– Расслабься. Тебя везут в Бутырку. Там всё в порядке.
– В тюрьму? В настоящую?
– Ну, а ты как хотел? Игрушечную что ли?
– Просто я думал СИЗО…
– Не паникуй только. Не ты один такой.
– Просто я в тюрьме не сидел раньше. Боюсь.
– Думаешь, я не боялся? Отвечаю, боялся. А оказалось нечего. Жить можно. Правила там, конечно, свои и их надо выполнять. Но даже с учётом этого не так в тюрьме и страшно, как по телеку показывают.
В связи с тем, что Боря стал реже стоять на дороге, у него появилась возможность днём смотреть телевизор, и он наверняка знал, о чём говорит. Новый арестант оказался интересным собеседником. Звали Колей, по воле ему не приклеилось никакого прозвища, поэтому представлялся исключительно по имени. Его поймали три дня назад на продаже поддельных векселей. Приехал из Череповца, по старым знакомым вышел на людей, которые эти ценные бумаги производят, взял у них чемодан с векселями и отправился на встречу с покупателями. Те встретили его дружелюбно, улыбались, показали деньги – семь миллионов рублей, и обменяли подделку на наличные. В конце встречи, когда, казалось, сделка состоялась, покупатели вместо прощания показали ксивы, и при помощи сотрудников полиции, которые прятались поблизости, отвезли его в отделение, где предъявили записи телефонных разговоров. Оказывается, всё прослушивалось, записывалось и поймать преступников оставалось лишь контрольной закупкой, которую опер-группа и провела.
Боря выслушал его историю с замиранием сердца. Вспомнилось место работы по воле. Ведь Коля продавал поддельные именно сбербанковские векселя. И сразу началась ностальгия по тому, как его натаскивали отличать подделку от оригинала. "Сейчас, – говорил ему старший менеджер, – научились так подделывать, что и не отличишь. Вот тебе специальная ручка, которую наводишь на голограмму, и когда оригинал она горит синим цветом, когда подделка – красным." Все эти воспоминания Боря проглотил в себе и вслух не сказал ничего.
Он решил не рассказывать о своём месте работы Коле. Зато с удовольствием рассказал свою историю об ограблении Макдоналдса. Предложил сигарет Коле, от чего тот не отказался, правда, конвоир в салоне сказал, чтоб в машине не курили. Новоявленный арестант обещал подождать до тюрьмы. Так же помимо своей истории, Боря рассказал некоторые правила быта в тюрьме, чтобы не дай бог Колю никто не прессанул. Сообщил, что надо со всеми здороваться, когда зайдёшь в любую хату, правда желательно не за руку а словами «Всем привет!», что нельзя свою делюгу утаивать, особенно в той части, которая касается подельников. Ведь из-за прослушки телефонных разговоров, теперь рядом с Колей за решёткой откажутся его подельники, и многие будут думать, что он их сдал. А ведь на самом деле это не так. Организация (ОПГ) ходила, что называется "под колпаком", их телефоны давно прослушивались, так что Коля ни при чём тут. Пока Боря рассказывал о тюремном быте, машина подъехала к КПП.
– Старш?е требуют держать руки за спиной, когда ходишь по тюрьме. – Пояснил Боря. – Лучше это требование выполнять, а то браслеты оденут.
– Я видел в фильмах, там тоже руки за спиной держат – Ответил Коля. А Боря подумал, что оказывается телевизор не так далёк от истины, как ему сейчас кажется.
Машина въехала к тюремному подъезду, открылись высоченные ворота, и Боря по привычке приготовился к выходу, не забывая при этом давать пояснений своему собеседнику:
– Сейчас в окошке спросят, ты ответь: подследственный такой-то…
– Фамилия, имя, отчество?
– Да, но сначала "подследственный". Вообщем, послушаешь как я отвечаю. Меня чуть не прессанули в своё время, я ведь до тюрьмы один доехал, а тебе повезло, что есть кому объяснить.
После стандартной процедуры приёма зеков, досмотра, дороги Бори и Коли разошлись. Новоявленного арестанта отвели на сборку, на которой дожидались своего часа новые урки с воли, а Борю – к судовым, которые вернулись с выезда в город. Знакомый голос со спины поприветствовал Борю:
– Какие люди, Брюс! А.У.Е.!!!
– Ого, Патлатый! Здорoво!
Игорь за неделю до Бори выписался из Кошкиного дома, и теперь, так же как и он возвращался из города после ознакомления с делом.
– Ну что, Брюс? Теперь суды начнутся, ты готов?
– А куда деваться? Готов, конечно.
– Вторая стадия пребывания в местах лишения свободы началась. Теперь никаких дорог-шмарог, никакого "Уруру", только с утра на выезд, сухпай, и КамАЗ.
– А я теперь всё равно на дороге не стою. Каро меня поставил касатки писать.
– Хм, странно. Но, тем не менее, тоже ничего. Я вот тоже касатки всем пишу, причём с самого начала своего пребывания здесь. Зато преимущества есть. Ты можешь зажать уголовный кодекс и никому не давать. Можешь потребовать, чтобы тебе купили отдельный, твой личный, последнюю редакцию, и никто не в праве тебе отказать, ты ведь им касатки составляешь. Когда последний раз кому-то писал?
– В субботу. Первый и последний.
– И так, даже если хата заполнена до отказа, всё равно раз в неделю, не чаще, писать будешь.
– Я, наверное, чаще – у меня полно нерусских в хате.
– А у меня почти все русские, и толку? Всё равно я за всех пишу. Это роли не играет. А для нерусских даже лучше. Всё равно не понимают, что ты написал – им всё, что ты накалякаешь покажется "Вах, тэбэ пара адвакатама станавитса". Они читают и восхищаются, а потом ты перечитываешь и не понимаешь, чему они рады. Наоборот, тебе проще будет. А поскольку ты теперь судовой, тебе ещё и полезно за других касатки писать, лучше будет речь в суде поставлена.
Разговор с Игорем окончательно приободрил Борю. Да и сам он уже не паниковал, что заехал к соседям, вместо своей хаты, и был готов уехать побыстрее на этап. Интересно, куда его пошлют. Вспомнился собеседник по газели, и разговор с Патлатым перешёл в другое русло:
– Со мной на машине вольный один ехал. Переживаю я, как выживет он в тюрьме.
– А что так? – Поинтересовался Игорь.
– У него сто восемьдесят шестая. Организация под колпаком ходила, его пригласили, чтобы поддельный вексель сбыл. А клиенты мусорами оказались…
– Подстава? Да, они любят так делать…
– Предъявили ему всю прослушку, все разговоры. Я так понял, что сейчас не только его, но и подельников закроют, а у него спросят в тюрьме за то, что он их сдал.
– Да, не весело. Ну, если грамотно всё объяснит, то никто ему ничего не скажет. У нас тут знаешь, сколько таких, кто сам себя грызёт за то, что подельников сдал? А подельники в ответ: "Да ничего, с кем не бывает". Ситуации разные. Не всегда события проходят под одну гребёнку.
Тормоза открылись, старшой стал зачитывать фамилии среди которых была и Борина. Он попрощался с Игорем и вышел на продол. По дороге он обдумывал своё уголовное дело. Может, зря всё-таки вину не признал? Может быть, стоило взять особый порядок? И адвокат даже об этом ему сказал. А как ещё выкручиваются люди, если не признаются в содеянном? Эти мысли сократили Боре дорогу до хаты. Когда дверь со знакомым номером "девять-девять" открылась, Боря повесил куртку на гвоздь, стал переобуваться, случайно наступил в сланцах на ковёр, за что услышал из киргизской семейки:
– Эй, шайтан, куда наступаещь? Не видищь, чтё ли – ето коврик для намаза.
Вот здесь Каро и проявил свои навыки смотрящего по устранению конфликтов:
– Успокойся, Киялбек! Ты не видишь, что ли, он христианин, откуда ему знать про ваш намаз? Сколько раз я тебе говорил молиться у себя в проходняке и не класть свой ковёр посреди хаты. У нас не мусульманская хата, а интернациональная. Даже мы – армяне, сидящие здесь, – исповедуем христианство.
Киргиз попробовал что-то возразить смотрящему, но тот самый звериный сверлящий взгляд Карапета его усмирил, заставив убрать ковер с прохода. После этого Каро обратился к Боре:
– Брюс, а ты не связывайся с мусульманами. Про коврик, я надеюсь, ты запомнил, постарайся и телевизор приглушать во время их молитвы. Их здесь всё-таки больше, и слишком зажать их не получится. Пускай читают свой намаз, мы им на пасху такое устроим, что возразить не смогут.
Боря прошёл к своему проходняку, заверив смотрящего, что всё прекрасно понял. Хотя сведение о том, что армяне – христиане, для него было новостью. Раньше думал, что на Кавказе все исповедуют ислам. Об этом и сказал Немцу.
– Нет, не все! – заверил его, знающий жизнь семейник. – Грузины, осетины крест носят и в Православный Храм ходят. Тебе, кстати, тоже советую. Живописец говорил, что ты отказываешься.
– Ну, я атеист просто. – Поспешил ответить Боря. – Хоть и крещёный, но не верю в Бога, и никто пока меня не убедил…
– Давай я попробую. – Предложил Немец. – Если ты с другими христианами будешь ходить в храм, то, во-первых: повидаешься со всеми своими знакомыми по тюрьме, во-вторых: объединишься со всеми нами и сможешь опираться на христиан, когда тебе будут что-либо предъявлять мусульмане, и в-третьих: даже мусульмане уважают чувства верующих. Они разделяют наши трапезы по поводу православных праздников, а у них самих есть обычаи угощать всех во время их торжеств.
После того, как религиозный конфликт был улажен, Каро подозвал Брюса к себе и сказал ему:
– Ты сейчас ездил дело закрывать?
– Да.
– Пока судовой проходняк весь занят, но подожди Далгата – у него касатка скоро, и он переедет к этапникам. Когда суд, тебе не сказали?
– На днях должен объебон прийти. – Такое слово для Бори уже было не новым. Он слышал как другие зеки называют обвинительное заключение, а теперь решил, что стоит и самому употребить данное сокращение.
– А ну жди. Мне кажется, в конце марта у тебя предвариловка будет. Пока отдыхай в русской семье.
До самих выходных Борю никто не трогал. Только в пятницу, перед баней, подошли несколько кавказцев, попросили написать заявление в спортзал. Оплату за пятерых производил азербайджанец Закир.
– Рекомендую себя ещё записать. – Сказал Немец – Полезно будет сходить, развеяться.
Боря поначалу не хотел, однако устоять не смог. Особенно, когда Закир сказал: "Нэ надо дэнги! У мэне хватыт и на тэбе тожи". Закир особенно ценил умение писать по-русски, поскольку сам письменным русским не владел. Именно поэтому в благодарность Боре решил оплатить его поход в спортзал.
На следующий день после бани, Карапет подошёл к Немцу с вопросом:
– По братски, завари коня на всю хату. – И протянул ему собственную стограммовую банку растворимого кофе.
– Что, Каро, настал день за здравие? – Догадался Немец.
О воровской традиции два раза в месяц пить конь, Боря знал лишь понаслышке. В девять-восемь он был дорожником, а дорожники спят в светлое время суток. Поэтому ни день за здравие, ни день за упокой, не застал. В КД же такие дни не проводились. В отличие от Бура, у Каро в хате был не только кипятильник, но и небольшая электрическая плитка, а также кастрюля, чтобы вскипятить много воды, как раз столько, сколько требовалось для коня на всю хату. В девять-восемь процесс заварки этого мерзкого напитка проходил с помощью двухлитровой кружки, которую условно все называли чифирбак.
Немец сделал всё по науке. Сначала вскипятил воду, потом засыпал две пачки чая (на одну кастрюлю), накрыл крышкой и дал настояться. Когда же появился характерный запах чифира, Немец взял сетку и попросил Борю её подержать над другой свободной тарой. Процедив чифир, сетку с нифелями выкинули в мусорное ведро. У Немца таких сеток было много, хоть каждый день заваривай. Далее вся банка кофе была высыпана в кастрюлю с чифиром, и ещё туда добавили две банки сгущёнки, которыми любезно поделились грузины. И вот, когда напиток был готов, Каро взял первую кружку и дождался всеобщего молчания, чтобы произнести речь. Собрались все, кроме Кости-дорожника, он распитие пропускал из-за священного сна арестанта.
– Братцы, прошу меня послушать сейчас. – Начал смотрящий. – По традиции, мы пьём конь в середине месяца. Мы вспоминаем сейчас тех людей, которые живы ещё до сих пор, но, к сожалению, по разным причинам сейчас не с нами. Далеко отсюда. Я пью этот кругаль за здоровье этих людей. И пусть каждый, у кого есть на воле такой человек, которому хочется пожелать здравия, расскажет о нём. Начну с себя. У меня на свободе остался брат, Айк, который, когда узнал, что я опять в тюрьме, начал наводить суету, чтобы меня здесь как-то греть. У него дела преуспевают, два ресторана, бизнес налажен, с деньгами нет проблем. Но я хочу, чтоб все знали. Всё что есть в этой хате – этот холодильник, электрическая плитка, обои в моём проходняке, – всё это за его счёт. Его грев мне позволяет также вместо баланды питаться нормальной пищей из ресторана. Здоровья Айку.
Он осушил кругаль и отдал его Немцу, тот наполнил и передал следующему арестанту. По кругу, каждый зек вспоминал каких-либо людей. Когда же настала Борина очередь, Карапет спросил его:
– Ну а ты, Брюс, есть ли на воле такой человек, которому ты бы сейчас хотел пожелать здоровья?
– Я вспоминаю самое начало своего уголовного дела, – начал Боря, который потихоньку начал привыкать к юридическому языку, поскольку писал всей хате касатки. – И первый, кто приходит на ум, это человек, из-за которого я оказался здесь. Я несколько неправильно поступил по отношению к нему. Изложенная мной версия не перекидывала вину на него, но могла бы вызвать по отношению к нему серьёзные подозрения. Хорошо, что следак мне не поверил, я это только сейчас понял. Здоровья Лёхе!
Боря осушил свой кругаль, после чего распивать коня и вспоминать живых людей, стали остальные зеки. Даже Немец, который все дела всегда проворачивал один, нашёл о ком вспомнить и пожелать здоровья. Когда каждый выпил по кружке этой крепкой смеси, в кастрюле осталось ещё много и хватило бы на каждого. Тогда смотрящий спросил:
– А, может, кто-нибудь вспомнит людей, сидящих в этой тюрьме, и которые по разным причинам её покинули. Кого-нибудь, кто на этап уехал, или в другую хату, другую тюрьму переехал, или на волю вышел. Есть такие?
– Кастет, – вспомнил Боря человека, который сидел в девять-девять, и с которым он некогда общался.
– Красавчик, Брюс! – отреагировал Каро. – Вспомнил человека, который сидел в нашей хате. Три недели назад Кастет уехал на этап, и до сих пор не шумел оттуда. Где он, что с ним, пока неизвестно. Возможно он сейчас в столыпинском вагоне или в каком-нибудь Централе на пересылке, никакой малявы не приходило за него. В любом случае, здоровья Кастету, надеюсь фарт не покинет его. Он был цирюльником в нашей хате, и после его отъезда нас неплохо подстригает Шакир из "афганской" семьи.
Странные названия наций, принятых как в армейке, так и в тюрьме не могли не удивлять Борю. Афганцами называли азербайджанцев, хотя сокращение "азер" звучит куда логичнее, а чехами – чеченцев, но и здесь слово "чечен" более актуально. Хотя шанс встретить настоящего афганца или чеха в московской тюрьме минимален, поэтому сойдут за них азеры и чечены соответственно. Остальные зеки просто пили конь, и наобум вспоминали, причём не только тех, кто сидел в девять-девять но и других зеков с продола. Например, Немец неожиданно для всех вспомнил бывшего Бориного семейника Живописца, который давно обжился на Водном Стадионе, и даже шумел оттуда. Хором пожелали здоровья ему, и на этом конь закончился.
– В тюрьму? В настоящую?
– Ну, а ты как хотел? Игрушечную что ли?
– Просто я думал СИЗО…
– Не паникуй только. Не ты один такой.
– Просто я в тюрьме не сидел раньше. Боюсь.
– Думаешь, я не боялся? Отвечаю, боялся. А оказалось нечего. Жить можно. Правила там, конечно, свои и их надо выполнять. Но даже с учётом этого не так в тюрьме и страшно, как по телеку показывают.
В связи с тем, что Боря стал реже стоять на дороге, у него появилась возможность днём смотреть телевизор, и он наверняка знал, о чём говорит. Новый арестант оказался интересным собеседником. Звали Колей, по воле ему не приклеилось никакого прозвища, поэтому представлялся исключительно по имени. Его поймали три дня назад на продаже поддельных векселей. Приехал из Череповца, по старым знакомым вышел на людей, которые эти ценные бумаги производят, взял у них чемодан с векселями и отправился на встречу с покупателями. Те встретили его дружелюбно, улыбались, показали деньги – семь миллионов рублей, и обменяли подделку на наличные. В конце встречи, когда, казалось, сделка состоялась, покупатели вместо прощания показали ксивы, и при помощи сотрудников полиции, которые прятались поблизости, отвезли его в отделение, где предъявили записи телефонных разговоров. Оказывается, всё прослушивалось, записывалось и поймать преступников оставалось лишь контрольной закупкой, которую опер-группа и провела.
Боря выслушал его историю с замиранием сердца. Вспомнилось место работы по воле. Ведь Коля продавал поддельные именно сбербанковские векселя. И сразу началась ностальгия по тому, как его натаскивали отличать подделку от оригинала. "Сейчас, – говорил ему старший менеджер, – научились так подделывать, что и не отличишь. Вот тебе специальная ручка, которую наводишь на голограмму, и когда оригинал она горит синим цветом, когда подделка – красным." Все эти воспоминания Боря проглотил в себе и вслух не сказал ничего.
Он решил не рассказывать о своём месте работы Коле. Зато с удовольствием рассказал свою историю об ограблении Макдоналдса. Предложил сигарет Коле, от чего тот не отказался, правда, конвоир в салоне сказал, чтоб в машине не курили. Новоявленный арестант обещал подождать до тюрьмы. Так же помимо своей истории, Боря рассказал некоторые правила быта в тюрьме, чтобы не дай бог Колю никто не прессанул. Сообщил, что надо со всеми здороваться, когда зайдёшь в любую хату, правда желательно не за руку а словами «Всем привет!», что нельзя свою делюгу утаивать, особенно в той части, которая касается подельников. Ведь из-за прослушки телефонных разговоров, теперь рядом с Колей за решёткой откажутся его подельники, и многие будут думать, что он их сдал. А ведь на самом деле это не так. Организация (ОПГ) ходила, что называется "под колпаком", их телефоны давно прослушивались, так что Коля ни при чём тут. Пока Боря рассказывал о тюремном быте, машина подъехала к КПП.
– Старш?е требуют держать руки за спиной, когда ходишь по тюрьме. – Пояснил Боря. – Лучше это требование выполнять, а то браслеты оденут.
– Я видел в фильмах, там тоже руки за спиной держат – Ответил Коля. А Боря подумал, что оказывается телевизор не так далёк от истины, как ему сейчас кажется.
Машина въехала к тюремному подъезду, открылись высоченные ворота, и Боря по привычке приготовился к выходу, не забывая при этом давать пояснений своему собеседнику:
– Сейчас в окошке спросят, ты ответь: подследственный такой-то…
– Фамилия, имя, отчество?
– Да, но сначала "подследственный". Вообщем, послушаешь как я отвечаю. Меня чуть не прессанули в своё время, я ведь до тюрьмы один доехал, а тебе повезло, что есть кому объяснить.
После стандартной процедуры приёма зеков, досмотра, дороги Бори и Коли разошлись. Новоявленного арестанта отвели на сборку, на которой дожидались своего часа новые урки с воли, а Борю – к судовым, которые вернулись с выезда в город. Знакомый голос со спины поприветствовал Борю:
– Какие люди, Брюс! А.У.Е.!!!
– Ого, Патлатый! Здорoво!
Игорь за неделю до Бори выписался из Кошкиного дома, и теперь, так же как и он возвращался из города после ознакомления с делом.
– Ну что, Брюс? Теперь суды начнутся, ты готов?
– А куда деваться? Готов, конечно.
– Вторая стадия пребывания в местах лишения свободы началась. Теперь никаких дорог-шмарог, никакого "Уруру", только с утра на выезд, сухпай, и КамАЗ.
– А я теперь всё равно на дороге не стою. Каро меня поставил касатки писать.
– Хм, странно. Но, тем не менее, тоже ничего. Я вот тоже касатки всем пишу, причём с самого начала своего пребывания здесь. Зато преимущества есть. Ты можешь зажать уголовный кодекс и никому не давать. Можешь потребовать, чтобы тебе купили отдельный, твой личный, последнюю редакцию, и никто не в праве тебе отказать, ты ведь им касатки составляешь. Когда последний раз кому-то писал?
– В субботу. Первый и последний.
– И так, даже если хата заполнена до отказа, всё равно раз в неделю, не чаще, писать будешь.
– Я, наверное, чаще – у меня полно нерусских в хате.
– А у меня почти все русские, и толку? Всё равно я за всех пишу. Это роли не играет. А для нерусских даже лучше. Всё равно не понимают, что ты написал – им всё, что ты накалякаешь покажется "Вах, тэбэ пара адвакатама станавитса". Они читают и восхищаются, а потом ты перечитываешь и не понимаешь, чему они рады. Наоборот, тебе проще будет. А поскольку ты теперь судовой, тебе ещё и полезно за других касатки писать, лучше будет речь в суде поставлена.
Разговор с Игорем окончательно приободрил Борю. Да и сам он уже не паниковал, что заехал к соседям, вместо своей хаты, и был готов уехать побыстрее на этап. Интересно, куда его пошлют. Вспомнился собеседник по газели, и разговор с Патлатым перешёл в другое русло:
– Со мной на машине вольный один ехал. Переживаю я, как выживет он в тюрьме.
– А что так? – Поинтересовался Игорь.
– У него сто восемьдесят шестая. Организация под колпаком ходила, его пригласили, чтобы поддельный вексель сбыл. А клиенты мусорами оказались…
– Подстава? Да, они любят так делать…
– Предъявили ему всю прослушку, все разговоры. Я так понял, что сейчас не только его, но и подельников закроют, а у него спросят в тюрьме за то, что он их сдал.
– Да, не весело. Ну, если грамотно всё объяснит, то никто ему ничего не скажет. У нас тут знаешь, сколько таких, кто сам себя грызёт за то, что подельников сдал? А подельники в ответ: "Да ничего, с кем не бывает". Ситуации разные. Не всегда события проходят под одну гребёнку.
Тормоза открылись, старшой стал зачитывать фамилии среди которых была и Борина. Он попрощался с Игорем и вышел на продол. По дороге он обдумывал своё уголовное дело. Может, зря всё-таки вину не признал? Может быть, стоило взять особый порядок? И адвокат даже об этом ему сказал. А как ещё выкручиваются люди, если не признаются в содеянном? Эти мысли сократили Боре дорогу до хаты. Когда дверь со знакомым номером "девять-девять" открылась, Боря повесил куртку на гвоздь, стал переобуваться, случайно наступил в сланцах на ковёр, за что услышал из киргизской семейки:
– Эй, шайтан, куда наступаещь? Не видищь, чтё ли – ето коврик для намаза.
Вот здесь Каро и проявил свои навыки смотрящего по устранению конфликтов:
– Успокойся, Киялбек! Ты не видишь, что ли, он христианин, откуда ему знать про ваш намаз? Сколько раз я тебе говорил молиться у себя в проходняке и не класть свой ковёр посреди хаты. У нас не мусульманская хата, а интернациональная. Даже мы – армяне, сидящие здесь, – исповедуем христианство.
Киргиз попробовал что-то возразить смотрящему, но тот самый звериный сверлящий взгляд Карапета его усмирил, заставив убрать ковер с прохода. После этого Каро обратился к Боре:
– Брюс, а ты не связывайся с мусульманами. Про коврик, я надеюсь, ты запомнил, постарайся и телевизор приглушать во время их молитвы. Их здесь всё-таки больше, и слишком зажать их не получится. Пускай читают свой намаз, мы им на пасху такое устроим, что возразить не смогут.
Боря прошёл к своему проходняку, заверив смотрящего, что всё прекрасно понял. Хотя сведение о том, что армяне – христиане, для него было новостью. Раньше думал, что на Кавказе все исповедуют ислам. Об этом и сказал Немцу.
– Нет, не все! – заверил его, знающий жизнь семейник. – Грузины, осетины крест носят и в Православный Храм ходят. Тебе, кстати, тоже советую. Живописец говорил, что ты отказываешься.
– Ну, я атеист просто. – Поспешил ответить Боря. – Хоть и крещёный, но не верю в Бога, и никто пока меня не убедил…
– Давай я попробую. – Предложил Немец. – Если ты с другими христианами будешь ходить в храм, то, во-первых: повидаешься со всеми своими знакомыми по тюрьме, во-вторых: объединишься со всеми нами и сможешь опираться на христиан, когда тебе будут что-либо предъявлять мусульмане, и в-третьих: даже мусульмане уважают чувства верующих. Они разделяют наши трапезы по поводу православных праздников, а у них самих есть обычаи угощать всех во время их торжеств.
После того, как религиозный конфликт был улажен, Каро подозвал Брюса к себе и сказал ему:
– Ты сейчас ездил дело закрывать?
– Да.
– Пока судовой проходняк весь занят, но подожди Далгата – у него касатка скоро, и он переедет к этапникам. Когда суд, тебе не сказали?
– На днях должен объебон прийти. – Такое слово для Бори уже было не новым. Он слышал как другие зеки называют обвинительное заключение, а теперь решил, что стоит и самому употребить данное сокращение.
– А ну жди. Мне кажется, в конце марта у тебя предвариловка будет. Пока отдыхай в русской семье.
До самих выходных Борю никто не трогал. Только в пятницу, перед баней, подошли несколько кавказцев, попросили написать заявление в спортзал. Оплату за пятерых производил азербайджанец Закир.
– Рекомендую себя ещё записать. – Сказал Немец – Полезно будет сходить, развеяться.
Боря поначалу не хотел, однако устоять не смог. Особенно, когда Закир сказал: "Нэ надо дэнги! У мэне хватыт и на тэбе тожи". Закир особенно ценил умение писать по-русски, поскольку сам письменным русским не владел. Именно поэтому в благодарность Боре решил оплатить его поход в спортзал.
На следующий день после бани, Карапет подошёл к Немцу с вопросом:
– По братски, завари коня на всю хату. – И протянул ему собственную стограммовую банку растворимого кофе.
– Что, Каро, настал день за здравие? – Догадался Немец.
О воровской традиции два раза в месяц пить конь, Боря знал лишь понаслышке. В девять-восемь он был дорожником, а дорожники спят в светлое время суток. Поэтому ни день за здравие, ни день за упокой, не застал. В КД же такие дни не проводились. В отличие от Бура, у Каро в хате был не только кипятильник, но и небольшая электрическая плитка, а также кастрюля, чтобы вскипятить много воды, как раз столько, сколько требовалось для коня на всю хату. В девять-восемь процесс заварки этого мерзкого напитка проходил с помощью двухлитровой кружки, которую условно все называли чифирбак.
Немец сделал всё по науке. Сначала вскипятил воду, потом засыпал две пачки чая (на одну кастрюлю), накрыл крышкой и дал настояться. Когда же появился характерный запах чифира, Немец взял сетку и попросил Борю её подержать над другой свободной тарой. Процедив чифир, сетку с нифелями выкинули в мусорное ведро. У Немца таких сеток было много, хоть каждый день заваривай. Далее вся банка кофе была высыпана в кастрюлю с чифиром, и ещё туда добавили две банки сгущёнки, которыми любезно поделились грузины. И вот, когда напиток был готов, Каро взял первую кружку и дождался всеобщего молчания, чтобы произнести речь. Собрались все, кроме Кости-дорожника, он распитие пропускал из-за священного сна арестанта.
– Братцы, прошу меня послушать сейчас. – Начал смотрящий. – По традиции, мы пьём конь в середине месяца. Мы вспоминаем сейчас тех людей, которые живы ещё до сих пор, но, к сожалению, по разным причинам сейчас не с нами. Далеко отсюда. Я пью этот кругаль за здоровье этих людей. И пусть каждый, у кого есть на воле такой человек, которому хочется пожелать здравия, расскажет о нём. Начну с себя. У меня на свободе остался брат, Айк, который, когда узнал, что я опять в тюрьме, начал наводить суету, чтобы меня здесь как-то греть. У него дела преуспевают, два ресторана, бизнес налажен, с деньгами нет проблем. Но я хочу, чтоб все знали. Всё что есть в этой хате – этот холодильник, электрическая плитка, обои в моём проходняке, – всё это за его счёт. Его грев мне позволяет также вместо баланды питаться нормальной пищей из ресторана. Здоровья Айку.
Он осушил кругаль и отдал его Немцу, тот наполнил и передал следующему арестанту. По кругу, каждый зек вспоминал каких-либо людей. Когда же настала Борина очередь, Карапет спросил его:
– Ну а ты, Брюс, есть ли на воле такой человек, которому ты бы сейчас хотел пожелать здоровья?
– Я вспоминаю самое начало своего уголовного дела, – начал Боря, который потихоньку начал привыкать к юридическому языку, поскольку писал всей хате касатки. – И первый, кто приходит на ум, это человек, из-за которого я оказался здесь. Я несколько неправильно поступил по отношению к нему. Изложенная мной версия не перекидывала вину на него, но могла бы вызвать по отношению к нему серьёзные подозрения. Хорошо, что следак мне не поверил, я это только сейчас понял. Здоровья Лёхе!
Боря осушил свой кругаль, после чего распивать коня и вспоминать живых людей, стали остальные зеки. Даже Немец, который все дела всегда проворачивал один, нашёл о ком вспомнить и пожелать здоровья. Когда каждый выпил по кружке этой крепкой смеси, в кастрюле осталось ещё много и хватило бы на каждого. Тогда смотрящий спросил:
– А, может, кто-нибудь вспомнит людей, сидящих в этой тюрьме, и которые по разным причинам её покинули. Кого-нибудь, кто на этап уехал, или в другую хату, другую тюрьму переехал, или на волю вышел. Есть такие?
– Кастет, – вспомнил Боря человека, который сидел в девять-девять, и с которым он некогда общался.
– Красавчик, Брюс! – отреагировал Каро. – Вспомнил человека, который сидел в нашей хате. Три недели назад Кастет уехал на этап, и до сих пор не шумел оттуда. Где он, что с ним, пока неизвестно. Возможно он сейчас в столыпинском вагоне или в каком-нибудь Централе на пересылке, никакой малявы не приходило за него. В любом случае, здоровья Кастету, надеюсь фарт не покинет его. Он был цирюльником в нашей хате, и после его отъезда нас неплохо подстригает Шакир из "афганской" семьи.
Странные названия наций, принятых как в армейке, так и в тюрьме не могли не удивлять Борю. Афганцами называли азербайджанцев, хотя сокращение "азер" звучит куда логичнее, а чехами – чеченцев, но и здесь слово "чечен" более актуально. Хотя шанс встретить настоящего афганца или чеха в московской тюрьме минимален, поэтому сойдут за них азеры и чечены соответственно. Остальные зеки просто пили конь, и наобум вспоминали, причём не только тех, кто сидел в девять-девять но и других зеков с продола. Например, Немец неожиданно для всех вспомнил бывшего Бориного семейника Живописца, который давно обжился на Водном Стадионе, и даже шумел оттуда. Хором пожелали здоровья ему, и на этом конь закончился.
