И кольчуги не спасли… первому кол бедро пробил, кажется, не живот, ан бедренная артерия – с ней шутки плохи, в минуту кровью истечешь, как и произошло. Второй грудью на кол попал, не проткнуло его, в кольчуге-то, а грудь так помяло, что не жилец. Третий на кол наискось нанизался, и тоже ему недолго оставалось, только Любава не видела этого. Она стоны слышала, кровь чуяла – и дрожала.
Догнал царицу страх.
Врага не побоялась бы она, и смерти. А вот когда так… и неизвестно что, и неясно чего ждать… так – намного страшнее. И арбалеты…
Это была засада?
Но парализованный страхом разум не мог дать ответов. И Любаве оставалось только дрожать.
- Твоя левая сторона, моя правая.
Михайла кивнул.
Устя молчала. Когда Борис до нужного места дошел, она б то место отродясь не нашла, а Боря вдруг руку куда-то запустил, и часть стены снял, ровно щит. Да и был это щит. И за ним обнаружилось…
Сначала рычаг, который Боря опустил вниз с усилием немалым, прислушался, кивнул довольно.
- Давно не бывал тут, боялся, заржавеет – ан нет! Хорошо мужики ладили! Крепко!
- Ловушка?
Слыхивал о таком Михайла. Доводилось.
И не такое слыхивал. И ямы для врагов делались, и камни им на головы сыпались, и стены смыкаться могли – всякое бывало.
- Ловушка, - Борис с временным союзником смирился, хоть и решил за ним приглядывать. – с арбалетом умеешь?
- Белке в глаз не попаду, но и не оплошаю.
- Хорошо. Стороны поделим – и бей. Пусть не в глаз, арбалеты мощные, и кольчугу пробить могут, ежели попадешь удачно.
Михайла кивнул, болт на тетиву наложил, арбалет взвел.
И заметил, как Устя на него смотрит. Пристально, внимательно… подвоха ждет.
Само с уст рванулось горькое.
- Не бойся. Он тебе дороже жизни, а ты мне. Не обману.
Устя головой покачала.
- Прости, Михайла. Жизнь так сложилась, не вольна я в своем сердце.
Борис смотрел серьезно.
- Любишь ее?
- Люблю.
- Тогда приказ тебе. Ежели что плохое со мной случится – увези Устинью из города, сбереги. Не дадут ей тут жизни, и ребенка удавят.
- Боря!
- Так надо, Устёна! И ты пообещай, когда что – ты ради нашего малыша жить станешь!
Устя губу прикусила.
Жить…
- Это – не жизнь будет. Но обещание я тебе даю.
Михайла усмехнулся только. Ох уж бабы эти… обещание она дала. А какое – про то умолчала, белыми нитками ее хитрости шиты, да разоблачать некогда. Вот уж, погоня приближается, Борис как-то хитро факелом зажженным повел – и затопали преследователи быстрее, азартнее, отсвет увидели, цель почуяли рядом, вот-вот догонят, зубы сомкнут на горле!
Как приблизились на свет факела, так и полетели вниз. Передние точно, а потом Михайла выстрелил.
Перезарядил арбалет – и еще раз стрельнул. Третий раз уж не попал ни в кого, а двое врагов корчились, одному стрела в живот попала, второму в ногу, не убежишь. Борис тоже не оплошал, даром, что царь, такого и в ватагу взять можно. Двоих положил, одного насмерть, второго в грудь… не сдох, ну так добить завсегда можно. Только вот…
- Не упаду я?
- Нет.
- Тогда сейчас вернусь.
Ножей у Михайлы хватило, да и не сопротивлялись рыцари, болью парализованные. Хорошо только, что государь Устинью отвернуться заставил. Понятно, добивать надобно, а только у баб к тому отношение странное… дуры, как есть. Каждому ясно, нельзя за спиной живого врага оставлять, а они начинают страдать, да о милосердии вопить. Тьфу!
Устинья молчала.
Борис кивнул, как Михайла вернулся.
- Благодарствую.
И ни слова больше. Ни посулов тебе, ни обещаний… только вот в одном слове больше весомости, чем у Федьки в часовой речи. Ну так оно и понятно – кто царь, а кто медяшка стертая.
Борис тем временем вперед шагнул, ногой на угол ловушки нажал, плита вертикально встала. Государь прицелился, в одного из рыцарей выстрелил, добил. Михайла рядом с ним встал.
Мало ли что, так оттолкнуть его, стоит тут, смотрит… чего на дохлятину любоваться?
Ан… шевелится?
Михайла Бориса и откинул, оттолкнул так, что тот Устю локтем задел, выругался, но не до ругательств было Михайле. А вдруг ножом кинут?
Он бы и попал, и докинул… что там на дне шевелится? Вроде и не так глубоко, может два или три роста человеческих, лучше не рисковать.
Или…
Михайла прищурился – и едва не онемел. На дне ямы медленно распрямлялась… царица Любава!
Повезло Любаве, не погибла она на кольях. А как свет увидела, так и вовсе распрямилась, вылезти попробовала.
Мертвяков бояться?
Да страх и рядом с ней не пробежал бы сейчас, царицы бы испугался. Баба, когда полубезумная, она и черта напугает так, что тот в раю спрячется.
Грязная, растрепанная, с горящими диким огнем глазами…
- Ух ты! – высказался Михайла. – Говорил Федька, что мамаша его ведьма, но я не думал, что так-то… жуть какая!
Устя шаг сделала, рядом встала, за ней Борис. Смотрели молча.
Любава их тоже увидела – и ровно обезумела.
- ВЫ!!!
Такой визг с ее губ полился, такая грязь, что Устя едва уши не зажала. Противно слушать было. Да и надо ли?
- Боренька, может, оставить ее покамест здесь? Некогда нам…
- Оставить?! Не смей!!! Вытащите меня, немедленно!!!
- Ага, чтобы ты нас убить попробовала? – из Михайлы мальчишка-скоморох лез неудержимо. И то, сколько он по дорогам бродяжил. – Ищи других дураков! Чего ты сюда прибежала – в спальне не сиделось?!
Любава глазами сверкнула.
- Вытащите меня.
- Кто привел врагов в мой дом? – жестко спросил Борис. – Ты хотела, чтобы меня убили, а Федька на трон сел? Отвечай, гадина!
Любава вспомнила, что сын… зубы оскалила.
- Ты!!!
- Не, это я его убил, не он, - Михайла решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, ухмыльнулся Любаве. И разум если и не окончательно покинул ведьму, то… бешенство взяло вверх, захлестнуло разум, затопило – и сорвалась Любава окончательно.
- Ты?! Тварь неблагодарная, раньше тебя надо было убить, раньше!!!
Устя невольно кивнула, но стояла она чуть дальше от ямы, за плечом Михайлы, вот тот и не заметил жеста, а Любава увидела. И завизжала. – И тебя, тебя тоже!!! Как всех, как мужа, как Ольку, как…
Борис шаг вперед сделал.
- Мужа?!
Михайла его за плечо схватил, откинуть от ямы, ежели что, напрягся весь, но Борис и не заметил даже.
- Ты моего отца убила, тварь?!
Любава в ответ оскалилась. Видела она, что Борису больно, и ей больно было, и укусить она побольнее хотела.
- Да! Как надоел он мне! Мерзкий, вонючий…
- А еще, небось, догадался, что Федька – не его сын? – подкинула предположение Устя.
И Любава оскалилась вовсе уж нечеловечески.
- И это тоже! Родинку он углядел!!! РОДИНКУ!!!
- У Истермана такая же оказалась?
- Тебе откуда ведомо?! – удивление даже гнев на секунду пересилило. Устя головой качнула.
- Чего тут гадать, не могла ты от государя зачать, а вот от Истермана могла, у него родни хватает. Небось, приехал кто, а ты и попользовалась.
- Догадливая, - Любава все больше напоминала смерть, как ее иноземные художники рисуют, с оскалом голого черепа.
Борис тоже осунулся, побледнел.
- Отца моего ты не любила никогда, сына от Истермана родила, отца отравила, на меня покушалась…
- Добавь еще, Боря, порчу наводила, - подсказала Устя. – С ее руки легкой на тебе аркан появился, ее сестра и накинула. Так ведь?
- Кто тебе виноват? – оскалилась Любава. – Ты должен был до совершеннолетия мальчика моего править бездетным, а ты с этой гадиной закрутил, да как! Кто ж знал, что она и сама ведьма?
- Ведьма. И ваш аркан почуяла, но не стала шум поднимать. Выяснила только, кто его сделал, да и успокоилась. Порвать-то его и Марина могла, просто так Борис ей не мешал, и вы не мешали. Вы в свои игры играли, она силу копила, мужчин изводила, - Устя была уверена в своих словах. – Ей много силы надо было, чтобы дочь зачать, а для сына – вчетверо. Может, и были у нее на ваш счет планы, да не успела она.
- Ты раньше пришла.
- Федьку своего обвиняйте, я бы к нему кочергой не притронулась, ему моя сила надобна была, его тянуло…
- ГАДИНА!!!
Борис сделал шаг от ловушки.
- Я, государь Россы, мое право и моя воля. За измену мужу, за убийство мужа, за ворожбу черную, приговариваю тебя, Любава Никодимовна, к смерти через удушение. Приговор приведен будет в исполнение незамедлительно.
И рычаг повернул.
Повернулась плита, закрыла ловушку, и вой стих, ровно отрезало его.
Борис на пол опустился, Устя рядом с ним, руку его сжала.
- Боренька!
Михайла отвернулся со злостью. Он тут что – бревно бесчувственное?!
Борис руку жены сжал ответно, тепло ее почуял, и легче стало. Самую чуточку, но легче.
- Устя… за что?!
- Она просто дрянь, вот и все. Это как случайная беда, только случай, только игра судьбы, - Устя и не подумала голос повышать. – Просто – случай.
Борис выдохнул, на ноги поднялся. На плиту, под которой обречена медленно была Любава задыхаться, и не поглядел даже. Какое ему дело? Он приговор огласил и исполнил, и в своем праве был. Полностью.
- Уходим отсюда. Довольно.
Божедар потянулся, по сторонам огляделся.
Эххх!
Только-только разогреться успел, а враги-то уже и закончились! Где уж тут душеньку распотешить! Всего сотня рыцарей жизни свои отдали сегодня. Может, чуть поболее, около ста десяти человек…
А его ребята?
Божедар прищурился, тела оглядел… двадцать один. И раненые есть.
Среди рыцарей таких нету.
Эх, все одно много, считай, один к пяти. Надо бы один к тридцати… и то много! Иноземцев сколько не перебей, все мало, а вот свои…
Семьям он поможет, конечно, да все одно, ребят жалко. А ведь это еще не конец, еще корабли остались, и на них рыцари есть… туда тоже наведаться надобно. А только сначала с государем поговорить, зачистить все, узнать, что там, в порту…
Не бывает у богатырей жизни легкой, бывает насыщенная.
- Мы сейчас к палате Сердоликовой выйдем, не в самой, рядом с ней, - Борис коротко объяснял, что будет. – Ты, - кивок Михайле, про Федьку молчи. Не ты его убил, а кто – неведомо. Понял?
- Понял. А… дальше что со мной будет?
- Поедет боярин Ижорский в свои владения. Женится, да и поедет.
- Я?! За что?!
- Считай, наказание твое. Что – не знал ты об их замыслах? Знал все, и виноват тоже, только ты передо мной вину свою искупил. Почти. За то и боярство дарую. А женю, чтобы на мою супругу заглядываться впредь не смел.
- Как будто, что-то от женитьбы поменяется.
- Вот и посмотрим. Опять же, у Ижорского дочь осталась, не присмотрена, не устроена. Ей муж хороший надобен, а тебе жена – договоритесь.
Михайлу аж передернуло. Но смолчал, понял, не ко времени спорить.
Вот выйдут они из потайного хода, и уйдет он, возьмет, да и уйдет! А чего ему тут?
Устинья рядом с ним не будет никогда, а на чужое счастье смотреть, зубами скрипеть? Таких сил нет у него, да и не будет никогда.
Уедет он, далеко уедет, может, в ту же Франконию, деньги есть у него, а франконцев не жалко.
Вот и выход, Борис в глазок посмотрел, потом повернул что-то, дверь открылась.
- Вроде, тихо все. Быстро, выходим.
И верно, тихо было в коридорчике малом, а неподалеку шум слышался, говорили что-то…
- Божедар, - опознала Устинья.
- И боярин Пущин. Что ж, надобно туда идти.
Борис развернулся, да в палату Сердоликовую и направился. За ним Устя, а за ними и Михайла… а куда ему еще сейчас? Из коридорчика с кладовками другого выхода и нет, ишь ты, сколько он тут ходил, а про потайной ход и не ведал.
Хитры государи… одно слово – соколиная кровь.
Варвара Раенская взглядом Рудольфуса проводила, хмыкнула ехидно, приказ царицын вспомнила.
Нашла дуру, по твоим поручениям бегать! Да ежели б не Платоша… любила Варвара мужа, как могла, как умела, оттого и терпела многое, и в делах ему была первой помощницей, и Любаве, но сейчас-то?
Мужа нет, дети в столице и не появляются, рассорились они с отцом намертво, давно уж дело было, и что остается? Власть?
А все, не будет никакой власти…
Вот это все, о чем Любава мечтает… слишком смутно все, неустойчиво, не надобно такое Варваре. А потому о себе позаботиться стоит.
Побежала боярыня в покои к Аксинье, да не просто так. Спала Аксинья, ровно убитая, схватила Варвара свечку горящую, руки женщины коснулась.
Живой огонь завсегда колдовство разрушает, вот и тут – дернулась Аксинья, застонала, в себя пришла. Варвара ее за руку схватила.
- Ксюшенька, бежать надо!!! Проснись, радость моя!
Оглушить бы ее, да вытащить, да ведь тащить ее по ходам потайным придется, по улицам… а она ж тяжелая! А у Варвары возраст… пусть Аксинья сама ножками походит, пока может.
Сидит, вот, глазами лупает, ровно сова в дупле.
- Аксинья, вороги в палатах! БУНТ!!!
Тут уж и до Аксиньи дошло, схватилась она за горло.
- А… как…
- Спасать тебя надобно, радость наша, государыня мне поручила, плащ вот, накинь, да побежали скорее. Выведу я тебя потайным ходом, побудешь в нашем с Платошей доме, покамест…
Варвара тараторила и суетилась, ровно паук паутиной липкой опутывая бестолковую коровушку, чтобы не задавала та лишних вопросов, не доставляла проблем… вот, и плащ, и ход потайной, Аксинья за Варварой бежит, что есть сил… пусть бежит!
Когда занят так человек, ему думать некогда!
И из потайного хода, и по переулкам, по закоулкам, да поскорее, чтобы дыхание занялось у дуры… и в один из домов неприметных.
- Вот, на месте мы, Ксюшенька. Сейчас, присядь покамест, я тебе сбитня подам, а может, винца лучше?
Измотанная беготней, испуганная и растерянная, Аксинья только кивнула. Варвара ей и налила сразу вина из кувшина.
Трех глотков хватило, ткнулась дурища мордой своей в стол. Варвара жилку на шее потрогала – ничего так, бьется.
- Ты с зельем сонным не переборщила ли? Степанидушка?
- В самый раз будет. Сутки, а то и поболее, проспит она, нам с лихвой хватит.
Переглянулись заговорщицы, кивнули согласно. И боярыня Степанида, алую заколку на груди поправив, пошла холопов звать.
Сейчас они с Варварой Аксинью в плащ завернут, холопы ее в возок погрузят – и за город. А там уж…
И ни капельки жалости не было у заговорщиц к бестолковой девчонке, скорее, злость да раздражение. Явилась, ишь ты, понадеялась на готовенькое да на сладенькое… а вот поделом, дуре!
Нет, не было никому жалко Аксинью, и оттого еще грустнее было.
- ГОСУДАРЬ!!! – боярин Пущин Господу Богу б так не обрадовался, как Борису. Усталому, измотанному, испачканному по уши…
- Егор Иваныч, не переживай, как видишь, жив, здоров. И я, и супруга моя в порядке. Да с Божедаром не ругайся, когда б не богатырь, и меня бы в живых уж не было, и Устиньюшки моей.
- Государь!
- Что в городе?
- На казармы стрелецкие нападение было, государь. Отбились.
- Эти же люди нападали? Посмотри внимательно?
Пригляделся боярин к доспехам, к оружию.
- Вроде, и правда похоже, государь. Да, и перстни у них одинаковые, у всех.
Тщеславен был магистр Эваринол, и перстни со знаком Ордена его рыцари носили. Гордились ими даже. Снимали, когда надобно втайне все сохранить, а сейчас и не подумали. Да кто там, в той Россе, разобраться сможет? Дикари ж!
- Перстни, - Борис аж оскалился волком хищным. – Поговорим мы с теми, кто эти перстни носит… еще как поговорим.
- Орден Чистоты Веры, государь, - Божедар развернулся и в другой конец залы отошел, там кажись, живой кто?
Догнал царицу страх.
Врага не побоялась бы она, и смерти. А вот когда так… и неизвестно что, и неясно чего ждать… так – намного страшнее. И арбалеты…
Это была засада?
Но парализованный страхом разум не мог дать ответов. И Любаве оставалось только дрожать.
***
- Твоя левая сторона, моя правая.
Михайла кивнул.
Устя молчала. Когда Борис до нужного места дошел, она б то место отродясь не нашла, а Боря вдруг руку куда-то запустил, и часть стены снял, ровно щит. Да и был это щит. И за ним обнаружилось…
Сначала рычаг, который Боря опустил вниз с усилием немалым, прислушался, кивнул довольно.
- Давно не бывал тут, боялся, заржавеет – ан нет! Хорошо мужики ладили! Крепко!
- Ловушка?
Слыхивал о таком Михайла. Доводилось.
И не такое слыхивал. И ямы для врагов делались, и камни им на головы сыпались, и стены смыкаться могли – всякое бывало.
- Ловушка, - Борис с временным союзником смирился, хоть и решил за ним приглядывать. – с арбалетом умеешь?
- Белке в глаз не попаду, но и не оплошаю.
- Хорошо. Стороны поделим – и бей. Пусть не в глаз, арбалеты мощные, и кольчугу пробить могут, ежели попадешь удачно.
Михайла кивнул, болт на тетиву наложил, арбалет взвел.
И заметил, как Устя на него смотрит. Пристально, внимательно… подвоха ждет.
Само с уст рванулось горькое.
- Не бойся. Он тебе дороже жизни, а ты мне. Не обману.
Устя головой покачала.
- Прости, Михайла. Жизнь так сложилась, не вольна я в своем сердце.
Борис смотрел серьезно.
- Любишь ее?
- Люблю.
- Тогда приказ тебе. Ежели что плохое со мной случится – увези Устинью из города, сбереги. Не дадут ей тут жизни, и ребенка удавят.
- Боря!
- Так надо, Устёна! И ты пообещай, когда что – ты ради нашего малыша жить станешь!
Устя губу прикусила.
Жить…
- Это – не жизнь будет. Но обещание я тебе даю.
Михайла усмехнулся только. Ох уж бабы эти… обещание она дала. А какое – про то умолчала, белыми нитками ее хитрости шиты, да разоблачать некогда. Вот уж, погоня приближается, Борис как-то хитро факелом зажженным повел – и затопали преследователи быстрее, азартнее, отсвет увидели, цель почуяли рядом, вот-вот догонят, зубы сомкнут на горле!
Как приблизились на свет факела, так и полетели вниз. Передние точно, а потом Михайла выстрелил.
Перезарядил арбалет – и еще раз стрельнул. Третий раз уж не попал ни в кого, а двое врагов корчились, одному стрела в живот попала, второму в ногу, не убежишь. Борис тоже не оплошал, даром, что царь, такого и в ватагу взять можно. Двоих положил, одного насмерть, второго в грудь… не сдох, ну так добить завсегда можно. Только вот…
- Не упаду я?
- Нет.
- Тогда сейчас вернусь.
Ножей у Михайлы хватило, да и не сопротивлялись рыцари, болью парализованные. Хорошо только, что государь Устинью отвернуться заставил. Понятно, добивать надобно, а только у баб к тому отношение странное… дуры, как есть. Каждому ясно, нельзя за спиной живого врага оставлять, а они начинают страдать, да о милосердии вопить. Тьфу!
Устинья молчала.
Борис кивнул, как Михайла вернулся.
- Благодарствую.
И ни слова больше. Ни посулов тебе, ни обещаний… только вот в одном слове больше весомости, чем у Федьки в часовой речи. Ну так оно и понятно – кто царь, а кто медяшка стертая.
Борис тем временем вперед шагнул, ногой на угол ловушки нажал, плита вертикально встала. Государь прицелился, в одного из рыцарей выстрелил, добил. Михайла рядом с ним встал.
Мало ли что, так оттолкнуть его, стоит тут, смотрит… чего на дохлятину любоваться?
Ан… шевелится?
Михайла Бориса и откинул, оттолкнул так, что тот Устю локтем задел, выругался, но не до ругательств было Михайле. А вдруг ножом кинут?
Он бы и попал, и докинул… что там на дне шевелится? Вроде и не так глубоко, может два или три роста человеческих, лучше не рисковать.
Или…
Михайла прищурился – и едва не онемел. На дне ямы медленно распрямлялась… царица Любава!
***
Повезло Любаве, не погибла она на кольях. А как свет увидела, так и вовсе распрямилась, вылезти попробовала.
Мертвяков бояться?
Да страх и рядом с ней не пробежал бы сейчас, царицы бы испугался. Баба, когда полубезумная, она и черта напугает так, что тот в раю спрячется.
Грязная, растрепанная, с горящими диким огнем глазами…
- Ух ты! – высказался Михайла. – Говорил Федька, что мамаша его ведьма, но я не думал, что так-то… жуть какая!
Устя шаг сделала, рядом встала, за ней Борис. Смотрели молча.
Любава их тоже увидела – и ровно обезумела.
- ВЫ!!!
Такой визг с ее губ полился, такая грязь, что Устя едва уши не зажала. Противно слушать было. Да и надо ли?
- Боренька, может, оставить ее покамест здесь? Некогда нам…
- Оставить?! Не смей!!! Вытащите меня, немедленно!!!
- Ага, чтобы ты нас убить попробовала? – из Михайлы мальчишка-скоморох лез неудержимо. И то, сколько он по дорогам бродяжил. – Ищи других дураков! Чего ты сюда прибежала – в спальне не сиделось?!
Любава глазами сверкнула.
- Вытащите меня.
- Кто привел врагов в мой дом? – жестко спросил Борис. – Ты хотела, чтобы меня убили, а Федька на трон сел? Отвечай, гадина!
Любава вспомнила, что сын… зубы оскалила.
- Ты!!!
- Не, это я его убил, не он, - Михайла решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, ухмыльнулся Любаве. И разум если и не окончательно покинул ведьму, то… бешенство взяло вверх, захлестнуло разум, затопило – и сорвалась Любава окончательно.
- Ты?! Тварь неблагодарная, раньше тебя надо было убить, раньше!!!
Устя невольно кивнула, но стояла она чуть дальше от ямы, за плечом Михайлы, вот тот и не заметил жеста, а Любава увидела. И завизжала. – И тебя, тебя тоже!!! Как всех, как мужа, как Ольку, как…
Борис шаг вперед сделал.
- Мужа?!
Михайла его за плечо схватил, откинуть от ямы, ежели что, напрягся весь, но Борис и не заметил даже.
- Ты моего отца убила, тварь?!
Любава в ответ оскалилась. Видела она, что Борису больно, и ей больно было, и укусить она побольнее хотела.
- Да! Как надоел он мне! Мерзкий, вонючий…
- А еще, небось, догадался, что Федька – не его сын? – подкинула предположение Устя.
И Любава оскалилась вовсе уж нечеловечески.
- И это тоже! Родинку он углядел!!! РОДИНКУ!!!
- У Истермана такая же оказалась?
- Тебе откуда ведомо?! – удивление даже гнев на секунду пересилило. Устя головой качнула.
- Чего тут гадать, не могла ты от государя зачать, а вот от Истермана могла, у него родни хватает. Небось, приехал кто, а ты и попользовалась.
- Догадливая, - Любава все больше напоминала смерть, как ее иноземные художники рисуют, с оскалом голого черепа.
Борис тоже осунулся, побледнел.
- Отца моего ты не любила никогда, сына от Истермана родила, отца отравила, на меня покушалась…
- Добавь еще, Боря, порчу наводила, - подсказала Устя. – С ее руки легкой на тебе аркан появился, ее сестра и накинула. Так ведь?
- Кто тебе виноват? – оскалилась Любава. – Ты должен был до совершеннолетия мальчика моего править бездетным, а ты с этой гадиной закрутил, да как! Кто ж знал, что она и сама ведьма?
- Ведьма. И ваш аркан почуяла, но не стала шум поднимать. Выяснила только, кто его сделал, да и успокоилась. Порвать-то его и Марина могла, просто так Борис ей не мешал, и вы не мешали. Вы в свои игры играли, она силу копила, мужчин изводила, - Устя была уверена в своих словах. – Ей много силы надо было, чтобы дочь зачать, а для сына – вчетверо. Может, и были у нее на ваш счет планы, да не успела она.
- Ты раньше пришла.
- Федьку своего обвиняйте, я бы к нему кочергой не притронулась, ему моя сила надобна была, его тянуло…
- ГАДИНА!!!
Борис сделал шаг от ловушки.
- Я, государь Россы, мое право и моя воля. За измену мужу, за убийство мужа, за ворожбу черную, приговариваю тебя, Любава Никодимовна, к смерти через удушение. Приговор приведен будет в исполнение незамедлительно.
И рычаг повернул.
Повернулась плита, закрыла ловушку, и вой стих, ровно отрезало его.
Борис на пол опустился, Устя рядом с ним, руку его сжала.
- Боренька!
Михайла отвернулся со злостью. Он тут что – бревно бесчувственное?!
Борис руку жены сжал ответно, тепло ее почуял, и легче стало. Самую чуточку, но легче.
- Устя… за что?!
- Она просто дрянь, вот и все. Это как случайная беда, только случай, только игра судьбы, - Устя и не подумала голос повышать. – Просто – случай.
Борис выдохнул, на ноги поднялся. На плиту, под которой обречена медленно была Любава задыхаться, и не поглядел даже. Какое ему дело? Он приговор огласил и исполнил, и в своем праве был. Полностью.
- Уходим отсюда. Довольно.
***
Божедар потянулся, по сторонам огляделся.
Эххх!
Только-только разогреться успел, а враги-то уже и закончились! Где уж тут душеньку распотешить! Всего сотня рыцарей жизни свои отдали сегодня. Может, чуть поболее, около ста десяти человек…
А его ребята?
Божедар прищурился, тела оглядел… двадцать один. И раненые есть.
Среди рыцарей таких нету.
Эх, все одно много, считай, один к пяти. Надо бы один к тридцати… и то много! Иноземцев сколько не перебей, все мало, а вот свои…
Семьям он поможет, конечно, да все одно, ребят жалко. А ведь это еще не конец, еще корабли остались, и на них рыцари есть… туда тоже наведаться надобно. А только сначала с государем поговорить, зачистить все, узнать, что там, в порту…
Не бывает у богатырей жизни легкой, бывает насыщенная.
***
- Мы сейчас к палате Сердоликовой выйдем, не в самой, рядом с ней, - Борис коротко объяснял, что будет. – Ты, - кивок Михайле, про Федьку молчи. Не ты его убил, а кто – неведомо. Понял?
- Понял. А… дальше что со мной будет?
- Поедет боярин Ижорский в свои владения. Женится, да и поедет.
- Я?! За что?!
- Считай, наказание твое. Что – не знал ты об их замыслах? Знал все, и виноват тоже, только ты передо мной вину свою искупил. Почти. За то и боярство дарую. А женю, чтобы на мою супругу заглядываться впредь не смел.
- Как будто, что-то от женитьбы поменяется.
- Вот и посмотрим. Опять же, у Ижорского дочь осталась, не присмотрена, не устроена. Ей муж хороший надобен, а тебе жена – договоритесь.
Михайлу аж передернуло. Но смолчал, понял, не ко времени спорить.
Вот выйдут они из потайного хода, и уйдет он, возьмет, да и уйдет! А чего ему тут?
Устинья рядом с ним не будет никогда, а на чужое счастье смотреть, зубами скрипеть? Таких сил нет у него, да и не будет никогда.
Уедет он, далеко уедет, может, в ту же Франконию, деньги есть у него, а франконцев не жалко.
Вот и выход, Борис в глазок посмотрел, потом повернул что-то, дверь открылась.
- Вроде, тихо все. Быстро, выходим.
И верно, тихо было в коридорчике малом, а неподалеку шум слышался, говорили что-то…
- Божедар, - опознала Устинья.
- И боярин Пущин. Что ж, надобно туда идти.
Борис развернулся, да в палату Сердоликовую и направился. За ним Устя, а за ними и Михайла… а куда ему еще сейчас? Из коридорчика с кладовками другого выхода и нет, ишь ты, сколько он тут ходил, а про потайной ход и не ведал.
Хитры государи… одно слово – соколиная кровь.
***
Варвара Раенская взглядом Рудольфуса проводила, хмыкнула ехидно, приказ царицын вспомнила.
Нашла дуру, по твоим поручениям бегать! Да ежели б не Платоша… любила Варвара мужа, как могла, как умела, оттого и терпела многое, и в делах ему была первой помощницей, и Любаве, но сейчас-то?
Мужа нет, дети в столице и не появляются, рассорились они с отцом намертво, давно уж дело было, и что остается? Власть?
А все, не будет никакой власти…
Вот это все, о чем Любава мечтает… слишком смутно все, неустойчиво, не надобно такое Варваре. А потому о себе позаботиться стоит.
Побежала боярыня в покои к Аксинье, да не просто так. Спала Аксинья, ровно убитая, схватила Варвара свечку горящую, руки женщины коснулась.
Живой огонь завсегда колдовство разрушает, вот и тут – дернулась Аксинья, застонала, в себя пришла. Варвара ее за руку схватила.
- Ксюшенька, бежать надо!!! Проснись, радость моя!
Оглушить бы ее, да вытащить, да ведь тащить ее по ходам потайным придется, по улицам… а она ж тяжелая! А у Варвары возраст… пусть Аксинья сама ножками походит, пока может.
Сидит, вот, глазами лупает, ровно сова в дупле.
- Аксинья, вороги в палатах! БУНТ!!!
Тут уж и до Аксиньи дошло, схватилась она за горло.
- А… как…
- Спасать тебя надобно, радость наша, государыня мне поручила, плащ вот, накинь, да побежали скорее. Выведу я тебя потайным ходом, побудешь в нашем с Платошей доме, покамест…
Варвара тараторила и суетилась, ровно паук паутиной липкой опутывая бестолковую коровушку, чтобы не задавала та лишних вопросов, не доставляла проблем… вот, и плащ, и ход потайной, Аксинья за Варварой бежит, что есть сил… пусть бежит!
Когда занят так человек, ему думать некогда!
И из потайного хода, и по переулкам, по закоулкам, да поскорее, чтобы дыхание занялось у дуры… и в один из домов неприметных.
- Вот, на месте мы, Ксюшенька. Сейчас, присядь покамест, я тебе сбитня подам, а может, винца лучше?
Измотанная беготней, испуганная и растерянная, Аксинья только кивнула. Варвара ей и налила сразу вина из кувшина.
Трех глотков хватило, ткнулась дурища мордой своей в стол. Варвара жилку на шее потрогала – ничего так, бьется.
- Ты с зельем сонным не переборщила ли? Степанидушка?
- В самый раз будет. Сутки, а то и поболее, проспит она, нам с лихвой хватит.
Переглянулись заговорщицы, кивнули согласно. И боярыня Степанида, алую заколку на груди поправив, пошла холопов звать.
Сейчас они с Варварой Аксинью в плащ завернут, холопы ее в возок погрузят – и за город. А там уж…
И ни капельки жалости не было у заговорщиц к бестолковой девчонке, скорее, злость да раздражение. Явилась, ишь ты, понадеялась на готовенькое да на сладенькое… а вот поделом, дуре!
Нет, не было никому жалко Аксинью, и оттого еще грустнее было.
***
- ГОСУДАРЬ!!! – боярин Пущин Господу Богу б так не обрадовался, как Борису. Усталому, измотанному, испачканному по уши…
- Егор Иваныч, не переживай, как видишь, жив, здоров. И я, и супруга моя в порядке. Да с Божедаром не ругайся, когда б не богатырь, и меня бы в живых уж не было, и Устиньюшки моей.
- Государь!
- Что в городе?
- На казармы стрелецкие нападение было, государь. Отбились.
- Эти же люди нападали? Посмотри внимательно?
Пригляделся боярин к доспехам, к оружию.
- Вроде, и правда похоже, государь. Да, и перстни у них одинаковые, у всех.
Тщеславен был магистр Эваринол, и перстни со знаком Ордена его рыцари носили. Гордились ими даже. Снимали, когда надобно втайне все сохранить, а сейчас и не подумали. Да кто там, в той Россе, разобраться сможет? Дикари ж!
- Перстни, - Борис аж оскалился волком хищным. – Поговорим мы с теми, кто эти перстни носит… еще как поговорим.
- Орден Чистоты Веры, государь, - Божедар развернулся и в другой конец залы отошел, там кажись, живой кто?
