Смотрю, у тебя серьёзные намерения появились, вот и открыл тебе глаза. Не сходи с ума окончательно. Эта штучка не оценит твоей жертвы.
– Не верю тебе.
– Твоё дело. Я предупредил.
– Тебя никто не просил и не уполномочивал, понял? Разговаривать не о чём. Прощай.
– Ты куда?
– Домой. Веселись без меня. Настроение пропало.
Когда Брендон вернулся домой, я притворился спящим. Дождался рассвета и ушёл, чтобы его не видеть.
С большим трудом отсидел лекции. В университете друг не появился.
– Ну и чёрт с ним. Надо съездить к Гертруде и поговорить. Если он соврал, чтобы опорочить её, этого так не оставлю.
Измена – это та ипостась, когда человек очень дёшево стоит. Изменяют ведь не только возлюбленным, но и себе.
Душевная рана на всю жизнь
Я летел к ней на высоко поднятых парусах. Мой конь как птица нёсся, загнал я его. Мы достигли заветных ворот. Дворецкий открыл и, впуская меня на территорию, предупредил:
– Госпоже сегодня нездоровится. Вы бы не беспокоили её, сэр. Она со вчерашнего дня у себя в комнате безвыходно.
– Хейл, я по делу, – буркнул на ходу. Влетел в дом, помчался по лестнице к ней. Сердце рвалось из груди.
«Почему я так встревожен? Что ожидает меня за той дверью?!».
Поднялся на этаж и прямиком к её апартаментам. Миссис Спенсер не всегда находилась в одной и той же комнате. Для особых гостей у неё были отведены отдельные апартаменты.
Я почти пришёл, откуда ни возьмись, служанка преградила мне дорогу.
– Простите, господин Хармсворд, госпожа сегодня не принимает. К ней нельзя.
– Что вдруг?!
Служанка, всегда приветливая и внимательная, смотрела на меня, как на постороннего человека, нагло ворвавшегося в дом дамы высшего света. Я пришёл в ярость.
– Поди прочь, – отодвинул её, как ненужную вещь. – Дай мне пройти.
Мои нервы сдали, я ворвался в апартаменты Гертруды, минуя тамбур, силой рванул дверь на себя и чуть было не свалился без сознания от того, что увидел. Мой лучший, самый близкий друг в неглиже заключил Гертруду в объятиях. Я застал их в интересной позе. Стоял, как вкопанный, и онемевший, не мог сдвинуться с места. Это был шок…
«Предатель! – вопило и стучало в моей голове. – Вот в чём дело…» – В сердцах полоснул хлыстом обоих. И как эхо раздался её возглас. Я выскочил из комнаты, не оборачиваясь.
Спускаясь по лестнице, услышал:
– Энтони, постой! – она накинула пеньюар и выскочила за мной.
Я бежал со всех ног.
– Постой, глупыш, слышишь?!
– Нам не о чем с вами разговаривать. Вы падшая женщина!
– Я любила и люблю только одного тебя. Это правда. Но ты же не останешься со мной, я это знаю. Закончится учёба, вернёшься в родовое гнездо. Ты ещё совсем мальчик. Тебе нужна матушка. А я панически боюсь одиночества. Брендон согласился остаться со мной до конца и служить мне.
– Вы зря утруждаете себе объяснениями, мадам. Все эти сказки расскажите кому-нибудь другому, только не мне. А вдруг поверят. Я – нет!
Вы – развратная, падшая женщина! И другого имени вам нет. Зачем вы ворвались в мою жизнь?! Зачем нарушили мой покой?! Вам понадобилась новая жертва?! Любуйтесь и радуйтесь, перед вами опустившийся, сошедший с рельс герцогский сынок. И кому поверил?! – я вернулся, подошёл к ней и с размаха залепил ей пощёчину. – Как у меня поднялась рука на женщину?! Не знаю.
– И кому поверил? Шлюха… – отчаяние голосило во мне во весь голос. Надрывный крик вырвался из моей души:
– Мне больше не о чем с вами разговаривать, пойдите прочь с глаз моих, не желаю вас видеть, – я обжёг её взглядом, полным ненависти, презрения и отвращения. – Вашему новому любовнику передайте, чтобы не смел ко мне приближаться на пушечный выстрел, не то убью!!! Мне терять нечего.
Госпожа Спенсер выглядела потерянной, осиротевшей и очень несчастной, в глазах застыла горечь утраты, лицо окутало страдание. Это был крах всей её жизни.
– Тони, мальчик мой, прости… – Я так бежал по ступенькам вниз, будто за мной гнались.
«Хотела отлучить его сейчас, чтобы потом не так больно было. А наказала себя. Так мне и надо. Он единственный был со мной искренним. Отныне одиночество будет преследовать меня повсюду. Заодно и позор. Он никогда не простит мне. Глупая женщина, что я наделала…» – Гертруда рыдала, за спиной стоял Брендон и молчал. Он понял, что сыграл против самого себя.
Я выбежал на улицу, достиг ворот, дворецкий уже ждал меня, искусно пряча глаза. Он – пожилой человек – понимал, что нехорошо, непорядочно поступил со мной. Мог откровенно сказать правду, как мужчине, или мягко предупредить, я бы воспринял иначе. Вряд ли сумел бы понять поступок женщины, но в дом не вошёл бы.
Вечный страх потерять место – психология слуги.
Я навсегда покидал сей островок моего глубочайшего разочарования. В венах закипала кровь и била в виски. Оскорблённый и униженный, в тот день я утратил веру в любовь. Именно тогда женщины перестали для меня существовать. Я их больше не замечал. В тот миг я превратился в древнего подозрительного старца с внешностью юноши. Мне всё опротивело. Пережить потрясение такого масштаба оказалось мне не по силам. Не успев перешагнуть порог квартиры, я впопыхах забрал свои вещи и переехал к сокурснику на квартиру. К тому самому, с которым мы подружились в университете. Звали его Билл Эверсет.
– Впустишь к себе? – спросил его, после того как вкратце изложил суть случившегося.
– Почему ты спрашиваешь? Я давно хотел предложить тебе переехать ко мне. Брендон с первого дня не вызывал у меня симпатии. Шалопай он, разгильдяй и гуляка, а теперь вдобавок и предатель. Отпетый человек. На таких, как он, в наших кругах крест ставят. И на порог приличного дома не впускают. А ты его превозносил. Подобных людей не уважаю, близко не схожусь и, тем более, не дружу. Они в самый неожиданный момент способны предать.
– Как же я всего этого раньше не замечал? Словно глаза залепили воском.
– Детские воспоминания тебя подвели, они превалировали над реальностью, и ты, кроме этого ничего другого не хотел видеть. Проходи, устраивайся и живи. Здесь две комнаты, есть, где разместиться. Квартира небольшая, но уютная. Нам с тобой места хватит. Забудь о том, что произошло, как о страшном сне. Время лечит.
Но я не забыл ничего. В одночасье, потеряв единственного друга детства и женщину, которой доверился всем сердцем, лишился самого себя, каким был всегда. Розовые очки слетели, и гнилая реальность наложила сургучную печать на мою душу. Разочарование по своему масштабу было гигантским. В тот час я дал себе слово:
«Никогда не расплачиваться душой!».
Билл меня уговаривал, успокаивал, как мог. Мой юношеский максимализм, чистая незапятнанная душа не смогли пережить то, что случилось. Я воспринял всё, как личную трагедию и драму и в ту же ночь занемог.
Мой сокурсник пригласил ко мне доктора. Тот, осмотрев меня, подытожил наедине с Биллом:
– Сожалею, ваш друг пережил сильное потрясение. Назначу ему микстуру с успокоительным составом из трав. Давайте по двадцать пять капель с небольшим количеством воды три раза в день. И очень рекомендую сменить обстановку. Здесь сэру Энтони Хармсворду оставаться нельзя. Любой нюанс может вскрыть рану. Душе его требуется покой и отдых, чтобы лекарство подействовало. Хотите совет?
– Буду рад получить из ваших рук.
– Обратитесь к родителям господина Энтони. Уверен, они примут правильное решение.
– Спасибо, доктор. Подумаю, как помочь ему.
– Скорейшего выздоровления сэру Хармсворду, – сказал доктор.
– Благодарю вас. Возьмите, – сокурсник потянул конверт.
– Покорно благодарю. Моё почтение, – сказал доктор и уехал.
Билл Эверсет в тот день в своём послании рассказал моему отцу о случившемся. Не стал перегружать письмо подробностями, только голые факты изложил. И его светлость, не раздумывая, приехал за мной и увёз домой в Данвергейм. Сокурсник также вкратце поведал отцу, как доктор охарактеризовал мою болезнь и что рекомендовал.
Позднее, в приватном разговоре с отцом, я сам поделился с ним драматическими событиями.
Миновало пятнадцати лет, и совершенно определённо могу сказать – моим родителям понадобилось немало времени и ангельского терпения, чтобы вернуть меня к жизни. Надо отдать им должное, никогда ни о чём меня не расспрашивали, не желая бередить и без того кровоточившие раны, и не упрекали ни в чём. Отец сделал всё, чтобы перевести меня в лондонский университет, в котором через три года я благополучно завершил учёбу и приступил к практике.
Брендон в наши края не вернулся.
Так, со временем, рана на сердце затянулась, зарубцевалась, но поверх неё образовался толстый многослойный непробиваемый рубец. С тех пор я жил отшельником, кроме дел и родителей, в моей жизни не было ничего. Серые будни стали привычными, и я смирился со своей участью.
– Понимаю, сэр Энтони, вам нелегко пришлось. Сочувствую искренне всей душой. Юношеские потери… это больно.
А мне зачем вы всё это рассказываете? – осмелилась спросить.
– Как зачем? Вы не поняли?
– Нет.
И среди терновника растут розы
Признание
– Слушайте, Розабель. В последнее время какое-то маетное состояние выбивало меня из строя. Места себе не находил. Никак не мог найти причину и происхождение тревоги, заполонившей душу.
Энтони подошёл ко мне близко.
– Пойдёмте, прогуляемся, на воздухе легче говорить о серьёзном. Благо у вас так замечательно, всё располагает к общению.
– Можно и погулять. Агата, принеси мою накидку, – обратилась к служанке.
– Сию минуту, госпожа.
Я оделась, и мы вышли. Вечер выдался чудесный, хорошо было в нашем саду.
– Скажите, вы помните тот день, когда в лесу Мариэл понеслась вспять и выбросила вас из седла? – спросил сэр Энтони.
– Как же мне не помнить? Событие неординарное.
– Да будет вам известно, милая Розабель, в тот день я не собирался ехать в Данвергейм. И накануне не планировал.
Я удивлённо взглянула на него.
– Так сложилось, что вечером допоздна засиделся. Дел было много. А когда усталость сморила меня, прилёг и не заметил, как уснул. И что вы думаете, пришла ко мне во сне славная старушечка, такая ладная и очень добрая. В голубом платье, её шелковистые седые волосы прикрывал чепец.
«Боже мой, это же тётушка Бриар», – пронеслось у меня в голове.
А Энтони продолжал.
– Она мне сказала, что предстоит дорога домой, причина прояснится позже. Но откладывать нельзя. Проснувшись утром, не мог объяснить стеснения в груди и какое-то странное чувство, словно кто-то звал меня. Подумалось, а вдруг что-то роковое с моими близкими? Не стал откладывать, собрался и отправился в родовое гнездо. Проезжая лесом, увидел, как на моих глазах Мариэл сбросила вас с седла. Что-то в моей душе дрогнуло и застонало. Мне некогда было размышлять, бросился на помощь. Когда заглянул в ваши глаза, Розабель, утонул в них, и сердце сильно заколотилось.
С тех давних пор как вкусил горькое разочарование, на женщин внимания не обращал. Они не вызывали во мне никакого отклика, словно что-то оборвалось внутри меня, главная струна ослабла и провисла. Полное безразличие. Родители любыми путями: уговорами, личным примером, с помощью родственников, друзей – заставляли появляться в свете. Приходилось сопровождать их на приёмы, балы, званые обеды по любому поводу. Отец с матушкой пребывали в надежде, что я увлекусь кем-нибудь. Наивные. Но этого не происходило. Моя мёртвая каменная душа под весом надгробья-безразличия не отзывалась, а ледяное сердце молчало, всё во мне погрузилось во мрак, не реагируя и не подавая никаких признаков. Так я и жил долгие годы.
Но в тот день в лесу мне стоило лишь заглянуть в ваши глаза, и я увидел в них мечту свою. Вы знаете, что это такое?! Я ведь в юности был романтиком. Это правда. Вы улыбнулись. Да-да, был романтиком…
А вот найти юношескую мечту тогда не суждено было. Видите, как судьба распорядилась.
Взглянув с высоты сегодняшнего опыта, отчётливо понимаю, что в той непростой ситуации всё сложилось правильно для меня. Иначе говоря, идя на поводу мимолётного физического влечения, женился бы на женщине, с которой никогда бы не был счастлив. И тот брак рано или поздно всё равно распался бы. Сердце подсказало, что судьба сберегла меня для встречи с вами.
Вы знаете, я ведь за свои тридцать пять так и не любил ни разу. Не познал этого чувства.
Я слушала сэра Хармсворда предельно внимательно, моя душа откликалась на его слова. Сочувствуя ему, лишний раз убеждалась, что он мне небезразличен.
– Признаюсь вам, Розабель. С тех пор как мы познакомились в лесу, я тихо, незаметно наблюдал за вами.
Его откровенность вызвала во мне бурю эмоций.
– Каким образом?!
– Не пугайтесь. Так, чтобы не нарушить ваше уединение.
Я умею быть тактичным – воспитание.
– Почему же я вас никогда не замечала?
– Старался быть незаметным. Ходил за вами по пятам, но для вас оставался невидимым. Слушал, как вы разговаривали со служанкой. Следил за вами, когда на кухне готовили матушке настои, отвары и блюда. Заглядывал в дверную скважину, когда вы ухаживали за герцогиней в её покоях и разговаривали с ней. Так забавно было оставаться немым свидетелем, присутствовать и становиться третьим, но молчаливым собеседником ваших дружеских бесед и сиюминутных откровений.
– Простите, сэр Энтони, но это же неприлично! – возмутилась я.
– Не отрицаю. Вы правы, но ничего с собою не мог поделать. Мне необходимо было находиться рядом с вами.
Однажды я стоял у окна в своей комнате, а вы на лужайке забавляли детей повара, играя с ними и балуясь. Бегали с ребятишками, веселились и резвились, как дитя малое. На вас было цветастое платье. Пряди волос маленькими завитушками выбились из уложенной причёски, и спадали на шею. Я замлел, у вас такая бархатная кожа, тело девственное, как у ребёнка. Вы – богиня!
Мне безумно захотелось подбежать к вам, подхватить на руки, заключить в объятия и целовать, целовать. Так размечтался, что поймал себя на мысли:
«Со мной ли всё это?! Откуда этот живой, страстный порыв?» Пока я задавал себе вопросы, вы подхватили на руки новорожденного малыша, с которым жена повара вышла на прогулку. Перед моими глазами возникли крохотные розовые пяточки, и тиски сжали моё сердце. Мне стало невыносимо, так больно и горько. Безумно возжелал, чтобы у нас в замке забегали вот такие маленькие ножки. Детские голоса и ребячий смех наполнили бы наш давно уснувший дом. Чувства эти, никогда неизведанные мною, вспыхнули так ярко, зримо, все мысли обратились к вам, и я вознёс свои молитвы к Всевышнему, чтобы посодействовал браку с вами.
Мне нужно сказать вам нечто очень важное. Вы слушаете меня?
– Да, конечно, внимательно слушаю.
– Много лет тому назад отец позвал меня в свой кабинет и сказал:
– Сын, ты единственный наш наследник. Мои предки приготовили для твоей избранницы сюрприз с условием.
– Не верю тебе.
– Твоё дело. Я предупредил.
– Тебя никто не просил и не уполномочивал, понял? Разговаривать не о чём. Прощай.
– Ты куда?
– Домой. Веселись без меня. Настроение пропало.
Когда Брендон вернулся домой, я притворился спящим. Дождался рассвета и ушёл, чтобы его не видеть.
С большим трудом отсидел лекции. В университете друг не появился.
– Ну и чёрт с ним. Надо съездить к Гертруде и поговорить. Если он соврал, чтобы опорочить её, этого так не оставлю.
Измена – это та ипостась, когда человек очень дёшево стоит. Изменяют ведь не только возлюбленным, но и себе.
Душевная рана на всю жизнь
Я летел к ней на высоко поднятых парусах. Мой конь как птица нёсся, загнал я его. Мы достигли заветных ворот. Дворецкий открыл и, впуская меня на территорию, предупредил:
– Госпоже сегодня нездоровится. Вы бы не беспокоили её, сэр. Она со вчерашнего дня у себя в комнате безвыходно.
– Хейл, я по делу, – буркнул на ходу. Влетел в дом, помчался по лестнице к ней. Сердце рвалось из груди.
«Почему я так встревожен? Что ожидает меня за той дверью?!».
Поднялся на этаж и прямиком к её апартаментам. Миссис Спенсер не всегда находилась в одной и той же комнате. Для особых гостей у неё были отведены отдельные апартаменты.
Я почти пришёл, откуда ни возьмись, служанка преградила мне дорогу.
– Простите, господин Хармсворд, госпожа сегодня не принимает. К ней нельзя.
– Что вдруг?!
Служанка, всегда приветливая и внимательная, смотрела на меня, как на постороннего человека, нагло ворвавшегося в дом дамы высшего света. Я пришёл в ярость.
– Поди прочь, – отодвинул её, как ненужную вещь. – Дай мне пройти.
Мои нервы сдали, я ворвался в апартаменты Гертруды, минуя тамбур, силой рванул дверь на себя и чуть было не свалился без сознания от того, что увидел. Мой лучший, самый близкий друг в неглиже заключил Гертруду в объятиях. Я застал их в интересной позе. Стоял, как вкопанный, и онемевший, не мог сдвинуться с места. Это был шок…
«Предатель! – вопило и стучало в моей голове. – Вот в чём дело…» – В сердцах полоснул хлыстом обоих. И как эхо раздался её возглас. Я выскочил из комнаты, не оборачиваясь.
Спускаясь по лестнице, услышал:
– Энтони, постой! – она накинула пеньюар и выскочила за мной.
Я бежал со всех ног.
– Постой, глупыш, слышишь?!
– Нам не о чем с вами разговаривать. Вы падшая женщина!
– Я любила и люблю только одного тебя. Это правда. Но ты же не останешься со мной, я это знаю. Закончится учёба, вернёшься в родовое гнездо. Ты ещё совсем мальчик. Тебе нужна матушка. А я панически боюсь одиночества. Брендон согласился остаться со мной до конца и служить мне.
– Вы зря утруждаете себе объяснениями, мадам. Все эти сказки расскажите кому-нибудь другому, только не мне. А вдруг поверят. Я – нет!
Вы – развратная, падшая женщина! И другого имени вам нет. Зачем вы ворвались в мою жизнь?! Зачем нарушили мой покой?! Вам понадобилась новая жертва?! Любуйтесь и радуйтесь, перед вами опустившийся, сошедший с рельс герцогский сынок. И кому поверил?! – я вернулся, подошёл к ней и с размаха залепил ей пощёчину. – Как у меня поднялась рука на женщину?! Не знаю.
– И кому поверил? Шлюха… – отчаяние голосило во мне во весь голос. Надрывный крик вырвался из моей души:
– Мне больше не о чем с вами разговаривать, пойдите прочь с глаз моих, не желаю вас видеть, – я обжёг её взглядом, полным ненависти, презрения и отвращения. – Вашему новому любовнику передайте, чтобы не смел ко мне приближаться на пушечный выстрел, не то убью!!! Мне терять нечего.
Госпожа Спенсер выглядела потерянной, осиротевшей и очень несчастной, в глазах застыла горечь утраты, лицо окутало страдание. Это был крах всей её жизни.
– Тони, мальчик мой, прости… – Я так бежал по ступенькам вниз, будто за мной гнались.
«Хотела отлучить его сейчас, чтобы потом не так больно было. А наказала себя. Так мне и надо. Он единственный был со мной искренним. Отныне одиночество будет преследовать меня повсюду. Заодно и позор. Он никогда не простит мне. Глупая женщина, что я наделала…» – Гертруда рыдала, за спиной стоял Брендон и молчал. Он понял, что сыграл против самого себя.
Я выбежал на улицу, достиг ворот, дворецкий уже ждал меня, искусно пряча глаза. Он – пожилой человек – понимал, что нехорошо, непорядочно поступил со мной. Мог откровенно сказать правду, как мужчине, или мягко предупредить, я бы воспринял иначе. Вряд ли сумел бы понять поступок женщины, но в дом не вошёл бы.
Вечный страх потерять место – психология слуги.
Я навсегда покидал сей островок моего глубочайшего разочарования. В венах закипала кровь и била в виски. Оскорблённый и униженный, в тот день я утратил веру в любовь. Именно тогда женщины перестали для меня существовать. Я их больше не замечал. В тот миг я превратился в древнего подозрительного старца с внешностью юноши. Мне всё опротивело. Пережить потрясение такого масштаба оказалось мне не по силам. Не успев перешагнуть порог квартиры, я впопыхах забрал свои вещи и переехал к сокурснику на квартиру. К тому самому, с которым мы подружились в университете. Звали его Билл Эверсет.
– Впустишь к себе? – спросил его, после того как вкратце изложил суть случившегося.
– Почему ты спрашиваешь? Я давно хотел предложить тебе переехать ко мне. Брендон с первого дня не вызывал у меня симпатии. Шалопай он, разгильдяй и гуляка, а теперь вдобавок и предатель. Отпетый человек. На таких, как он, в наших кругах крест ставят. И на порог приличного дома не впускают. А ты его превозносил. Подобных людей не уважаю, близко не схожусь и, тем более, не дружу. Они в самый неожиданный момент способны предать.
– Как же я всего этого раньше не замечал? Словно глаза залепили воском.
– Детские воспоминания тебя подвели, они превалировали над реальностью, и ты, кроме этого ничего другого не хотел видеть. Проходи, устраивайся и живи. Здесь две комнаты, есть, где разместиться. Квартира небольшая, но уютная. Нам с тобой места хватит. Забудь о том, что произошло, как о страшном сне. Время лечит.
Но я не забыл ничего. В одночасье, потеряв единственного друга детства и женщину, которой доверился всем сердцем, лишился самого себя, каким был всегда. Розовые очки слетели, и гнилая реальность наложила сургучную печать на мою душу. Разочарование по своему масштабу было гигантским. В тот час я дал себе слово:
«Никогда не расплачиваться душой!».
Билл меня уговаривал, успокаивал, как мог. Мой юношеский максимализм, чистая незапятнанная душа не смогли пережить то, что случилось. Я воспринял всё, как личную трагедию и драму и в ту же ночь занемог.
Мой сокурсник пригласил ко мне доктора. Тот, осмотрев меня, подытожил наедине с Биллом:
– Сожалею, ваш друг пережил сильное потрясение. Назначу ему микстуру с успокоительным составом из трав. Давайте по двадцать пять капель с небольшим количеством воды три раза в день. И очень рекомендую сменить обстановку. Здесь сэру Энтони Хармсворду оставаться нельзя. Любой нюанс может вскрыть рану. Душе его требуется покой и отдых, чтобы лекарство подействовало. Хотите совет?
– Буду рад получить из ваших рук.
– Обратитесь к родителям господина Энтони. Уверен, они примут правильное решение.
– Спасибо, доктор. Подумаю, как помочь ему.
– Скорейшего выздоровления сэру Хармсворду, – сказал доктор.
– Благодарю вас. Возьмите, – сокурсник потянул конверт.
– Покорно благодарю. Моё почтение, – сказал доктор и уехал.
Билл Эверсет в тот день в своём послании рассказал моему отцу о случившемся. Не стал перегружать письмо подробностями, только голые факты изложил. И его светлость, не раздумывая, приехал за мной и увёз домой в Данвергейм. Сокурсник также вкратце поведал отцу, как доктор охарактеризовал мою болезнь и что рекомендовал.
Позднее, в приватном разговоре с отцом, я сам поделился с ним драматическими событиями.
Миновало пятнадцати лет, и совершенно определённо могу сказать – моим родителям понадобилось немало времени и ангельского терпения, чтобы вернуть меня к жизни. Надо отдать им должное, никогда ни о чём меня не расспрашивали, не желая бередить и без того кровоточившие раны, и не упрекали ни в чём. Отец сделал всё, чтобы перевести меня в лондонский университет, в котором через три года я благополучно завершил учёбу и приступил к практике.
Брендон в наши края не вернулся.
Так, со временем, рана на сердце затянулась, зарубцевалась, но поверх неё образовался толстый многослойный непробиваемый рубец. С тех пор я жил отшельником, кроме дел и родителей, в моей жизни не было ничего. Серые будни стали привычными, и я смирился со своей участью.
– Понимаю, сэр Энтони, вам нелегко пришлось. Сочувствую искренне всей душой. Юношеские потери… это больно.
А мне зачем вы всё это рассказываете? – осмелилась спросить.
– Как зачем? Вы не поняли?
– Нет.
И среди терновника растут розы
Признание
– Слушайте, Розабель. В последнее время какое-то маетное состояние выбивало меня из строя. Места себе не находил. Никак не мог найти причину и происхождение тревоги, заполонившей душу.
Энтони подошёл ко мне близко.
– Пойдёмте, прогуляемся, на воздухе легче говорить о серьёзном. Благо у вас так замечательно, всё располагает к общению.
– Можно и погулять. Агата, принеси мою накидку, – обратилась к служанке.
– Сию минуту, госпожа.
Я оделась, и мы вышли. Вечер выдался чудесный, хорошо было в нашем саду.
– Скажите, вы помните тот день, когда в лесу Мариэл понеслась вспять и выбросила вас из седла? – спросил сэр Энтони.
– Как же мне не помнить? Событие неординарное.
– Да будет вам известно, милая Розабель, в тот день я не собирался ехать в Данвергейм. И накануне не планировал.
Я удивлённо взглянула на него.
– Так сложилось, что вечером допоздна засиделся. Дел было много. А когда усталость сморила меня, прилёг и не заметил, как уснул. И что вы думаете, пришла ко мне во сне славная старушечка, такая ладная и очень добрая. В голубом платье, её шелковистые седые волосы прикрывал чепец.
«Боже мой, это же тётушка Бриар», – пронеслось у меня в голове.
А Энтони продолжал.
– Она мне сказала, что предстоит дорога домой, причина прояснится позже. Но откладывать нельзя. Проснувшись утром, не мог объяснить стеснения в груди и какое-то странное чувство, словно кто-то звал меня. Подумалось, а вдруг что-то роковое с моими близкими? Не стал откладывать, собрался и отправился в родовое гнездо. Проезжая лесом, увидел, как на моих глазах Мариэл сбросила вас с седла. Что-то в моей душе дрогнуло и застонало. Мне некогда было размышлять, бросился на помощь. Когда заглянул в ваши глаза, Розабель, утонул в них, и сердце сильно заколотилось.
С тех давних пор как вкусил горькое разочарование, на женщин внимания не обращал. Они не вызывали во мне никакого отклика, словно что-то оборвалось внутри меня, главная струна ослабла и провисла. Полное безразличие. Родители любыми путями: уговорами, личным примером, с помощью родственников, друзей – заставляли появляться в свете. Приходилось сопровождать их на приёмы, балы, званые обеды по любому поводу. Отец с матушкой пребывали в надежде, что я увлекусь кем-нибудь. Наивные. Но этого не происходило. Моя мёртвая каменная душа под весом надгробья-безразличия не отзывалась, а ледяное сердце молчало, всё во мне погрузилось во мрак, не реагируя и не подавая никаких признаков. Так я и жил долгие годы.
Но в тот день в лесу мне стоило лишь заглянуть в ваши глаза, и я увидел в них мечту свою. Вы знаете, что это такое?! Я ведь в юности был романтиком. Это правда. Вы улыбнулись. Да-да, был романтиком…
А вот найти юношескую мечту тогда не суждено было. Видите, как судьба распорядилась.
Взглянув с высоты сегодняшнего опыта, отчётливо понимаю, что в той непростой ситуации всё сложилось правильно для меня. Иначе говоря, идя на поводу мимолётного физического влечения, женился бы на женщине, с которой никогда бы не был счастлив. И тот брак рано или поздно всё равно распался бы. Сердце подсказало, что судьба сберегла меня для встречи с вами.
Вы знаете, я ведь за свои тридцать пять так и не любил ни разу. Не познал этого чувства.
Я слушала сэра Хармсворда предельно внимательно, моя душа откликалась на его слова. Сочувствуя ему, лишний раз убеждалась, что он мне небезразличен.
– Признаюсь вам, Розабель. С тех пор как мы познакомились в лесу, я тихо, незаметно наблюдал за вами.
Его откровенность вызвала во мне бурю эмоций.
– Каким образом?!
– Не пугайтесь. Так, чтобы не нарушить ваше уединение.
Я умею быть тактичным – воспитание.
– Почему же я вас никогда не замечала?
– Старался быть незаметным. Ходил за вами по пятам, но для вас оставался невидимым. Слушал, как вы разговаривали со служанкой. Следил за вами, когда на кухне готовили матушке настои, отвары и блюда. Заглядывал в дверную скважину, когда вы ухаживали за герцогиней в её покоях и разговаривали с ней. Так забавно было оставаться немым свидетелем, присутствовать и становиться третьим, но молчаливым собеседником ваших дружеских бесед и сиюминутных откровений.
– Простите, сэр Энтони, но это же неприлично! – возмутилась я.
– Не отрицаю. Вы правы, но ничего с собою не мог поделать. Мне необходимо было находиться рядом с вами.
Однажды я стоял у окна в своей комнате, а вы на лужайке забавляли детей повара, играя с ними и балуясь. Бегали с ребятишками, веселились и резвились, как дитя малое. На вас было цветастое платье. Пряди волос маленькими завитушками выбились из уложенной причёски, и спадали на шею. Я замлел, у вас такая бархатная кожа, тело девственное, как у ребёнка. Вы – богиня!
Мне безумно захотелось подбежать к вам, подхватить на руки, заключить в объятия и целовать, целовать. Так размечтался, что поймал себя на мысли:
«Со мной ли всё это?! Откуда этот живой, страстный порыв?» Пока я задавал себе вопросы, вы подхватили на руки новорожденного малыша, с которым жена повара вышла на прогулку. Перед моими глазами возникли крохотные розовые пяточки, и тиски сжали моё сердце. Мне стало невыносимо, так больно и горько. Безумно возжелал, чтобы у нас в замке забегали вот такие маленькие ножки. Детские голоса и ребячий смех наполнили бы наш давно уснувший дом. Чувства эти, никогда неизведанные мною, вспыхнули так ярко, зримо, все мысли обратились к вам, и я вознёс свои молитвы к Всевышнему, чтобы посодействовал браку с вами.
Мне нужно сказать вам нечто очень важное. Вы слушаете меня?
– Да, конечно, внимательно слушаю.
– Много лет тому назад отец позвал меня в свой кабинет и сказал:
– Сын, ты единственный наш наследник. Мои предки приготовили для твоей избранницы сюрприз с условием.
