Времени было мало. Надо было успеть вернуть запреты девяносто девятой хаты, и отдать им на хранение свои запреты. И всё это надо было успеть за короткое время, пока менты закрывают одни тормоза и идут открывать другие. То есть меньше минуты. Естественно всё уложить туда не удалось. Боря успел свой клубок с нитками кинуть в девять-девять, открылись тормоза и все зеки по одному стали покидать камеру. Как выяснилось, чего Боря раньше, разумеется, не знал, один из зеков, пока все остальные на продоле должен был присутствовать в хате во время шмона. Им вызвался быть сам Бур. Он был уверен, что братва успела спрятать все запреты в кобуру, то есть в соседнюю хату, поэтому не боялся, что сейчас чего-нибудь найдут.
А рылись уфсиновцы отчаянно, переворачивали матрацы, искали щели в них и заглядывали внутрь. Нашли пакет с супинаторами и выбросили его в коридор. Нашли Борину и Снайперову палки для дороги, которые тоже полетели на продол. Несколько иголок для шитья обнаружили, которые так же отправились к тормозам. Перевернули полки с книгами, в поисках наркотиков. Вообщем, к концу шмона и в их хате был такой же жуткий беспорядок. Пришлось, делать незапланированную уборку помещения. А в конце рабочего дня из тормозов раздался голос:
– Буровой.
– Да, старшой, – ответил Бур.
– На выход. В карцер пойдёшь.
– Понял. – Бур снял ремень, шнурки, взял полотенце, зубную пасту, щетку, рулон туалетной бумаги ("дальнячка"), и вышел на продол абсолютно пустой, без запрещённых предметов. Ведь для карцера даже простые сигареты – являются "запретом". Первым подал голос Дэн, смотрящий за общим:
– Я так думаю, его за кобуру на кичу ведут. Всё-таки, он был в хате, когда шмон был, значит на все запреты он ответственный.
Барсук нашёл тоже что сказать:
– Его не одного ведут по продолу. Каро с ним тоже.
Дэну и на это нашлось что сказать:
– А у них вообще брагу отмели. Так что его, скорей всего, дольше, чем Бура, продержат.
Дорогу настроить в эту ночь никому не удалось. Нитки остались в девять-девять. А нужда в них была у обеих хат. Боря всё же попытался поймать "парашют" из девять-семь, а чтобы состроиться использовал верёвку для сушки белья. В маляве из соседей было указано, что смотрящего за девять-семь тоже увели в карцер ("кичу"). Следующим вечером, почти сразу после бани, Бур вернулся с новостями:
– Здарово, ребята!
Его приняли радостные вопли остальных зеков. Он сказал, что на киче отдохнул хорошо, сумел выйти на дорогу, поесть сгущёнки, которая поставляется туда из строгого корпуса, соседствующего с карцером, и что утром с ним разговаривал сам Вениаминович.
– Он сказал, что "кобура" – нарушение конечно серьёзное. Всё-таки порча государственного имущества. И придётся её заделывать. Так что скоро сюда придут козлы, и из-за них придётся к следующему шмону новую кобуру строить. Но нарушение это не тянет больше чем на сутки ШИЗО, поэтому я сегодня же пришёл к вам. Он вообще не очень большой любитель держать в карцере. Каро, за брагу, добавили ещё трое суток. В понедельник вечером мы увидим его на продоле. В общем, на этот раз шмон прошёл для нас с минимальными потерями. Предлагаю чифирнуть за это.
После весёлого чаепития, начались скучные выходные. И Боря уже приготовился к еженедельному просмотру футбола, чтению всяческой литературы, и обсуждению различных сторон воровской жизни.
В один прекрасный вторник Боря проснулся посреди белого дня и увидел как вся девяносто восьмая хата просматривает передачу "Час суда". Как бурно всё опытные зеки, побывавшие ни по одному разу в суде, увидевшие не менее сотни настоящих уголовных дел обсуждали "театральную постановку" телевизионной передачи. В этом выпуске к уголовной ответственности привлекались два молодых человека за убийство какой-то старой бабушки. Оба отрицали вину в полном объёме. В последнем слове они оба по очереди сказали одну и ту же фразу: "Мы никого не убивали!". Прокурор запросил им по восемнадцать лет лишения свободы. Однако, вернувшийся судья, дал им по шесть лет условно. Это вызвало бурную реакцию среди зеков.
– Вот, снимают передачи. – Возмущался Черепаха, – Так хоть бы немного соответствовали реальной жизни. Не бывает так, чтобы прокурор запросил восемнадцать лет, а дали условно. Зачем же это показывать?
– Попрошу заметить. – Вмешался Дэн. – Что они оба отрицали свою вину. То есть вообще нереально, чтобы дали условно, при полной несознанке.
– Сколько сидит на Централе за убийство. – Высказал своё мнение Бур. – У кого просто сто пятая, у кого через тридцатую. Никому меньше шести лет реального срока не дают. Условно за убийство получить вообще невозможно. Автор передачи, хоть бы поинтересовался реальной жизнью, прежде чем снимать.
– А зачем ему интересоваться, Бур? – Переспросил Дэн. – Ему главное бабки заработать. Если он будет снимать, как есть на самом деле, то кто ему бабки будет за это платить? Правда-матка всегда недорого стоит.
– Я как-то раз в районе Останкино гулял, – прокомментировал Серёга. – Там меня пригласили на кастинг, как раз в передачу "Час суда". Я его не прошёл, меня в массовку, зрителем записали. Так вот. Все эти "заключённые", "потерпевшие" – это даже не актёры, как принято считать среди обычных жителей, а просто случайные люди с улиц. Платят им за съёмку тысячу рублей в час. Снимают одну передачу часа за три и всё. Мне платили пятьсот рублей в час за то, что я в зале сидел.
– Да это понятно, что снимаются не настоящие урки. – Пояснил Бур. – С настоящими урками им бы ни одного выпуска снять не удалось бы. Просто постановку можно сделать и так халтурно, как они делают, и так как она на самом деле происходит. А то у них даже каждый суд начинается с опроса подсудимого. Разве так бывает?
– А как бывает на самом деле? – Спросонья поинтересовался Боря.
– Сначала всегда терпилу опрашивают. – Разъяснил ему Бур. – Потом свидетелей. А свидетели на две категории делятся. Сначала свидетели со стороны терпилы подтверждают, что ты совершал. Потом опрашивают твоих свидетелей, которые подтверждают, что ты не совершал. И только в последнюю очередь выступаешь ты.
– Правду Бур говорит. – Вмешался Дэн. – В этой передаче вообще свидетели вперемешку выступают, то обвиняют, то оправдывают. И не говорят даже, кто заявил свидетелей: гособвинение или защита.
Боря уже не раз слышал такие споры. Хотя даже спорами это не назовёшь. Ведь все зеки согласны, а телевизор их возражений всё равно не слышит и не принимает. Если первое время он на такие разговоры не обращал внимания, то теперь начал к ним прислушиваться. И даже стал почитывать уголовно-процессуальный кодекс. Порядок судебного следствия там был указан настолько непонятно, что только консультация специалиста могла чем-то помочь.
– Пахомов и Черепанов!
– Да, старшой! – Откликнулись оба: и Боря, и Черепаха.
– Слегка.
– Понятно, старшой! – В унисон откликнулись зеки.
Они начали переодеваться. "Интересно, нас обоих в одно и то же место ведут?" – задался вопросом Черепаха, который оказывается носил фамилию Черепанов. Они слегка переоделись, взяли сигарет, чтобы раздавать на продоле. И отправились в путь по Бутырке.
– Идём по левой стороне, руки держим за спиной. – Раздалась хорошо знакомая команда. На адвокатском корпусе, старшой сказал Черепахе: Ты идёшь в тринадцатую кабинку. А ты, Пахомов, пошли дальше.
Его повели дальше. Ещё дальше, чем даже находился кабинет, в котором по телевизору он выслушивал кассационное заседание. Его вели через строящийся, весь в пыли корпус. "Хозбандиты" орудовали дрелью, болгарками, отбойными молотками, и прочей строительной утварью. Минуя этот корпус они пришли в какой-то кабинет весь отделанный в скользкий кафель. Бориса посадили в "стакан" и велели ждать доктора.
Доктора не было долго. Боря решил изучить помещение, в котором он находится. Комната для разговора с психиатром выглядела, как обычный кабинет. Вот он стол, вот окно. Только на стенах один голый кафель, никаких тебе плакатов, памяток и прочего, чем богаты кабинеты других корпусов Бутырки. Он находится в "стакане", сидя на стуле, который был прибит к полу. Он даже удивился, что в этом "стакане" не скамья как во всех подобных клетках, а именно стул.
Доктор всё не приходил. Боря даже успел приготовиться отвечать на стандартные вопросы. И уже точно знал, что самолёт от птицы отличается тем, что самолёт искусственный, а птица живая. И это их принципиальное отличие. А все остальные познания в авиастроении и в орнитологии здесь неуместны.
Пришла доктор, с виду пожилая, потребовала встать. Боря поднялся со стула и заложил руки за спину, как полагается арестанту, на что доктор ему сделала замечание: "Что это за поза?". Боря растерялся, не зная что и отвечать, просто вытянул руки по швам и остался стоять так.
– Пахомов Борислав Григорьевич. Со-скольки лет в школу пошёл?
– С семи, как и всё.
– Ладно. А почему находился на домашнем обучении?
– Когда это!? – Искренне удивился Боря.
– А ты не помнишь сам?
– Не было такого. – Сказал Боря, поскольку он действительно не покидал школу на домашнее обучение.
– Почему врёшь? Тут написано, что после первого класса ты был переведён на домашнее обучение. И только в третьем классе вернулся в школу.
– Там неправда написана.
– Такого быть не может, чтобы в медицинской документации писали неправду. А вот, что зек говорит неправду – вполне возможно. А раз ты мне врёшь, значит пойдём к старшему специалисту.
И она покинула Борю. От возмущения у него всё кипело. Как может быть такое, чтобы за ним записывали неправду. После первого класса, в котором целый год его дразнили за имя Бодрослав, он настолько законфликтовался с одноклассниками, что пришлось перевестись в другую школу. Во втором классе, в новой школе, с новыми одноклассниками, проблем было меньше. Но это не значит, что он находился на домашнем обучении. Да его водили родители к психиатру, и он объяснял, что причины конфликта в том, что его дразнят за имя. Но он не перевёлся на домашнее обучение, он перешёл в другую школу, где его тоже дразнили, но уже не так обидно. Почему же тогда психиатр за ним не правильно записал?
Докторша вернулась с ключом от "стакана". Отперла замок и попросила следовать впереди неё. Прямо по коридору, потом налево. Около двери Боря остановился, поскольку помнил о том, что арестант не имеет права открывать сам себе двери, что делать это должен конвоир сопровождающий арестанта. "А у нас швейцаров нет!" – язвительно высказалась докторша, открывая ему дверь. Он вошёл, продолжая держать руки за спиной, и увидел множество докториц, женщин околопенсионного возраста, которые смотрели на Борю как на недочеловека. В принципе, они все относились к зекам, не как к людям, а как к животным, которых можно лишь держать в загоне.
Этот кабинет уже напоминал офис начальника. Здесь были свежие столы, не такие обшарпанные как там, около "стакана". На окнах шторы, на стенах плакаты. Помимо столов и стульев, ещё и кожаные диваны. В общем, интерьер по последнему слову.
– Ну что, молодой человек, почему врём? – Спросила женщина в свитере, которая, судя по всему, была главврачом, потому что она была единственная, кто не в халате.
– Кому я врал? Я правду сказал.
– Молодой человек, правда записана здесь в данных на вас. Записано во втором классе находился на домашнем обучении. А вы утверждаете, что этого не было, как вас понимать?
– Это понимать так. Моё психическое состояние не предрасполагает к принудительному лечению, я готов отбыть наказание в настоящей исправительной колонии. Можно на этом закончить? Я не кошу под сумасшедшего, я психически здоров.
– Однако, если вы будете врать, то мы не сможем ограничиться амбулаторной психолого-психиатрической экспертизой. Нам придётся провести стационарную экспертизу. Понимаете?
– Так я же не вру!!
– И так, в каком классе вы находились на домашнем обучении?
– Ни в каком. Не было такого.
– Продолжаете врать. Давай, Анжела, по остальным пунктам пройдёмся. Может он ещё что-нибудь о себе не знает?
– В пятом классе избил одноклассника. – Объявила та докторша, которую назвали Анжела, и которая его опрашивала в "стакане".
– Не в пятом, а в шестом – Поправил Боря.
– А здесь написано в пятом.
– Я ещё раз говорю, там неправда написана. Я же всё прекрасно помню.
– Подожди, Анжела. А давай я ему задам пару вопросов которые меня интересуют. Если невнятно ответит, направим его на стационарную психолого-психиатрическую экспертизу. Итак, что ты совершил, Боря?
– Меня обвиняют в совершении ограбления "Макдоналдс". И пока моя вина не доказана, я преступления не совершал. И решать это будете не вы, а судья.
– Это всё понятно. А чего ты попёрся в "Макдоналдс"? У тебя, что семья нищая, денег не хватает.
– А вы прочитайте в моём уголовном деле, может быть, найдёте ответ?
– Хорошо, говорят ещё ты музыкант, да?
– Диск-жокей.
– Это который музыку на дискотеках включает?
– Да, я работал ди-джеем на дискотеках в студенческие годы. И мы не просто включаем музыку, а играем её. Там дорогостоящее оборудование, которым ещё надо учиться целый год пользоваться. Ещё надо знать, что такое "темп" у композиции, уметь разделить её на квадраты, и смешать всю музыку так, чтобы во время дискотеки она вся звучала в одном темпе. Это не такой уж и примитивный процесс как всем кажется.
– А как можно играть музыку, которая на пластинке записана?
– Этого вам не понять.
– Хорошо. Анжела, уводи его. Мне кажется, с ним всё понятно.
Его вывели из кабинета, отвели приблизительно в тот коридор, где находилась комната для связи с Мосгорсудом. Открыли обычный боксик, в которых иногда дожидаются вызова в хату обычные зеки. Но на этот раз в боксике находились обитатели "Кошкиного дома". Они сразу Борю засыпали вопросами:
– Ну что? Вменяемым признали?
– Я так и не понял, чего они от меня хотели.
– А они задавали вопросы такие как "Чем отличается самолёт от птицы"?
– Нет. Они мою школьную биографию пытались выяснить. А я всё отрицал, потому что в их бумагах моя школьная биография была указана неверно. Вот они и решили, скорей всего, меня на стационар отправить.
– Значит, скоро к нам пойдёшь. У нас экспертиза вон в том здании проводится, «Кошкин дом» называется. Двадцать восемь дней она длится обычно. Бывает меньше.
– Так я же не кошу под ненормального. Я собираюсь отбывать наказание на нормальной зоне, с нормальными урками, а не ходить весь срок под галоперидолом.
– Знаешь, брат, на нормальной зоне тоже можно встретить таких, которые диагноз отрабатывают. Так что ты не слишком кичись тем, что ты нормальный.
– Да я ничего против не имею. Каждому свой путь, а свой путь не каждому. И мой путь: явно не к принудлечению.
– Ладно, брат, успокойся всё в порядке. Я тебя прекрасно понимаю, эти суки из кошкиного дома вообще не разбираются в людях, и вместо того, чтобы нормально провести пятиминутку, начали какую-то ерунду спрашивать. Может быть, это даже к лучшему. Я вот ждал пятиминутки и думал, если мне опять зададут вопрос "Чем отличается резиновая женщина от настоящей?", то, наверно, так отвечу "Кукла не орёт, а девка стонет".
Раздался общий смех на весь боксик, который помог Боре немного отвлечься от негодования на отечественную психиатрическую систему.
А рылись уфсиновцы отчаянно, переворачивали матрацы, искали щели в них и заглядывали внутрь. Нашли пакет с супинаторами и выбросили его в коридор. Нашли Борину и Снайперову палки для дороги, которые тоже полетели на продол. Несколько иголок для шитья обнаружили, которые так же отправились к тормозам. Перевернули полки с книгами, в поисках наркотиков. Вообщем, к концу шмона и в их хате был такой же жуткий беспорядок. Пришлось, делать незапланированную уборку помещения. А в конце рабочего дня из тормозов раздался голос:
– Буровой.
– Да, старшой, – ответил Бур.
– На выход. В карцер пойдёшь.
– Понял. – Бур снял ремень, шнурки, взял полотенце, зубную пасту, щетку, рулон туалетной бумаги ("дальнячка"), и вышел на продол абсолютно пустой, без запрещённых предметов. Ведь для карцера даже простые сигареты – являются "запретом". Первым подал голос Дэн, смотрящий за общим:
– Я так думаю, его за кобуру на кичу ведут. Всё-таки, он был в хате, когда шмон был, значит на все запреты он ответственный.
Барсук нашёл тоже что сказать:
– Его не одного ведут по продолу. Каро с ним тоже.
Дэну и на это нашлось что сказать:
– А у них вообще брагу отмели. Так что его, скорей всего, дольше, чем Бура, продержат.
Дорогу настроить в эту ночь никому не удалось. Нитки остались в девять-девять. А нужда в них была у обеих хат. Боря всё же попытался поймать "парашют" из девять-семь, а чтобы состроиться использовал верёвку для сушки белья. В маляве из соседей было указано, что смотрящего за девять-семь тоже увели в карцер ("кичу"). Следующим вечером, почти сразу после бани, Бур вернулся с новостями:
– Здарово, ребята!
Его приняли радостные вопли остальных зеков. Он сказал, что на киче отдохнул хорошо, сумел выйти на дорогу, поесть сгущёнки, которая поставляется туда из строгого корпуса, соседствующего с карцером, и что утром с ним разговаривал сам Вениаминович.
– Он сказал, что "кобура" – нарушение конечно серьёзное. Всё-таки порча государственного имущества. И придётся её заделывать. Так что скоро сюда придут козлы, и из-за них придётся к следующему шмону новую кобуру строить. Но нарушение это не тянет больше чем на сутки ШИЗО, поэтому я сегодня же пришёл к вам. Он вообще не очень большой любитель держать в карцере. Каро, за брагу, добавили ещё трое суток. В понедельник вечером мы увидим его на продоле. В общем, на этот раз шмон прошёл для нас с минимальными потерями. Предлагаю чифирнуть за это.
После весёлого чаепития, начались скучные выходные. И Боря уже приготовился к еженедельному просмотру футбола, чтению всяческой литературы, и обсуждению различных сторон воровской жизни.
Глава 10. Пятиминутка
В один прекрасный вторник Боря проснулся посреди белого дня и увидел как вся девяносто восьмая хата просматривает передачу "Час суда". Как бурно всё опытные зеки, побывавшие ни по одному разу в суде, увидевшие не менее сотни настоящих уголовных дел обсуждали "театральную постановку" телевизионной передачи. В этом выпуске к уголовной ответственности привлекались два молодых человека за убийство какой-то старой бабушки. Оба отрицали вину в полном объёме. В последнем слове они оба по очереди сказали одну и ту же фразу: "Мы никого не убивали!". Прокурор запросил им по восемнадцать лет лишения свободы. Однако, вернувшийся судья, дал им по шесть лет условно. Это вызвало бурную реакцию среди зеков.
– Вот, снимают передачи. – Возмущался Черепаха, – Так хоть бы немного соответствовали реальной жизни. Не бывает так, чтобы прокурор запросил восемнадцать лет, а дали условно. Зачем же это показывать?
– Попрошу заметить. – Вмешался Дэн. – Что они оба отрицали свою вину. То есть вообще нереально, чтобы дали условно, при полной несознанке.
– Сколько сидит на Централе за убийство. – Высказал своё мнение Бур. – У кого просто сто пятая, у кого через тридцатую. Никому меньше шести лет реального срока не дают. Условно за убийство получить вообще невозможно. Автор передачи, хоть бы поинтересовался реальной жизнью, прежде чем снимать.
– А зачем ему интересоваться, Бур? – Переспросил Дэн. – Ему главное бабки заработать. Если он будет снимать, как есть на самом деле, то кто ему бабки будет за это платить? Правда-матка всегда недорого стоит.
– Я как-то раз в районе Останкино гулял, – прокомментировал Серёга. – Там меня пригласили на кастинг, как раз в передачу "Час суда". Я его не прошёл, меня в массовку, зрителем записали. Так вот. Все эти "заключённые", "потерпевшие" – это даже не актёры, как принято считать среди обычных жителей, а просто случайные люди с улиц. Платят им за съёмку тысячу рублей в час. Снимают одну передачу часа за три и всё. Мне платили пятьсот рублей в час за то, что я в зале сидел.
– Да это понятно, что снимаются не настоящие урки. – Пояснил Бур. – С настоящими урками им бы ни одного выпуска снять не удалось бы. Просто постановку можно сделать и так халтурно, как они делают, и так как она на самом деле происходит. А то у них даже каждый суд начинается с опроса подсудимого. Разве так бывает?
– А как бывает на самом деле? – Спросонья поинтересовался Боря.
– Сначала всегда терпилу опрашивают. – Разъяснил ему Бур. – Потом свидетелей. А свидетели на две категории делятся. Сначала свидетели со стороны терпилы подтверждают, что ты совершал. Потом опрашивают твоих свидетелей, которые подтверждают, что ты не совершал. И только в последнюю очередь выступаешь ты.
– Правду Бур говорит. – Вмешался Дэн. – В этой передаче вообще свидетели вперемешку выступают, то обвиняют, то оправдывают. И не говорят даже, кто заявил свидетелей: гособвинение или защита.
Боря уже не раз слышал такие споры. Хотя даже спорами это не назовёшь. Ведь все зеки согласны, а телевизор их возражений всё равно не слышит и не принимает. Если первое время он на такие разговоры не обращал внимания, то теперь начал к ним прислушиваться. И даже стал почитывать уголовно-процессуальный кодекс. Порядок судебного следствия там был указан настолько непонятно, что только консультация специалиста могла чем-то помочь.
– Пахомов и Черепанов!
– Да, старшой! – Откликнулись оба: и Боря, и Черепаха.
– Слегка.
– Понятно, старшой! – В унисон откликнулись зеки.
Они начали переодеваться. "Интересно, нас обоих в одно и то же место ведут?" – задался вопросом Черепаха, который оказывается носил фамилию Черепанов. Они слегка переоделись, взяли сигарет, чтобы раздавать на продоле. И отправились в путь по Бутырке.
– Идём по левой стороне, руки держим за спиной. – Раздалась хорошо знакомая команда. На адвокатском корпусе, старшой сказал Черепахе: Ты идёшь в тринадцатую кабинку. А ты, Пахомов, пошли дальше.
Его повели дальше. Ещё дальше, чем даже находился кабинет, в котором по телевизору он выслушивал кассационное заседание. Его вели через строящийся, весь в пыли корпус. "Хозбандиты" орудовали дрелью, болгарками, отбойными молотками, и прочей строительной утварью. Минуя этот корпус они пришли в какой-то кабинет весь отделанный в скользкий кафель. Бориса посадили в "стакан" и велели ждать доктора.
Доктора не было долго. Боря решил изучить помещение, в котором он находится. Комната для разговора с психиатром выглядела, как обычный кабинет. Вот он стол, вот окно. Только на стенах один голый кафель, никаких тебе плакатов, памяток и прочего, чем богаты кабинеты других корпусов Бутырки. Он находится в "стакане", сидя на стуле, который был прибит к полу. Он даже удивился, что в этом "стакане" не скамья как во всех подобных клетках, а именно стул.
Доктор всё не приходил. Боря даже успел приготовиться отвечать на стандартные вопросы. И уже точно знал, что самолёт от птицы отличается тем, что самолёт искусственный, а птица живая. И это их принципиальное отличие. А все остальные познания в авиастроении и в орнитологии здесь неуместны.
Пришла доктор, с виду пожилая, потребовала встать. Боря поднялся со стула и заложил руки за спину, как полагается арестанту, на что доктор ему сделала замечание: "Что это за поза?". Боря растерялся, не зная что и отвечать, просто вытянул руки по швам и остался стоять так.
– Пахомов Борислав Григорьевич. Со-скольки лет в школу пошёл?
– С семи, как и всё.
– Ладно. А почему находился на домашнем обучении?
– Когда это!? – Искренне удивился Боря.
– А ты не помнишь сам?
– Не было такого. – Сказал Боря, поскольку он действительно не покидал школу на домашнее обучение.
– Почему врёшь? Тут написано, что после первого класса ты был переведён на домашнее обучение. И только в третьем классе вернулся в школу.
– Там неправда написана.
– Такого быть не может, чтобы в медицинской документации писали неправду. А вот, что зек говорит неправду – вполне возможно. А раз ты мне врёшь, значит пойдём к старшему специалисту.
И она покинула Борю. От возмущения у него всё кипело. Как может быть такое, чтобы за ним записывали неправду. После первого класса, в котором целый год его дразнили за имя Бодрослав, он настолько законфликтовался с одноклассниками, что пришлось перевестись в другую школу. Во втором классе, в новой школе, с новыми одноклассниками, проблем было меньше. Но это не значит, что он находился на домашнем обучении. Да его водили родители к психиатру, и он объяснял, что причины конфликта в том, что его дразнят за имя. Но он не перевёлся на домашнее обучение, он перешёл в другую школу, где его тоже дразнили, но уже не так обидно. Почему же тогда психиатр за ним не правильно записал?
Докторша вернулась с ключом от "стакана". Отперла замок и попросила следовать впереди неё. Прямо по коридору, потом налево. Около двери Боря остановился, поскольку помнил о том, что арестант не имеет права открывать сам себе двери, что делать это должен конвоир сопровождающий арестанта. "А у нас швейцаров нет!" – язвительно высказалась докторша, открывая ему дверь. Он вошёл, продолжая держать руки за спиной, и увидел множество докториц, женщин околопенсионного возраста, которые смотрели на Борю как на недочеловека. В принципе, они все относились к зекам, не как к людям, а как к животным, которых можно лишь держать в загоне.
Этот кабинет уже напоминал офис начальника. Здесь были свежие столы, не такие обшарпанные как там, около "стакана". На окнах шторы, на стенах плакаты. Помимо столов и стульев, ещё и кожаные диваны. В общем, интерьер по последнему слову.
– Ну что, молодой человек, почему врём? – Спросила женщина в свитере, которая, судя по всему, была главврачом, потому что она была единственная, кто не в халате.
– Кому я врал? Я правду сказал.
– Молодой человек, правда записана здесь в данных на вас. Записано во втором классе находился на домашнем обучении. А вы утверждаете, что этого не было, как вас понимать?
– Это понимать так. Моё психическое состояние не предрасполагает к принудительному лечению, я готов отбыть наказание в настоящей исправительной колонии. Можно на этом закончить? Я не кошу под сумасшедшего, я психически здоров.
– Однако, если вы будете врать, то мы не сможем ограничиться амбулаторной психолого-психиатрической экспертизой. Нам придётся провести стационарную экспертизу. Понимаете?
– Так я же не вру!!
– И так, в каком классе вы находились на домашнем обучении?
– Ни в каком. Не было такого.
– Продолжаете врать. Давай, Анжела, по остальным пунктам пройдёмся. Может он ещё что-нибудь о себе не знает?
– В пятом классе избил одноклассника. – Объявила та докторша, которую назвали Анжела, и которая его опрашивала в "стакане".
– Не в пятом, а в шестом – Поправил Боря.
– А здесь написано в пятом.
– Я ещё раз говорю, там неправда написана. Я же всё прекрасно помню.
– Подожди, Анжела. А давай я ему задам пару вопросов которые меня интересуют. Если невнятно ответит, направим его на стационарную психолого-психиатрическую экспертизу. Итак, что ты совершил, Боря?
– Меня обвиняют в совершении ограбления "Макдоналдс". И пока моя вина не доказана, я преступления не совершал. И решать это будете не вы, а судья.
– Это всё понятно. А чего ты попёрся в "Макдоналдс"? У тебя, что семья нищая, денег не хватает.
– А вы прочитайте в моём уголовном деле, может быть, найдёте ответ?
– Хорошо, говорят ещё ты музыкант, да?
– Диск-жокей.
– Это который музыку на дискотеках включает?
– Да, я работал ди-джеем на дискотеках в студенческие годы. И мы не просто включаем музыку, а играем её. Там дорогостоящее оборудование, которым ещё надо учиться целый год пользоваться. Ещё надо знать, что такое "темп" у композиции, уметь разделить её на квадраты, и смешать всю музыку так, чтобы во время дискотеки она вся звучала в одном темпе. Это не такой уж и примитивный процесс как всем кажется.
– А как можно играть музыку, которая на пластинке записана?
– Этого вам не понять.
– Хорошо. Анжела, уводи его. Мне кажется, с ним всё понятно.
Его вывели из кабинета, отвели приблизительно в тот коридор, где находилась комната для связи с Мосгорсудом. Открыли обычный боксик, в которых иногда дожидаются вызова в хату обычные зеки. Но на этот раз в боксике находились обитатели "Кошкиного дома". Они сразу Борю засыпали вопросами:
– Ну что? Вменяемым признали?
– Я так и не понял, чего они от меня хотели.
– А они задавали вопросы такие как "Чем отличается самолёт от птицы"?
– Нет. Они мою школьную биографию пытались выяснить. А я всё отрицал, потому что в их бумагах моя школьная биография была указана неверно. Вот они и решили, скорей всего, меня на стационар отправить.
– Значит, скоро к нам пойдёшь. У нас экспертиза вон в том здании проводится, «Кошкин дом» называется. Двадцать восемь дней она длится обычно. Бывает меньше.
– Так я же не кошу под ненормального. Я собираюсь отбывать наказание на нормальной зоне, с нормальными урками, а не ходить весь срок под галоперидолом.
– Знаешь, брат, на нормальной зоне тоже можно встретить таких, которые диагноз отрабатывают. Так что ты не слишком кичись тем, что ты нормальный.
– Да я ничего против не имею. Каждому свой путь, а свой путь не каждому. И мой путь: явно не к принудлечению.
– Ладно, брат, успокойся всё в порядке. Я тебя прекрасно понимаю, эти суки из кошкиного дома вообще не разбираются в людях, и вместо того, чтобы нормально провести пятиминутку, начали какую-то ерунду спрашивать. Может быть, это даже к лучшему. Я вот ждал пятиминутки и думал, если мне опять зададут вопрос "Чем отличается резиновая женщина от настоящей?", то, наверно, так отвечу "Кукла не орёт, а девка стонет".
Раздался общий смех на весь боксик, который помог Боре немного отвлечься от негодования на отечественную психиатрическую систему.
