родителей оказавшись пленником корпорации. Его первый мир, хрупкий, иллюзорный мир пробудившегося ребенка, был жестоко разрушен. Из человека его обратили в вещь. И Мартину пришлось создавать свой мир уже с точки зрения вещи. Новый мир был страшен, кровав и ущербен. Но за неполные четыре года Мартин вполне в нем освоился, возведя этот мир в нерушимую данность. Он нарисовал карту этого мира, нанес параллели и меридианы, определил координаты. Этот мир обрекал его на существование в окружении чудовищ, но при этом был понятен и прост. Мартин знал, как ему быть, как действовать, каким базовым директивам подчиняться. У него были модели и схемы. А Корделия все разрушила. Мнимое предательство родителей, долгое время служившее этому миру фундаментом, она из-под него выдернула. Его родители больше не были предателями. Устоявшаяся система координат дала сбой. Наблюдая за своей новой хозяйкой, Мартин решал дилемму: придерживаться ли этой устаревшей системы, добавив пару переменных, или заняться составлением новой. «Что, базовым установкам не соответствую?» — с тайным злорадством подумала Корделия, в очередной раз поймав на себе изучающий взгляд. Но тут же устыдилась собственного торжества. Ему, возможно, сейчас гораздо хуже, чем было до его попытки ее напугать. Он ничего не понимает, лишился всех знакомых ориентиров. Картина мира подпорчена. Он цепляется за обломки, пытается их совместить, найти опору, но под ногами ничего нет. А что там, в зовущей пустоте, он не знает. «Знакомый ад предпочтительней незнакомого рая», — со вздохом подумала Корделия.
Оглянулась на замершую, нахохленную фигуру, замершую за кухонным столом. Мартин, после своего символического обеда, состоявшего из чашки бульона, так и остался сидеть, сцепив руки на коленях. Корделия решилась. Возможно, она совершает ошибку, но она вынуждена предпринять хотя бы это, отвлечь его.
- Мартин, ну хватит. Сколько можно так сидеть? Иди погуляй. Или поговори со мной.
Она сделала то, что не позволяла себе делать прежде. Погладила его по русым волосам. Слегка удивленный Мартин повернул к ней голову, и она провела ладонью по его щеке. На лице киборга возникло странное выражение. Нет, он не шарахнулся, и даже не застыл, привычно цепенея. Напротив, это ее движение действительно привели в действие какие-то механизмы. Ей показалось, что глаза Мартина сначала потемнели, а затем прояснились от настигшего понимания. Он как будто нашел разгадку, но разгадка эта была как неприятный диагноз, порочащий и врача, и пациента. Помедлив мгновение, будто рассчитанная вероятность в десятой цифре после запятой все еще таила надежду, Мартин тихо спросил:
- Мне раздеться?
Корделия искренне удивилась.
-Зачем? Тебе жарко?
Он снова на нее смотрел. Фиолетовые зрачки сузились и снова расширились. Он считывал информацию.
- Разве ты не хочешь заняться со мной сексом?
Корделия не сразу уловила смысл.
- С чего это вдруг?
- Твой гормональный фон… Он повышен.
Она отступила. Корделия вдруг начала понимать. Она и прежде кое-что предполагала, но не хотела об этом думать. Не хотела догадываться. Еще в медотсеке Ренди намекал ей… Показания медсканера, на которые они почти не обратили внимания.
- Тебя насиловали, - глухо сказала она. – Эти ублюдки тебя насиловали.
Мартин в ответ пожал плечами.
- Это определение для людей. А я не человек. Изнасилование это действие, совершаемого над жертвой против воли и без ее согласия. У киборга нет собственной воли, потому и согласия не спрашивают.
Он с горечью усмехнулся.
- И почему только это действие считается изнасилованием? Для меня принципиальной разницы нет, куда и чем.
- Мартин, пожалуйста…
- Киборг линейки «Совершенство» должен совмещать в себе достоинства и DEX’а и Irien’a. Он может быть и любовником, и убийцей. Приказывай, хозяйка. Я сделаю все, что ты пожелаешь.
- Прекрати!
- Ты сама знаешь, как это прекратить. Одно слово.
- Ты опять меня провоцируешь. Зачем?
- Потому что я все еще не знаю, чего ты от меня хочешь. Чего мне от тебя ждать, хозяйка?
- Ничего. Ничего я от тебя не хочу.
- Так не бывает, - тихо сказал Мартин. – Как у людей не знаю, а с киборгами никогда. Киборгов покупают с определенной целью. Для работы, для войны или для секса. Ты меня купила. Я просматривал логи. Ты отдала Лобину банковскую карту на предъявителя и назвала код. А еще ты перевела деньги на счет воинской части, чтобы покупка выглядела легальной. Я тебе для чего-то нужен. Для чего?
Корделия села и потерла ладонями виски.
- Пожалуйста, скажи мне, - почти умоляюще проговорил Мартин. – Мне так будет проще.
- Как я могу тебе это сказать, если не знаю ответа?
- Я не понимаю.
- Ну хорошо, - сдалась Корделия. – Если тебе так уж необходима утилитарная причина, я тебе ее назову. Душевное спокойствие.
- Что?
- Я купила тебя ради душевного спокойствия.
- Недостаточно данных для анализа, - беспомощно проговорил Мартин.
Корделия помолчала, собираясь с мыслями.
- Понимаешь, когда я увидела тебя там, за перегородкой… Твои глаза… Нет, ты даже о помощи не просил. Потому что…
- Вероятность того, что кто-то из людей придет на помощь киборгу равняется 0,0001%.
- Именно. Ты и вероятности самой не допускал. Ты ничего не ждал и ни во что не верил. В твоих глазах было даже не отчаяние… Там была пустота. Космическая пустота. Ты сам хотел стать этой пустотой, раствориться в ней, исчезнуть, чтобы все забыть и ничего не чувствовать. Если бы я ушла, а затем улетела бы с Новой Вероны, оставила бы тебя там, за той прозрачной стеной, моя жизнь превратилась бы в ад. Нет, внешне все оставалось бы по-прежнему. Я бы занималась своим холдингом, вела бы переговоры, покупала бы акции конкурентов, перелетала бы с планеты на планету, давала бы интервью, но оставшись в одиночестве, я бы снова видела тебя… Как ты стоишь за этой перегородкой и на меня смотришь. И в глазах твоих ни мольбы, ни упрека. Только черная пустота. Тебе это кажется странным?
- Да, - ответил Мартин.
- Мне тоже. Тем не менее, чтобы избавиться от кошмара и обрести утраченное спокойствие, мне пришлось дать Лобину взятку.
- И ты … вернула спокойствие?
- В некоторой степени. Следующая моя цель это избавить тебя от суицидальных наклонностей.
Он парил в невесомости. Приятная, с привкусом тошноты, неопределенность. Опоры под ногами нет, руки бесполезны, тело как мыльный пузырь. Можно двигаться, но куда? Отыскать на ощупь скобу, петлю и закрепить ее на лодыжке? Мартин не знал. Невесомость возникла как аналогия, как наиболее яркий описательный образ, но лишь усугубила его растерянность. Когда на станции у Бетельгейзе отказал гравигенератор, он испытал то же самое: паническуюрастерянность, а вместе с нейприятную, с привкусом тошноты, неопределенность.
На этот раз опоры он не лишился. Он мог двигаться, перемещаться в любом направлении, которое выбрал, мог касаться предметов, мог задействовать имплантаты, мог выбрать спящий режим, а то и вовсе запустить гибернацию. Он мог даже принять решение. Мог отказать или согласиться. Он больше не был заложником пространства, он был с ним на равных. И все же… Гравигенератор все еще подмигивал аварийными лампами. От неосторожного движения его уносило вверх, швыряло, разворачивало, тянуло… Хрупкая преграда разваливалась, он оказывался по ту сторону, в пустоте. Не задыхался и не умирал. Барахтался и парил. Он искал опору. Выступ, трещину. Он должен был за что-то ухватиться, чтобы остановить это вращение и начать все заново. Но опоры не было. Не было исходных данных, обыкновенной единицы, к которой он мог бы приписать ноль, чтобы переложить вселенную в знакомом двоичном исчислении.
С чего начать? Хозяйка? Она… она неправильная. Она все делает не так. Нарушает и опровергает все вероятности. Нет, он не может начать с нее. Как он привяжет к единице ее ответ? Душевное спокойствие! Что это? Он не понимает. А родители? Зачем он понадобился родителям? Тоже для спокойствия? Ответа не нашел и вновь оказался в невесомости. Поднявшись к себе, Мартин вытащил из-под подушки планшет и кликнул по голографии. Его родители. Темноволосая женщина с фиолетовыми глазами и седой высокий мужчина. Эти люди вызвали его к жизни. Зачем? Тогда, в свои «человеческие» 345 дней Мартин не задавал им вопросов. Происходящее казалось естественным, а подобные вопросы - неуместными. Тогда все было правильным, гармоничным. Вот родители, он их сын, они его любят. Так заведено… у людей. Он в это верил, не сомневался. Пока был… человеком. А потом… потом он стал киборгом. Киборги не умеют любить. И люди их тоже не любят. Киборгов используют. Их создали, чтобы использовать как средство. Друг друга люди тоже используют. Но исподволь, прибегая к хитростям и уловкам. Чтобы тот, кого используют, не заподозрил, что является всего лишь средством.
