- Его высочество у себя, его стерегут десять гвардейцев, один он не остается ни на минуту.
- Он уже слез с горшка? – горько покривил губы Рид.
- Нет, ваше сиятельство.
Остеон вздохнул.
- Я благодарен вам, Ален. Прошу вас блокировать, насколько можно, столицу, силами гвардии, чтобы отсюда никто не вышел и не вошел.
- Я повинуюсь, ваше величество.
Остеон отпустил его, и воззрился на явившегося пред королевские очи Бариста Тальфера.
- Барист?
- Ваше величество, с вашего позволения, я бы отправился в Шарден? Допрашивать? Там я принесу больше всего пользы.
Остеон кивнул.
- Что ж. Дозволяю. Возьми пергамент, пиши коменданту… готов?
- Да, ваше величество.
- Пиши. Коменданту Шардена… кто у нас там?
- Господин Лежен, - таких вещей Барист не забывал никогда.
- Господину Лежену. Дозволяю любые методы допроса, вплоть до пыток, применимо к любым заговорщикам. Поставь число, дай я подпишусь, и ставь печать.
Барист повиновался.
И – не сдержался, укоризненно поглядел на маркиза.
- Как же вы так, ваше сиятельство…
Рид сделал страшные глаза. Бариста это не проняло.
- Если ваше сиятельство прикажет, по дороге в Шарден я могу проехать мимо известного вам дома…
- Она меня убьет, - отреагировал Рид не хуже супруга с двадцатилетним стажем.
Барист поклонился, пряча улыбку.
- Я могу не осведомлять ее светлость…
Рид понял, что в таком случае его тем более убьют, и смирился.
- Осведомляй. Садись, и пиши… шервуль!
- Так и писать?
Рид смерил Тальфера злобным взглядом. Как-то не доводилось ему писать письма дамам, разве что их записочки читать. И бегать от дам тоже доводилось. А вот ухаживать ЗА дамами – нет.
Что ж! Новый опыт – тоже полезно, и вообще, воины ничего не боятся.
- Пиши. Малена, любовь моя. Все в порядке, мы арестовываем заговорщиков. Со мной тоже все в порядке, умоляю тебя пока не появляться во дворце, чтобы я за тебя не волновался. Я пришлю гонца, как только смогу. Тысячу раз целую твои руки. Твой Рид. Написал? Дай, я подпишу…
- А про вашу рану вы ей не сообщите, маркиз?
Рид покачал головой.
- Завтра. И только завтра, сегодня для нее здесь слишком опасно. И завтра тоже…
Барист поклонился, и ушел, пряча документ.
- Ну, и что это за дама? – насмешливо поинтересовался Остеон.
Рид развел руками, и тут же сморщился от боли в плече.
- Моя супруга, Ост.
- КТО?!
- Я сегодня женился.
Видимо, сегодняшние потрясения уже закалили короля, потому что уточнял он вполне мирно.
- На ком?
- На герцогессе Домбрийской, - признался Рид.
- Хм-м… Джель мне рассказывал о ней. Давно вы знакомы?
- С утра, - рассмеялся Рид. – И если бы Малена узнала о моей ране, ее бы ничего не остановило. Она бы уже была здесь.
- Вы с ней были знакомы? Не знал…
- Я о ней до сегодняшнего утра даже не знал, - честно признался Рид. – А когда увидел… я ее никуда не отпущу. Это – моя женщина. Моя судьба. Я ее никому не отдам. Никогда.
Остеон вздохнул.
- Ладно. Благословляю, даю разрешение, и рад за тебя.
Рид расцвел в улыбке.
- Я знал, что ты так скажешь, Ост.
- А теперь о делах. И начнем с самого важного – с Найджела.
Теперь пришла очередь Рида печально вздыхать. Лицо его исказилось, то ли от душевной, то ли от физической боли…
- Он мой племянник, Ост.
- И мой сын. А еще… это моя последняя возможность продолжить нашу династию.
- Ты еще молод, ты можешь…
Остеон прервал брата коротким смешком.
- Что могу, Рид? Что? Умереть с достоинством? Мне сорок пять лет, я на двенадцать лет старше тебя, а чувствую я себя так, словно мне все девяносто. Я поговорил с мальчишкой… не знаю, куда делся наш придворный лекарь, может быть, тоже в Шарден, но мальчик сознался мне, что яд… я могу умереть в любой момент. Сегодня, завтра, через три дня… Джель – мой единственный и законный наследник.
- Отцеубийца, - скрипнул зубами Рид.
- Да. Я не виню тебя за этот шум, но сегодня ты уничтожил все возможности как-то посадить его на трон. Ты это понимаешь?
Рид кивнул. И – не удержался.
- А ты считаешь, он должен править? Такой ценой?
- Нет. И… я рад, что Лиданетта не видит, кем стал наш сын. Каким он стал. Тем не менее… ты мог бы удержаться на престоле, но при условии правильного брака.
Рид скрипнул зубами вторично.
- Дилера Эларская? Или Шарлиз Ролейнская? Спешу тебя огорчить, вторая носит ребенка от кагана. А мне такой наследничек не нужен.
- Вот как… это мы обдумаем чуть позже. Нет, я имел в виду Дилеру. Взяв ее в жены, ты мог бы править, но ты ведь не откажешься от Домбрийской?
- Можешь и меня повесить, - даже не стал сомневаться Рид.
Остеон задумчиво кивнул.
Было бы у него время, он бы попробовал переиграть эту ситуацию. Было бы время, возможность… их не было. А потому…
- Тогда у нас остается лишь одно решение, Рид. Регентство.
- Вот как? – прищурился маркиз Торнейский. – И как ты это себе представляешь?
Остеон опустил глаза долу.
- Гадко, Рид. Гадко, гнусно, но другого выхода у нас нет.
И выслушав его, Рид полностью с этим согласился.
- Ты уверен, что сможешь их заставить?
- Я – нет. Я почти мертв, Рид. Выполнять этот чудовищный план придется тебе, Тальферу, Аллийскому, Иллойскому… вам, и только вам.
Рид в третий раз скрипнул зубами, понимая, что такими темпами они сотрутся до кости. Но выбора у них не было. Ни у кого.
Гадко, гнусно… все эти слова еще не отражали мерзости составленного ими плана. Им придется подличать, шантажировать, предавать, убивать – все ради сохранения стабильности в стране. Стоит оно того?
Боги рассудят. А им теперь остается только делать, что должно. И пусть свершится, чему суждено свершиться.
- Жуть какая-то. Я бы все отдала, чтобы располагать своим временем более свободно.
- Как я тебя понимаю.
Матильда переживала и нервничала. Барист Тальфер, принесший известия из дворца, и долго заверявший маркизу (да, уже маркизу), что все в порядке, все живы, ее муж тоже жив, все будет хорошо, главное, не путайтесь у взрослых дяденек под ногами, совершенно ее не успокоил. И будь воля Матильды, она бы немедленно помчалась к Риду.
Остановило простое соображение – скоро уже вечер. Ночью она просто свалится на руки маркизу в состоянии анабиозной тушки. Мало ему своих забот – еще ее где-то пристроить? А случись что, она даже не сможет себя защитить, она же как бревно будет.
Пришлось остаться дома.
Расхаживать по комнате, ругаться, и злобно выставлять всех за дверь. Не попала под раздачу одна Ровена.
Когда ей доложили, что герцогесса сегодня раздает всем, кто попал под руку, и вовсе не монеты, Ровена даже не колебалась, а просто прошла и постучалась в двери покоев Марии-Элены.
- Ваша светлость, я могу вам чем-то помочь?
- Ребенком занимайся, - рыкнула Матильда.
- Ребенок у няньки, - отозвалась Ровена. – Так что?
- Все в порядке, - огрызнулась Матильда, даже и не думая отворять дверь. – Не переживайте за меня, я еще всех переживу.
Это Ровену чуток успокоило.
- Ваша светлость, я точно не могу вам ничем помочь?
- Точно! Займись ребенком! – рыкнула Матильда, которой вовсе не хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем ее разговоров с Марией-Эленой, или того, как девушки мечутся по комнате, или… да мало ли?
Нервы – не казенные.
Отказ, разве что чуть более вежливый, услышали и Ардонские. А Лорену, которой стало просто интересно, послали далеко и образно. Да так, что Матильда сама собой восхитилась.
Лорена не восхитилась но задумалась, что такое «антисоветчик», какая «Чукотка» по ней плачет, и кто такой «Волдеморт», за которого ей посоветовали выйти замуж, и временно отвяззалась.
А девушки продолжали нервничать настолько, что не спустились даже к ужину. И с радостью нырнули в забытие сна.
В одном Рид был полностью прав. Узнай супруга о его ране, ее бы точно ничего не остановило.
Матильда Домашкина.
Как известно, здесь – не лучше, чем там.
Плюс этого «здесь» только в том, что на работе плакать некогда. Да и работала в основном Мария-Элена, Матильда только подсказывала.
Как стать специалистом?
Найти себе учителя, постоянно находиться рядом с ним и учиться, учиться, учиться…
Это с Марией-Эленой и происходило. Работать ей нравилось, Матильда оказалась неплохим учителем, так что девушка уверенно себя чувствовала в роли секретарши, да и помощника тоже.
А вот Матильда переживала и нервничала.
Мария-Элена успокаивала сестру, как могла, но к вечеру выглядела так, что Давид встревожился.
- Что случилось? Малена?
И что тут было сказать? У сестры муж пытается бунт задавить, а я нервничаю?
Девушки выбрали промежуточный вариант. Вранье, конечно, но не до конца. Малена вздохнула.
- Я все о родных думаю. И письмо то перечитывала… которое Булочников жене написал. Не любил, всю жизнь прожил с постылой бабой, а вот ведь как повернулось…
Давид пожал плечами. Как человек с двумя сестрами, он знал, что женщина – существо непредсказуемое, и понимать его иногда не надо. Только поддержать и посочувствовать.
- Можно я еще раз письмо посмотрю?
- Конечно…
Ксерокопия письма перекочевала в руки Давида Асатиани.
Мужчина вчитался, потер подбородок, на котором к вечеру появилась синеватая тень щетины.
- Странно как-то.
- Неужели? – удивилась Малена, которой как раз ничего странным не казалось. Мало ли, как жили, когда пора умирать приходит, люди по-разному поют…
- Странно. Циник, купец, предприниматель, который вырос в борделе, женился ради титула – и такие нежности?
- Может, и правда любил?
Давид покачал головой.
- Нет. Малена, ты у меня чудо, но в мужчинах совсем не разбираешься.
Девушка и спорить не стала, молча развела руками. И то верно, откуда в монастыре мужчины? И вместо дурацкого кокетства поинтересовалась:
- А что тогда? К чему было все это писать? О ребенке сообщить?
- Все так и подумали. И сто лет думали, - согласился Давид. И довольно улыбнулся. – А я бы не только о ребенке подумал, но и о его наследстве.
Малена, будучи герцогессой, поняла его мысль с полувзгляда.
- Ты считаешь, что Булочников спрятал где-то свои капиталы – те, что не смог вывезти, и написал об этом жене? Иносказательно?
- Умница, - Давид коснулся губами пальцев девушки.
- Но почему не поняла его жена? Дети?
- Я на досуге почитал немного о твоем прадеде. Его жена, обедневшая графиня, умерла через два года после эмиграции. Насмотрелась всякого во время бегства, заболела, слегла… то, что творилось в стране, любого подкосило бы. Деньги в семье были, но не так много, чтобы век прожить безбедно, дети принялись устраиваться в жизни, торговать, крутиться, потом война грянула…
Матильда и не помнила таких подробностей, но готова была поверить.
- Если бы в письме было «зарыто наследство старушкино под камнем на площади Пушкина», это бы не пропустили? А лирика… детки просто не задумывались об этом?
И ведь верно.
Да, мы любим своих родителей. А кто знает, как зовут мальчика, который был первой любовью вашей мамы? В каком классе впервые поцеловался папа? С кем потерял невинность? С кем танцевал школьный вальс? Как объяснялся матери в любви?
Так, к примеру.
Иногда эти истории передаются в семье – к зависти других людей. А иногда уходят под завесу времени. И кому интересно, что у твоей бабушки было два кота, и их звали Васька и Дымка, или что твой дед обожал овчарок, а ему в детстве купили таксу? И сам-то ты можешь этого не знать.
Ушли в прошлое времена дворянских усадеб, где висели галереи портретов, а хозяева могли рассказать о каждом из своих предков. Ушли… и не сказать, что это к лучшему.
Давид развел руками.
- Думаю, да. И не задумывались, и не знали…
- И письмо лежало себе, как семейная реликвия. А внукам уже и начихать было, - согласно кивнула Малена. – Тогда – что? Это шифр?
Давид покачал головой.
- Шифр надо посылать тому, кто в нем разберется. Графиня – и шифры?
Малена могла сказать, что она – герцогесса, но… ведь и верно? Какие шифры? Не разобралась бы, она ж герцогесса, а не племянница господина Бенкендорфа.
- Анаграмма? Литорея? Или надо читать каждую четвертую букву, к примеру?
- Нет, Малечка, не совсем так. Я подозреваю, что разгадку надо искать в той части, которая выглядит более лирически. Вот смотри…
Помнишь ли ты сад, который стал свидетелем нашей первой встречи? Ах, как буйно цвели розы, как пьянил их аромат, и я чувствовал себя молодым, словно и не было за плечами этих лет. Но самой прекрасной розой была ты.
Золотом сияли твои глаза, и ангел парил над нами.
Молюсь за вас ежечасно.
- Хм-м… думаешь? А где они встретились?
Давид развел руками.
- Где угодно. Тут можно гадать до умопомрачения, если не сохранилось дневников или свидетельств очевидцев – кстати!
Набрать номер Нателлы было делом десяти секунд.
- Привет, сестричка!
- Дэви, как дела?
- У нас все в порядке. Я тебе что звоню – ты же копалась в истории Булочниковых?
- Было немножко. А что?
- Где Иван Булочников повстречался со своей женой?
- Графиня Мария? Не знаю… сведений нет. Наверное, где-то на приеме. А что?
- Да ничего. Интересно стало.
Давид поболтал еще минут десять, и отключился. Задумался.
- А если пойти с конца, - предложила уже Матильда. Не Малена. – С чего купца молиться потянуло?
Для герцогессы молиться за кого-то было естественным процессом, как дышать. А для внучки коммунистки? Ха! И еще раз – ха!
Бабушка Майя не учила девочку только одному – молиться и веровать. И не стоило. Она-то знала, останется внучка одна, и что будет? Мало ли у нас «доброхотов»? И в церковь затащат, и в секту какую… нет уж. Не умеешь своим умом жить – тебе и Бог не поможет. Вот ни разу не поможет. И вообще, лучшим творчеством, с точки зрения бабушки Майи, а также лучшим религиозным трактатом были Моисеевы скрижали. Те, с десятью заповедями.
Коротко, по делу, и опять же, деревья целы. Человек экологию берег. Понимать надо!
А какой шикарный аргумент в споре? При правильном применении скрижали убедят любого оппонента. Или сойдут за надгробный памятник.
Но смех-смехом, а Булочников-то был не лучше. И всю религию имел в виду, раз уж зарабатывать на ней не получилось. Даже…
- Малена, а ты помнишь, чем он прославился?
Малена помнила.
То есть Матильда, но и герцогесса уже была в курсе.
Булочников прославился тем, что когда его ославили содержателем борделя, и вообще понесли по кочкам, демонстративно, на том же месте, где стоял бордель, выстроил церковь. Еще и заявил что-то вроде: «молиться будем, место и очистится…». Точных цитат история не сохранила, но народ оценил. Попа туда найти не могли до-олго.*
* это не издевательство. Автор лично знает деревню, в которой церковь перестроили из пивного магазина. Сначала притвор пристроили и крест поставили, а сейчас уж и вовсю расстроились. Правда, как мужики там на заднем дворе пили, так и продолжают. Привычка-с. Прим. авт.
- Построил церковь? Помню. Если молиться – то туда. И с ангелами – тоже. Булочников же итальянцев выписывал, чтобы у себя в доме росписи сделать, ну и в церкви тоже.
- А ведь бордель могли и с розарием сравнивать. А девушек с розами.
- А булочников мог встретить свою жену в той церкви. На открытии, к примеру.
- Жаль, что сейчас церковь не сохранилась, - нахмурился Давид.
- Он уже слез с горшка? – горько покривил губы Рид.
- Нет, ваше сиятельство.
Остеон вздохнул.
- Я благодарен вам, Ален. Прошу вас блокировать, насколько можно, столицу, силами гвардии, чтобы отсюда никто не вышел и не вошел.
- Я повинуюсь, ваше величество.
Остеон отпустил его, и воззрился на явившегося пред королевские очи Бариста Тальфера.
- Барист?
- Ваше величество, с вашего позволения, я бы отправился в Шарден? Допрашивать? Там я принесу больше всего пользы.
Остеон кивнул.
- Что ж. Дозволяю. Возьми пергамент, пиши коменданту… готов?
- Да, ваше величество.
- Пиши. Коменданту Шардена… кто у нас там?
- Господин Лежен, - таких вещей Барист не забывал никогда.
- Господину Лежену. Дозволяю любые методы допроса, вплоть до пыток, применимо к любым заговорщикам. Поставь число, дай я подпишусь, и ставь печать.
Барист повиновался.
И – не сдержался, укоризненно поглядел на маркиза.
- Как же вы так, ваше сиятельство…
Рид сделал страшные глаза. Бариста это не проняло.
- Если ваше сиятельство прикажет, по дороге в Шарден я могу проехать мимо известного вам дома…
- Она меня убьет, - отреагировал Рид не хуже супруга с двадцатилетним стажем.
Барист поклонился, пряча улыбку.
- Я могу не осведомлять ее светлость…
Рид понял, что в таком случае его тем более убьют, и смирился.
- Осведомляй. Садись, и пиши… шервуль!
- Так и писать?
Рид смерил Тальфера злобным взглядом. Как-то не доводилось ему писать письма дамам, разве что их записочки читать. И бегать от дам тоже доводилось. А вот ухаживать ЗА дамами – нет.
Что ж! Новый опыт – тоже полезно, и вообще, воины ничего не боятся.
- Пиши. Малена, любовь моя. Все в порядке, мы арестовываем заговорщиков. Со мной тоже все в порядке, умоляю тебя пока не появляться во дворце, чтобы я за тебя не волновался. Я пришлю гонца, как только смогу. Тысячу раз целую твои руки. Твой Рид. Написал? Дай, я подпишу…
- А про вашу рану вы ей не сообщите, маркиз?
Рид покачал головой.
- Завтра. И только завтра, сегодня для нее здесь слишком опасно. И завтра тоже…
Барист поклонился, и ушел, пряча документ.
- Ну, и что это за дама? – насмешливо поинтересовался Остеон.
Рид развел руками, и тут же сморщился от боли в плече.
- Моя супруга, Ост.
- КТО?!
- Я сегодня женился.
Видимо, сегодняшние потрясения уже закалили короля, потому что уточнял он вполне мирно.
- На ком?
- На герцогессе Домбрийской, - признался Рид.
- Хм-м… Джель мне рассказывал о ней. Давно вы знакомы?
- С утра, - рассмеялся Рид. – И если бы Малена узнала о моей ране, ее бы ничего не остановило. Она бы уже была здесь.
- Вы с ней были знакомы? Не знал…
- Я о ней до сегодняшнего утра даже не знал, - честно признался Рид. – А когда увидел… я ее никуда не отпущу. Это – моя женщина. Моя судьба. Я ее никому не отдам. Никогда.
Остеон вздохнул.
- Ладно. Благословляю, даю разрешение, и рад за тебя.
Рид расцвел в улыбке.
- Я знал, что ты так скажешь, Ост.
- А теперь о делах. И начнем с самого важного – с Найджела.
Теперь пришла очередь Рида печально вздыхать. Лицо его исказилось, то ли от душевной, то ли от физической боли…
- Он мой племянник, Ост.
- И мой сын. А еще… это моя последняя возможность продолжить нашу династию.
- Ты еще молод, ты можешь…
Остеон прервал брата коротким смешком.
- Что могу, Рид? Что? Умереть с достоинством? Мне сорок пять лет, я на двенадцать лет старше тебя, а чувствую я себя так, словно мне все девяносто. Я поговорил с мальчишкой… не знаю, куда делся наш придворный лекарь, может быть, тоже в Шарден, но мальчик сознался мне, что яд… я могу умереть в любой момент. Сегодня, завтра, через три дня… Джель – мой единственный и законный наследник.
- Отцеубийца, - скрипнул зубами Рид.
- Да. Я не виню тебя за этот шум, но сегодня ты уничтожил все возможности как-то посадить его на трон. Ты это понимаешь?
Рид кивнул. И – не удержался.
- А ты считаешь, он должен править? Такой ценой?
- Нет. И… я рад, что Лиданетта не видит, кем стал наш сын. Каким он стал. Тем не менее… ты мог бы удержаться на престоле, но при условии правильного брака.
Рид скрипнул зубами вторично.
- Дилера Эларская? Или Шарлиз Ролейнская? Спешу тебя огорчить, вторая носит ребенка от кагана. А мне такой наследничек не нужен.
- Вот как… это мы обдумаем чуть позже. Нет, я имел в виду Дилеру. Взяв ее в жены, ты мог бы править, но ты ведь не откажешься от Домбрийской?
- Можешь и меня повесить, - даже не стал сомневаться Рид.
Остеон задумчиво кивнул.
Было бы у него время, он бы попробовал переиграть эту ситуацию. Было бы время, возможность… их не было. А потому…
- Тогда у нас остается лишь одно решение, Рид. Регентство.
- Вот как? – прищурился маркиз Торнейский. – И как ты это себе представляешь?
Остеон опустил глаза долу.
- Гадко, Рид. Гадко, гнусно, но другого выхода у нас нет.
И выслушав его, Рид полностью с этим согласился.
- Ты уверен, что сможешь их заставить?
- Я – нет. Я почти мертв, Рид. Выполнять этот чудовищный план придется тебе, Тальферу, Аллийскому, Иллойскому… вам, и только вам.
Рид в третий раз скрипнул зубами, понимая, что такими темпами они сотрутся до кости. Но выбора у них не было. Ни у кого.
Гадко, гнусно… все эти слова еще не отражали мерзости составленного ими плана. Им придется подличать, шантажировать, предавать, убивать – все ради сохранения стабильности в стране. Стоит оно того?
Боги рассудят. А им теперь остается только делать, что должно. И пусть свершится, чему суждено свершиться.
***
- Жуть какая-то. Я бы все отдала, чтобы располагать своим временем более свободно.
- Как я тебя понимаю.
Матильда переживала и нервничала. Барист Тальфер, принесший известия из дворца, и долго заверявший маркизу (да, уже маркизу), что все в порядке, все живы, ее муж тоже жив, все будет хорошо, главное, не путайтесь у взрослых дяденек под ногами, совершенно ее не успокоил. И будь воля Матильды, она бы немедленно помчалась к Риду.
Остановило простое соображение – скоро уже вечер. Ночью она просто свалится на руки маркизу в состоянии анабиозной тушки. Мало ему своих забот – еще ее где-то пристроить? А случись что, она даже не сможет себя защитить, она же как бревно будет.
Пришлось остаться дома.
Расхаживать по комнате, ругаться, и злобно выставлять всех за дверь. Не попала под раздачу одна Ровена.
Когда ей доложили, что герцогесса сегодня раздает всем, кто попал под руку, и вовсе не монеты, Ровена даже не колебалась, а просто прошла и постучалась в двери покоев Марии-Элены.
- Ваша светлость, я могу вам чем-то помочь?
- Ребенком занимайся, - рыкнула Матильда.
- Ребенок у няньки, - отозвалась Ровена. – Так что?
- Все в порядке, - огрызнулась Матильда, даже и не думая отворять дверь. – Не переживайте за меня, я еще всех переживу.
Это Ровену чуток успокоило.
- Ваша светлость, я точно не могу вам ничем помочь?
- Точно! Займись ребенком! – рыкнула Матильда, которой вовсе не хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем ее разговоров с Марией-Эленой, или того, как девушки мечутся по комнате, или… да мало ли?
Нервы – не казенные.
Отказ, разве что чуть более вежливый, услышали и Ардонские. А Лорену, которой стало просто интересно, послали далеко и образно. Да так, что Матильда сама собой восхитилась.
Лорена не восхитилась но задумалась, что такое «антисоветчик», какая «Чукотка» по ней плачет, и кто такой «Волдеморт», за которого ей посоветовали выйти замуж, и временно отвяззалась.
А девушки продолжали нервничать настолько, что не спустились даже к ужину. И с радостью нырнули в забытие сна.
В одном Рид был полностью прав. Узнай супруга о его ране, ее бы точно ничего не остановило.
Матильда Домашкина.
Как известно, здесь – не лучше, чем там.
Плюс этого «здесь» только в том, что на работе плакать некогда. Да и работала в основном Мария-Элена, Матильда только подсказывала.
Как стать специалистом?
Найти себе учителя, постоянно находиться рядом с ним и учиться, учиться, учиться…
Это с Марией-Эленой и происходило. Работать ей нравилось, Матильда оказалась неплохим учителем, так что девушка уверенно себя чувствовала в роли секретарши, да и помощника тоже.
А вот Матильда переживала и нервничала.
Мария-Элена успокаивала сестру, как могла, но к вечеру выглядела так, что Давид встревожился.
- Что случилось? Малена?
И что тут было сказать? У сестры муж пытается бунт задавить, а я нервничаю?
Девушки выбрали промежуточный вариант. Вранье, конечно, но не до конца. Малена вздохнула.
- Я все о родных думаю. И письмо то перечитывала… которое Булочников жене написал. Не любил, всю жизнь прожил с постылой бабой, а вот ведь как повернулось…
Давид пожал плечами. Как человек с двумя сестрами, он знал, что женщина – существо непредсказуемое, и понимать его иногда не надо. Только поддержать и посочувствовать.
- Можно я еще раз письмо посмотрю?
- Конечно…
Ксерокопия письма перекочевала в руки Давида Асатиани.
Мужчина вчитался, потер подбородок, на котором к вечеру появилась синеватая тень щетины.
- Странно как-то.
- Неужели? – удивилась Малена, которой как раз ничего странным не казалось. Мало ли, как жили, когда пора умирать приходит, люди по-разному поют…
- Странно. Циник, купец, предприниматель, который вырос в борделе, женился ради титула – и такие нежности?
- Может, и правда любил?
Давид покачал головой.
- Нет. Малена, ты у меня чудо, но в мужчинах совсем не разбираешься.
Девушка и спорить не стала, молча развела руками. И то верно, откуда в монастыре мужчины? И вместо дурацкого кокетства поинтересовалась:
- А что тогда? К чему было все это писать? О ребенке сообщить?
- Все так и подумали. И сто лет думали, - согласился Давид. И довольно улыбнулся. – А я бы не только о ребенке подумал, но и о его наследстве.
Малена, будучи герцогессой, поняла его мысль с полувзгляда.
- Ты считаешь, что Булочников спрятал где-то свои капиталы – те, что не смог вывезти, и написал об этом жене? Иносказательно?
- Умница, - Давид коснулся губами пальцев девушки.
- Но почему не поняла его жена? Дети?
- Я на досуге почитал немного о твоем прадеде. Его жена, обедневшая графиня, умерла через два года после эмиграции. Насмотрелась всякого во время бегства, заболела, слегла… то, что творилось в стране, любого подкосило бы. Деньги в семье были, но не так много, чтобы век прожить безбедно, дети принялись устраиваться в жизни, торговать, крутиться, потом война грянула…
Матильда и не помнила таких подробностей, но готова была поверить.
- Если бы в письме было «зарыто наследство старушкино под камнем на площади Пушкина», это бы не пропустили? А лирика… детки просто не задумывались об этом?
И ведь верно.
Да, мы любим своих родителей. А кто знает, как зовут мальчика, который был первой любовью вашей мамы? В каком классе впервые поцеловался папа? С кем потерял невинность? С кем танцевал школьный вальс? Как объяснялся матери в любви?
Так, к примеру.
Иногда эти истории передаются в семье – к зависти других людей. А иногда уходят под завесу времени. И кому интересно, что у твоей бабушки было два кота, и их звали Васька и Дымка, или что твой дед обожал овчарок, а ему в детстве купили таксу? И сам-то ты можешь этого не знать.
Ушли в прошлое времена дворянских усадеб, где висели галереи портретов, а хозяева могли рассказать о каждом из своих предков. Ушли… и не сказать, что это к лучшему.
Давид развел руками.
- Думаю, да. И не задумывались, и не знали…
- И письмо лежало себе, как семейная реликвия. А внукам уже и начихать было, - согласно кивнула Малена. – Тогда – что? Это шифр?
Давид покачал головой.
- Шифр надо посылать тому, кто в нем разберется. Графиня – и шифры?
Малена могла сказать, что она – герцогесса, но… ведь и верно? Какие шифры? Не разобралась бы, она ж герцогесса, а не племянница господина Бенкендорфа.
- Анаграмма? Литорея? Или надо читать каждую четвертую букву, к примеру?
- Нет, Малечка, не совсем так. Я подозреваю, что разгадку надо искать в той части, которая выглядит более лирически. Вот смотри…
Помнишь ли ты сад, который стал свидетелем нашей первой встречи? Ах, как буйно цвели розы, как пьянил их аромат, и я чувствовал себя молодым, словно и не было за плечами этих лет. Но самой прекрасной розой была ты.
Золотом сияли твои глаза, и ангел парил над нами.
Молюсь за вас ежечасно.
- Хм-м… думаешь? А где они встретились?
Давид развел руками.
- Где угодно. Тут можно гадать до умопомрачения, если не сохранилось дневников или свидетельств очевидцев – кстати!
Набрать номер Нателлы было делом десяти секунд.
- Привет, сестричка!
- Дэви, как дела?
- У нас все в порядке. Я тебе что звоню – ты же копалась в истории Булочниковых?
- Было немножко. А что?
- Где Иван Булочников повстречался со своей женой?
- Графиня Мария? Не знаю… сведений нет. Наверное, где-то на приеме. А что?
- Да ничего. Интересно стало.
Давид поболтал еще минут десять, и отключился. Задумался.
- А если пойти с конца, - предложила уже Матильда. Не Малена. – С чего купца молиться потянуло?
Для герцогессы молиться за кого-то было естественным процессом, как дышать. А для внучки коммунистки? Ха! И еще раз – ха!
Бабушка Майя не учила девочку только одному – молиться и веровать. И не стоило. Она-то знала, останется внучка одна, и что будет? Мало ли у нас «доброхотов»? И в церковь затащат, и в секту какую… нет уж. Не умеешь своим умом жить – тебе и Бог не поможет. Вот ни разу не поможет. И вообще, лучшим творчеством, с точки зрения бабушки Майи, а также лучшим религиозным трактатом были Моисеевы скрижали. Те, с десятью заповедями.
Коротко, по делу, и опять же, деревья целы. Человек экологию берег. Понимать надо!
А какой шикарный аргумент в споре? При правильном применении скрижали убедят любого оппонента. Или сойдут за надгробный памятник.
Но смех-смехом, а Булочников-то был не лучше. И всю религию имел в виду, раз уж зарабатывать на ней не получилось. Даже…
- Малена, а ты помнишь, чем он прославился?
Малена помнила.
То есть Матильда, но и герцогесса уже была в курсе.
Булочников прославился тем, что когда его ославили содержателем борделя, и вообще понесли по кочкам, демонстративно, на том же месте, где стоял бордель, выстроил церковь. Еще и заявил что-то вроде: «молиться будем, место и очистится…». Точных цитат история не сохранила, но народ оценил. Попа туда найти не могли до-олго.*
* это не издевательство. Автор лично знает деревню, в которой церковь перестроили из пивного магазина. Сначала притвор пристроили и крест поставили, а сейчас уж и вовсю расстроились. Правда, как мужики там на заднем дворе пили, так и продолжают. Привычка-с. Прим. авт.
- Построил церковь? Помню. Если молиться – то туда. И с ангелами – тоже. Булочников же итальянцев выписывал, чтобы у себя в доме росписи сделать, ну и в церкви тоже.
- А ведь бордель могли и с розарием сравнивать. А девушек с розами.
- А булочников мог встретить свою жену в той церкви. На открытии, к примеру.
- Жаль, что сейчас церковь не сохранилась, - нахмурился Давид.
