Это эквивалентно где-то 4000 коров. На Руси в те же времена, примерно, корова стоила 1 рубль, так что… хорошо, не сравниваем, но коров 1000 хороший изумруд точно стоил. Прим. авт.
- Да неужели? – цены Михайла представлял, и знал, что изумруды дОроги, три сотни – это уж вовсе чушь…
- Я эти камни знаю. И знаю, кто покупал их у меня. Так что… готов принять камешки обратно. Три сотни за доставку, да остальное за сохранение тайны боярина.
У Михайлы в глазах потемнело.
А и правда, мог же догадаться, что он… что его…
Ижорский, тварь, здесь камни и покупал?!
Исаак усмехнулся, это и стало спусковым крючком. Михайла резко подался вперед, нож в руке сам собой появился… и разрез на горле у Исаака – тоже.
Кровь на камни хлынула.
Михайла отстранился, чтобы не запачкало его, убивать-то и вовсе не страшно… камни вот, испачкал… кончиками пальцев взять их, вытереть о рубаху умирающего ювелира, быстро дом осмотреть… Исаак – не боярин Ижорский, его ухоронку Михайле найти не удалось, но кое-чем все ж парень поживился.
Жалко, конечно, но серебро ему не лишнее, а что до остального… сбудет он камни с рук, но не на Ладоге. Есть у него на первое время деньги, а там видно будет.
Кого не ожидала увидеть у себя Устинья, так это Анфису Утятьеву.
А ведь пробилась как-то, стоит, улыбается.
- Поговорить бы нам, государыня.
Пролазливость уважения заслуживала, оттого Устинья и не отказала сразу. Это ж надобно извернуться, в палаты царские пройти, ее найти, время подгадать – все смогла боярышня, впусте так стараться не будешь!
- О чем ты поговорить хочешь, боярышня?
- Аникита считает, что хочу я тебя попросить. Свадьба у нас скоро, когда б государь согласился хоть заглянуть – сама понимаешь, честь великая.
- Честь, - Устя была уверена, что ради такого Анфиса бы унижаться не стала. Боярина Репьева попросила, ему б государь не отказал.
Боярышня вокруг огляделась.
- Точно не услышит никто нас? Очень уж дело такое… нехорошее.
И столько всего в ее голосе было… тут и нежелание связываться, и сомнение, и решимость – поверила Устя боярышне. И дело нехорошее, и делать его надо.
- Пойдем…
Устя боярышню провела в горницу, в которой, она точно знала, ни ходов, ни глазков не было, у окна встала, проверила, что внизу да рядом нет никого.
- Только тихо говори.
- Есть на Лембергской улице такая травница, Сара Беккер.
Устинья аж дернулась, ровно ее иголкой ткнули.
- Откуда ты ее знаешь?!
- Притирания она хорошие делает, мази, я их покупаю.
Рассказывала Анфиса быстро и толково. И видя, как бледнеет, леденеет лицо Устиньи, понимала – правильно сделала. Очень все вовремя.
Анфиса замолчала, Устинья обняла ее, с руки кольцо с лалом стянула, Анфисе протянула.
- Прими, не побрезгуй. И Борю уговорю я к вам на свадьбу быть, и… обязана я тебе. Не забуду о том вовек.
Анфиса кольцо примерила, на Устинью покосилась.
- Ты, боярышня… то есть, государыня…
- Устиньей зови, Устей можно. И ты мне тоже не нравишься.
Анфиса фыркнула.
А в голове у нее другие мысли крутились. Когда у Устиньи ребеночек появится, да у них… друг государев вроде и не чин, а почище иного звания будет.
Это так, на будущее заявка, но о ней помолчит пока Анфиса. И навязчивой не будет.
- Мне присутствия государя хватит, пусть ненадолго, все одно почетно. А остальное… ты мне тоже не нравишься, только эти бабы еще противнее.
Устя ухмыльнулась.
- Спасибо тебе, боярышня Анфиса. Не забуду.
Она тоже много чего понимала. И молчала. Так надежнее. А с Борисом она в тот же вечер поговорила, всего не рассказывала, попросила просто за Анфису с Аникитой.
Борис быть обещался.
Ежели супруга желает – побывает он на свадьбе у Аникиты Репьева, и подарок молодым сделает – землю, хороший надел, и пусть жена дружит, с кем пожелает. Помнит он боярышню Утятьеву, та, вроде как, не дура. Пусть ее…
- Илюшка им наш понадобился, - Агафья Пантелеевна так выглядела, что попадись ей Любава… от страха бы померла ведьма проклятая!
- Не просто так, к новолунию. Чего они заспешили так?
- Причина, значит, есть. А еще… не забывай, ребенок все из матери сосет, тем паче такой, ритуальный, а ведь Федор тоже к супруге присосался, они первой ее кровью связаны, брачными обетами, а может, и еще чего было, Аксинья-то не скажет, если вообще узнает.
Устя только вздохнула.
Первая кровь – она такая, имея ее, много чего с девкой сделать можно.
Может, и с ней сделали во времена оны.
Привязали ее покрепче к Федору, тому сила доставалась, а ей – все откаты за его пакости, вот и ходила она, ровно чумная. А там еще и Марина добавилась… не узнать сейчас, да и узнавать не хочется, а надобно. И Илье все рассказать – тоже.
- Слушаю – и дурно мне становится, - Илья едва за голову не схватился. – Ритуалы, жертвоприношения… хорошо хоть Машенька с Варюшкой им не понадобились!
- Им бы и не угрожало ничего, - отмахнулась Устинья, - не родня они нам, не пригодны для ритуалов. Хотя… могли бы их использовать, чтобы тебя выманить.
- Так мы им и позволили, - Божедар удивился даже. – Илью я учить взялся не для того, чтобы его всякая пакость одолеть могла!
- Так может, и позволить им? – Добряна веточку березовую меж пальцами крутила, вроде и зима на дворе, а на ветке – листочки зеленые, точь-в-точь как у той, что на Устиной ладошке расцвела… - Тогда мы и поймать их сможем, и разобраться, как положено, и никто нам слова поперек не скажет.
- Хммм… - Агафья задумалась. – А в чем-то и права ты. Что мы сейчас сделать можем, что у нас есть? Книга Черная? Так ее не уничтожишь, пока хоть один из рода жив, восстановится, напишут ее заново. Сара эта Беккер? Так ведь ее и схватить нельзя, она царю никто, не подданная она его. Мамаша ведь от нее отказалась, а отец ее так подданным Лемберга и остался, только тронь, вонь на весь мир пойдет. И то… в чем ее обвинишь? Что травница она, так не противозаконно, а что ведьма, еще доказать надобно, на государя не умышляет она…
- А ритуал?
- Так он не во вред Борису проводится, а на пользу Федору. Что плохого, что у царевича наследник появится? И… никто ж не погиб, не пострадал, даже и собираются они Илью в жертву приносить, так ведь не докажешь…
- Когда принесут – поздно будет.
- А вот бы нам с боярином Репьевым и поговорить, чтобы схватить их на месте преступления. Потому как иначе нам их не связать. Сара из Лемберга, дочь ее боярыня Пронская, боярская дума на дыбы встанет, я уж о царице молчу, о сыночке ее…
- Сын там как раз и не обязателен. Аксинья – может быть, и то, ведьмам крови ее за глаза хватит, знаю я о таком. Тут главное, чтобы меж Федором и Аксиньей в ту же ночь все случилось, а где именно они при этом будут – неважно!
Устя лоб потерла.
- Так что делаем-то?
- Нам бы подошло, когда Илью похитят, да желательно в тот же день, чтобы ни опоить не успели, ни еще как напакостить, чтобы не было у них времени. До ритуала он им живой нужен, да не обязательно в своем разуме. А как начался бы ритуал, так мы бы по-тихому и накрыли всех, - Божедар дураком не был, не командовал бы он иначе своей ватагой, – и шум нам не обязателен. Были люди, да и пропали, как и не было их никогда.
Устинья и не подумала хоть кого пожалеть.
- Искать их будут.
- Пусть ищут. Ладога – река глубокая, течение быстрое, а что с телами сделать, чтобы не всплыли – то моя забота.
- И мне такой план нравится. Только нет ли чего… чтобы не могли они меня одурманить? – Илья тоже прятаться не хотел. Отец – он ведь тоже подходит, а одолеть его куда как легче. Достать сложнее, ну так… и похитить можно, и в Ладогу привезти – он бы с задачей этой справился.
Добряна головой качнула.
- Ежели б о простых людях речь, а то ведьмы. Всего я предусмотреть не смогу, от всех клинков щитов не придумать.
- Могут и просто по голове дать, - Устя кивнула согласно. – Им ты для ритуала нужен живым, а вот здоровым ли?
- Здоровым, - Агафья фыркнула. – И в сознании полном, это я точно знаю. Жертва чувствовать должна, понимать, что происходит.
- А когда б мы с Ильи аркан не сняли? Подошел бы он?
- Что ж не подойти? Ведьма бы откат получила, которая аркан накидывала, но и то – не сильный. По ней бы разрыв стегнул, может, проболела б она какое-то время – и только.
- Понятно.
- А когда понятно вам, давайте думать. Чтобы и похитили меня, и вы меня нашли потом, - рубанул воздух рукой Илья. – Я не заяц, под кустом прятаться, я жить спокойно хочу, чтобы эта нечисть ни на меня, ни на родных моих руку не поднимала.
- Давайте думать, - и Агафья была согласна. И Добряна головой кивала.
Мужчины ведь…
Судьба такая у мужчин – рисковать, любимых грудью своей закрывать, врага воевать.
И у женщин судьба – ждать их из боя, любить да молиться. А когда получится – еще и помогать, чем могут, и лечить…
А могли три волхвы не так уж и мало. И ждали ведьм весьма неприятные сюрпризы. А кое-что и заранее надо было сделать, о чем и сказала Устинья.
- Илюша, надобно нам еще остальную семью из города отослать!
- Почему, Устенька?
- А когда б не о тебе они подумали, об отце да матери? А ведь они и правда, тебя беззащитнее?
Агафья Пантелеевна, которая при беседе присутствовала, внука за ухо дернула крепко.
- Ты, малоумок, головой думать начинай! Не только о себе, но и о всей семье, ты это должен предложить был, не Устя!
Опомнился Илья, головой потряс.
- Бабушка, прости, и правда, дурак я. А только в такое поверить… это ж произнести страшно, не то, что сделать! И не верится даже.
- И сделают, Илюша, и нас не спросят. Потому и хочу услать я родных подалее… кажется мне, что счет на дни пошел, скоро стрела в полет сорвется. Не будет у них времени батюшку с матушкой из поместья везти, а Машенька нам вообще не родня, и Аксинья про то знает.
- Думаешь, рассказала она?
- Уверена. Царица Любава… она умеет из тебя так все вытянуть, сам не заметишь, а расскажешь!
- Поговорю я с родными, Устя. Только вот что им сказать? Так-то не послушает меня батюшка…
- А ты не с отцом-матушкой, с женой поговори, Илюша. Ее упроси сказать, что плохо ей на Ладоге, душно, тяжко. И то, печи тут топят, чад, гарь стоят, снег поутру весь черный, поди, белого и не увидишь-то. А как таять начнет, тут и вовсе тяжко будет, нужники-то вонять будут, их чистить зачнут… пусть попросится уехать в деревню, там и срок доходит.
- А случись что?
- Смотрела я на нее, не случится ничего. И повитуха там есть, что первый раз у нее роды принимала, я расспрашивала, и крепкая у тебя Маша. Уж почти восстановилась она.
Илья только вздохнул, а что делать-то было?
- Хорошо, поговорю я с Машей. Только боюсь, что плакать она будет, возражать…
- Скажи ей, что от этого жизни ваши зависят. Она – твое слабое место, ежели ей или Вареньке угрожать будут, ты разум потеряешь, сделаешь, что враги захотят. Тогда всем плохо будет.
- А ежели тебя похитят, бабушка. – Не удержался Илья от иголки острой, да и кто б тут язык прикусить смог? – Ты ж не уедешь?
- Ох, внучек, в том-то и беда, что не решатся они меня похитить. А жаль, сколько б проблем азом решилось.
И глядя на сухонькую старушку, поверить в это было сложно.
- Устёна, мощи привезли.
Устя на мужа посмотрела, головой кивнула.
- Смотреть пойдем, Боренька?
- Пойдем, радость моя, и Макарию приятно будет, и мне посмотреть интересно, Истерман много уж серебра потратил, там, кстати, и книги есть. Тебе они обязательно интересны будут.
- Будут, Боренька. Я ведь и перевод могу сделать, мы же учить людей на росском будем, чего нам их латынь и франконский? Нам надо, чтобы понятно было.
- И то верно, есть у нас толмачи, но и твоя помощь лишней не будет.
- Я переводить могу с листа, а дьячка выделишь – запишет, потом начисто перебелим, проверим, и можно печатать будет.
- Обязательно так и сделаем. Идем, Устёна?
Разговор этот не просто так шел, Устя как раз венец перед зеркалом поправила, ленту в косе перевязала, сарафан одернула, летник шелковый… не привыкла она к нарядам роскошным.
- Идем, Боренька. Куда мощи принесут?
- В палату Сердоликовую.
Ежели б не палата, Устя бы может сразу и не почуяла неладное.
Но… даже сейчас она туда с неохотой заглядывала, вспомнить страшно и жутко было, как в той, черной, жизни, кровь по пальцам ее стекала, как любимый человек на руках ее уходил…
Нет, не хотелось ей туда идти, а надобно. Как на грех, палата была одна из самых больших да удобно расположенных, часто ей государи пользовались, оттого и на отделку потратились. Бешеные деньги сердолик стоил, пока нашли, да довезли, да выложили все алым камнем…
Устя себе твердо положила, покамест Любава во дворце, Пронские здесь, Федор по коридорам ходит, волком смотрит – она от мужа никуда. На два шага – и обратно.
Пусть ругается, возмущается, пусть что хочет подумает, второй раз она его потерять не может! Самой легче с колокольни головой вниз!
С таким настроением Устя и в палату вошла.
А там ковчежец с мощами уж принесли, Макарий распоряжается, довольный…
- Государь, дозволишь открыть?
А у Устиньи голова кругом идет, и мутит ее, и плохо ей…
- Да, дозволяю.
И – ровно клинком в сердце.
Огонь полыхнул, тот самый, черный, страшный, полоснул, и Устя вдруг поняла отчетливо – нельзя!
Нельзя открывать!
А остановить как?! Когда слуги уж отошли на расстояние почтительное, и стража стоит, и Макарий руку тянет…
- Боря… помоги!
На глазах у всех присутствующих, царица оседать начала, и лицо у нее белое, ровно бумага… не сыграешь такое.
А Устя и не играла, перепугалась она до потери разума, за мужа перепугалась… Макарий невольно от мощей отвлекся, тоже к царице кинулся.
- Государыня!
Борис жену на руки подхватил, Устинья в рукав Макария вцепилась, глаза отчаянные.
- Владыка, умоляю!
Шепот такой получился, что обоих мужчин пробрало.
- Владыка… не трогайте… я объясню вам все… людей уберите!
Как тут отказать было?
- Вышли все вон! Государыне от толпы да духоты дурно стало! – распоряжаться Макарий умел. Так гаркнул, что всех из палаты вымело, ровно метлой. Правда, шепот прошел: «не иначе, непраздна?» но Устинья о том и не думала покамест. Ей важнее было, чтобы никто ковчег не открывал.
А Макарий на другое смотрел.
Не на ковчег, а на отчаянную зелень глаз царицы. В сером мареве словно хоровод из зеленых листьев кружился, вспыхивали искры, гасли, и было это красиво и страшно.
Ой, не просто так она… ведьма?
Но на крест святой Устинья и внимания не обратила, и на дверь смотрела куда как внимательнее. Наконец закрылись створки, Устинья себе расслабиться позволила.
- Боря, прости, напугалась я.
- Чего ты испугалась, сердце мое?
Не слыхивал ранее Макарий, чтобы государь говорил так с кем-то. Мягко, рассудительно, ласково… с Мариной не то было, нежности меж ними не сложилось, страсть только плотская, а с первой женой сам Борис еще не тем был. Не повзрослел, не успел тогда… а вот сейчас…
Как ему сказать, ежели и правда государыня – ведьма? Сердце ему разбить? За что караешь, Господи!?
Но царица Макарию и слова сказать не дала.
- Прости, Владыка, а только плохо все очень. Не знаю, какую опасность мощи эти несут, но черным от ковчежца веет. Таким черным, что… смерть там. И я это чую.
- Да неужели? – цены Михайла представлял, и знал, что изумруды дОроги, три сотни – это уж вовсе чушь…
- Я эти камни знаю. И знаю, кто покупал их у меня. Так что… готов принять камешки обратно. Три сотни за доставку, да остальное за сохранение тайны боярина.
У Михайлы в глазах потемнело.
А и правда, мог же догадаться, что он… что его…
Ижорский, тварь, здесь камни и покупал?!
Исаак усмехнулся, это и стало спусковым крючком. Михайла резко подался вперед, нож в руке сам собой появился… и разрез на горле у Исаака – тоже.
Кровь на камни хлынула.
Михайла отстранился, чтобы не запачкало его, убивать-то и вовсе не страшно… камни вот, испачкал… кончиками пальцев взять их, вытереть о рубаху умирающего ювелира, быстро дом осмотреть… Исаак – не боярин Ижорский, его ухоронку Михайле найти не удалось, но кое-чем все ж парень поживился.
Жалко, конечно, но серебро ему не лишнее, а что до остального… сбудет он камни с рук, но не на Ладоге. Есть у него на первое время деньги, а там видно будет.
***
Кого не ожидала увидеть у себя Устинья, так это Анфису Утятьеву.
А ведь пробилась как-то, стоит, улыбается.
- Поговорить бы нам, государыня.
Пролазливость уважения заслуживала, оттого Устинья и не отказала сразу. Это ж надобно извернуться, в палаты царские пройти, ее найти, время подгадать – все смогла боярышня, впусте так стараться не будешь!
- О чем ты поговорить хочешь, боярышня?
- Аникита считает, что хочу я тебя попросить. Свадьба у нас скоро, когда б государь согласился хоть заглянуть – сама понимаешь, честь великая.
- Честь, - Устя была уверена, что ради такого Анфиса бы унижаться не стала. Боярина Репьева попросила, ему б государь не отказал.
Боярышня вокруг огляделась.
- Точно не услышит никто нас? Очень уж дело такое… нехорошее.
И столько всего в ее голосе было… тут и нежелание связываться, и сомнение, и решимость – поверила Устя боярышне. И дело нехорошее, и делать его надо.
- Пойдем…
Устя боярышню провела в горницу, в которой, она точно знала, ни ходов, ни глазков не было, у окна встала, проверила, что внизу да рядом нет никого.
- Только тихо говори.
- Есть на Лембергской улице такая травница, Сара Беккер.
Устинья аж дернулась, ровно ее иголкой ткнули.
- Откуда ты ее знаешь?!
- Притирания она хорошие делает, мази, я их покупаю.
Рассказывала Анфиса быстро и толково. И видя, как бледнеет, леденеет лицо Устиньи, понимала – правильно сделала. Очень все вовремя.
Анфиса замолчала, Устинья обняла ее, с руки кольцо с лалом стянула, Анфисе протянула.
- Прими, не побрезгуй. И Борю уговорю я к вам на свадьбу быть, и… обязана я тебе. Не забуду о том вовек.
Анфиса кольцо примерила, на Устинью покосилась.
- Ты, боярышня… то есть, государыня…
- Устиньей зови, Устей можно. И ты мне тоже не нравишься.
Анфиса фыркнула.
А в голове у нее другие мысли крутились. Когда у Устиньи ребеночек появится, да у них… друг государев вроде и не чин, а почище иного звания будет.
Это так, на будущее заявка, но о ней помолчит пока Анфиса. И навязчивой не будет.
- Мне присутствия государя хватит, пусть ненадолго, все одно почетно. А остальное… ты мне тоже не нравишься, только эти бабы еще противнее.
Устя ухмыльнулась.
- Спасибо тебе, боярышня Анфиса. Не забуду.
Она тоже много чего понимала. И молчала. Так надежнее. А с Борисом она в тот же вечер поговорила, всего не рассказывала, попросила просто за Анфису с Аникитой.
Борис быть обещался.
Ежели супруга желает – побывает он на свадьбе у Аникиты Репьева, и подарок молодым сделает – землю, хороший надел, и пусть жена дружит, с кем пожелает. Помнит он боярышню Утятьеву, та, вроде как, не дура. Пусть ее…
***
- Илюшка им наш понадобился, - Агафья Пантелеевна так выглядела, что попадись ей Любава… от страха бы померла ведьма проклятая!
- Не просто так, к новолунию. Чего они заспешили так?
- Причина, значит, есть. А еще… не забывай, ребенок все из матери сосет, тем паче такой, ритуальный, а ведь Федор тоже к супруге присосался, они первой ее кровью связаны, брачными обетами, а может, и еще чего было, Аксинья-то не скажет, если вообще узнает.
Устя только вздохнула.
Первая кровь – она такая, имея ее, много чего с девкой сделать можно.
Может, и с ней сделали во времена оны.
Привязали ее покрепче к Федору, тому сила доставалась, а ей – все откаты за его пакости, вот и ходила она, ровно чумная. А там еще и Марина добавилась… не узнать сейчас, да и узнавать не хочется, а надобно. И Илье все рассказать – тоже.
- Слушаю – и дурно мне становится, - Илья едва за голову не схватился. – Ритуалы, жертвоприношения… хорошо хоть Машенька с Варюшкой им не понадобились!
- Им бы и не угрожало ничего, - отмахнулась Устинья, - не родня они нам, не пригодны для ритуалов. Хотя… могли бы их использовать, чтобы тебя выманить.
- Так мы им и позволили, - Божедар удивился даже. – Илью я учить взялся не для того, чтобы его всякая пакость одолеть могла!
- Так может, и позволить им? – Добряна веточку березовую меж пальцами крутила, вроде и зима на дворе, а на ветке – листочки зеленые, точь-в-точь как у той, что на Устиной ладошке расцвела… - Тогда мы и поймать их сможем, и разобраться, как положено, и никто нам слова поперек не скажет.
- Хммм… - Агафья задумалась. – А в чем-то и права ты. Что мы сейчас сделать можем, что у нас есть? Книга Черная? Так ее не уничтожишь, пока хоть один из рода жив, восстановится, напишут ее заново. Сара эта Беккер? Так ведь ее и схватить нельзя, она царю никто, не подданная она его. Мамаша ведь от нее отказалась, а отец ее так подданным Лемберга и остался, только тронь, вонь на весь мир пойдет. И то… в чем ее обвинишь? Что травница она, так не противозаконно, а что ведьма, еще доказать надобно, на государя не умышляет она…
- А ритуал?
- Так он не во вред Борису проводится, а на пользу Федору. Что плохого, что у царевича наследник появится? И… никто ж не погиб, не пострадал, даже и собираются они Илью в жертву приносить, так ведь не докажешь…
- Когда принесут – поздно будет.
- А вот бы нам с боярином Репьевым и поговорить, чтобы схватить их на месте преступления. Потому как иначе нам их не связать. Сара из Лемберга, дочь ее боярыня Пронская, боярская дума на дыбы встанет, я уж о царице молчу, о сыночке ее…
- Сын там как раз и не обязателен. Аксинья – может быть, и то, ведьмам крови ее за глаза хватит, знаю я о таком. Тут главное, чтобы меж Федором и Аксиньей в ту же ночь все случилось, а где именно они при этом будут – неважно!
Устя лоб потерла.
- Так что делаем-то?
- Нам бы подошло, когда Илью похитят, да желательно в тот же день, чтобы ни опоить не успели, ни еще как напакостить, чтобы не было у них времени. До ритуала он им живой нужен, да не обязательно в своем разуме. А как начался бы ритуал, так мы бы по-тихому и накрыли всех, - Божедар дураком не был, не командовал бы он иначе своей ватагой, – и шум нам не обязателен. Были люди, да и пропали, как и не было их никогда.
Устинья и не подумала хоть кого пожалеть.
- Искать их будут.
- Пусть ищут. Ладога – река глубокая, течение быстрое, а что с телами сделать, чтобы не всплыли – то моя забота.
- И мне такой план нравится. Только нет ли чего… чтобы не могли они меня одурманить? – Илья тоже прятаться не хотел. Отец – он ведь тоже подходит, а одолеть его куда как легче. Достать сложнее, ну так… и похитить можно, и в Ладогу привезти – он бы с задачей этой справился.
Добряна головой качнула.
- Ежели б о простых людях речь, а то ведьмы. Всего я предусмотреть не смогу, от всех клинков щитов не придумать.
- Могут и просто по голове дать, - Устя кивнула согласно. – Им ты для ритуала нужен живым, а вот здоровым ли?
- Здоровым, - Агафья фыркнула. – И в сознании полном, это я точно знаю. Жертва чувствовать должна, понимать, что происходит.
- А когда б мы с Ильи аркан не сняли? Подошел бы он?
- Что ж не подойти? Ведьма бы откат получила, которая аркан накидывала, но и то – не сильный. По ней бы разрыв стегнул, может, проболела б она какое-то время – и только.
- Понятно.
- А когда понятно вам, давайте думать. Чтобы и похитили меня, и вы меня нашли потом, - рубанул воздух рукой Илья. – Я не заяц, под кустом прятаться, я жить спокойно хочу, чтобы эта нечисть ни на меня, ни на родных моих руку не поднимала.
- Давайте думать, - и Агафья была согласна. И Добряна головой кивала.
Мужчины ведь…
Судьба такая у мужчин – рисковать, любимых грудью своей закрывать, врага воевать.
И у женщин судьба – ждать их из боя, любить да молиться. А когда получится – еще и помогать, чем могут, и лечить…
А могли три волхвы не так уж и мало. И ждали ведьм весьма неприятные сюрпризы. А кое-что и заранее надо было сделать, о чем и сказала Устинья.
- Илюша, надобно нам еще остальную семью из города отослать!
- Почему, Устенька?
- А когда б не о тебе они подумали, об отце да матери? А ведь они и правда, тебя беззащитнее?
Агафья Пантелеевна, которая при беседе присутствовала, внука за ухо дернула крепко.
- Ты, малоумок, головой думать начинай! Не только о себе, но и о всей семье, ты это должен предложить был, не Устя!
Опомнился Илья, головой потряс.
- Бабушка, прости, и правда, дурак я. А только в такое поверить… это ж произнести страшно, не то, что сделать! И не верится даже.
- И сделают, Илюша, и нас не спросят. Потому и хочу услать я родных подалее… кажется мне, что счет на дни пошел, скоро стрела в полет сорвется. Не будет у них времени батюшку с матушкой из поместья везти, а Машенька нам вообще не родня, и Аксинья про то знает.
- Думаешь, рассказала она?
- Уверена. Царица Любава… она умеет из тебя так все вытянуть, сам не заметишь, а расскажешь!
- Поговорю я с родными, Устя. Только вот что им сказать? Так-то не послушает меня батюшка…
- А ты не с отцом-матушкой, с женой поговори, Илюша. Ее упроси сказать, что плохо ей на Ладоге, душно, тяжко. И то, печи тут топят, чад, гарь стоят, снег поутру весь черный, поди, белого и не увидишь-то. А как таять начнет, тут и вовсе тяжко будет, нужники-то вонять будут, их чистить зачнут… пусть попросится уехать в деревню, там и срок доходит.
- А случись что?
- Смотрела я на нее, не случится ничего. И повитуха там есть, что первый раз у нее роды принимала, я расспрашивала, и крепкая у тебя Маша. Уж почти восстановилась она.
Илья только вздохнул, а что делать-то было?
- Хорошо, поговорю я с Машей. Только боюсь, что плакать она будет, возражать…
- Скажи ей, что от этого жизни ваши зависят. Она – твое слабое место, ежели ей или Вареньке угрожать будут, ты разум потеряешь, сделаешь, что враги захотят. Тогда всем плохо будет.
- А ежели тебя похитят, бабушка. – Не удержался Илья от иголки острой, да и кто б тут язык прикусить смог? – Ты ж не уедешь?
- Ох, внучек, в том-то и беда, что не решатся они меня похитить. А жаль, сколько б проблем азом решилось.
И глядя на сухонькую старушку, поверить в это было сложно.
***
- Устёна, мощи привезли.
Устя на мужа посмотрела, головой кивнула.
- Смотреть пойдем, Боренька?
- Пойдем, радость моя, и Макарию приятно будет, и мне посмотреть интересно, Истерман много уж серебра потратил, там, кстати, и книги есть. Тебе они обязательно интересны будут.
- Будут, Боренька. Я ведь и перевод могу сделать, мы же учить людей на росском будем, чего нам их латынь и франконский? Нам надо, чтобы понятно было.
- И то верно, есть у нас толмачи, но и твоя помощь лишней не будет.
- Я переводить могу с листа, а дьячка выделишь – запишет, потом начисто перебелим, проверим, и можно печатать будет.
- Обязательно так и сделаем. Идем, Устёна?
Разговор этот не просто так шел, Устя как раз венец перед зеркалом поправила, ленту в косе перевязала, сарафан одернула, летник шелковый… не привыкла она к нарядам роскошным.
- Идем, Боренька. Куда мощи принесут?
- В палату Сердоликовую.
***
Ежели б не палата, Устя бы может сразу и не почуяла неладное.
Но… даже сейчас она туда с неохотой заглядывала, вспомнить страшно и жутко было, как в той, черной, жизни, кровь по пальцам ее стекала, как любимый человек на руках ее уходил…
Нет, не хотелось ей туда идти, а надобно. Как на грех, палата была одна из самых больших да удобно расположенных, часто ей государи пользовались, оттого и на отделку потратились. Бешеные деньги сердолик стоил, пока нашли, да довезли, да выложили все алым камнем…
Устя себе твердо положила, покамест Любава во дворце, Пронские здесь, Федор по коридорам ходит, волком смотрит – она от мужа никуда. На два шага – и обратно.
Пусть ругается, возмущается, пусть что хочет подумает, второй раз она его потерять не может! Самой легче с колокольни головой вниз!
С таким настроением Устя и в палату вошла.
А там ковчежец с мощами уж принесли, Макарий распоряжается, довольный…
- Государь, дозволишь открыть?
А у Устиньи голова кругом идет, и мутит ее, и плохо ей…
- Да, дозволяю.
И – ровно клинком в сердце.
Огонь полыхнул, тот самый, черный, страшный, полоснул, и Устя вдруг поняла отчетливо – нельзя!
Нельзя открывать!
А остановить как?! Когда слуги уж отошли на расстояние почтительное, и стража стоит, и Макарий руку тянет…
- Боря… помоги!
На глазах у всех присутствующих, царица оседать начала, и лицо у нее белое, ровно бумага… не сыграешь такое.
А Устя и не играла, перепугалась она до потери разума, за мужа перепугалась… Макарий невольно от мощей отвлекся, тоже к царице кинулся.
- Государыня!
Борис жену на руки подхватил, Устинья в рукав Макария вцепилась, глаза отчаянные.
- Владыка, умоляю!
Шепот такой получился, что обоих мужчин пробрало.
- Владыка… не трогайте… я объясню вам все… людей уберите!
Как тут отказать было?
- Вышли все вон! Государыне от толпы да духоты дурно стало! – распоряжаться Макарий умел. Так гаркнул, что всех из палаты вымело, ровно метлой. Правда, шепот прошел: «не иначе, непраздна?» но Устинья о том и не думала покамест. Ей важнее было, чтобы никто ковчег не открывал.
А Макарий на другое смотрел.
Не на ковчег, а на отчаянную зелень глаз царицы. В сером мареве словно хоровод из зеленых листьев кружился, вспыхивали искры, гасли, и было это красиво и страшно.
Ой, не просто так она… ведьма?
Но на крест святой Устинья и внимания не обратила, и на дверь смотрела куда как внимательнее. Наконец закрылись створки, Устинья себе расслабиться позволила.
- Боря, прости, напугалась я.
- Чего ты испугалась, сердце мое?
Не слыхивал ранее Макарий, чтобы государь говорил так с кем-то. Мягко, рассудительно, ласково… с Мариной не то было, нежности меж ними не сложилось, страсть только плотская, а с первой женой сам Борис еще не тем был. Не повзрослел, не успел тогда… а вот сейчас…
Как ему сказать, ежели и правда государыня – ведьма? Сердце ему разбить? За что караешь, Господи!?
Но царица Макарию и слова сказать не дала.
- Прости, Владыка, а только плохо все очень. Не знаю, какую опасность мощи эти несут, но черным от ковчежца веет. Таким черным, что… смерть там. И я это чую.
