- А-а, - понял Илья.
- Я за тобой и бежал. Люди мои отстали чуток, не всем такое по силам.
А ежели правду сказать – и никому. Чтобы лошадь догнать – богатырем быть надобно. Вот и догнал их Божедар, ну и сделал все возможное.
- Благодарствую, - Илья поклонился земно. – Ты мою жизнь спас.
- А ты сегодня, может, и всю Россу спас. Не каждый бы жизнью своей рискнул, на такое согласился. Не нам с тобой благодарностями считаться, оба мы Россу защищаем.
- Соооотник! – голос с дороги донесся.
- Тут я! – Божедар так рявкнул, что с деревьев снег попадал, сосулька чуть Илье за шиворот не угодила. – Чуток к веселью не успели ребята, обидятся теперь.
- А и то! Вечно ты, воевода, себе лучшее забираешь, разгуляться не даешь, - из леса люди выезжали, верхом. Их Илья тоже знал, и расслабился, заулыбался. Все, теперь уж их точно за копейку не возьмешь, теперь они сами кого хочешь одолеют!
Федор с Аксиньи слез, штаны натянул, в дверь стукнул, Любава вошла тут же.
- Все, сыночка?
- Все, маменька, готово.
- Вот и ладно. Иди теперь, да чтобы к утру уж на заимке был. Сказано – на охоту поехал, вот и езжай, поохоться. Авось, медведя мне привезешь….
- Тебе, маменька, хоть Змея Горыныча!
Любава сына в голову поцеловала, улыбнулась ему ласково.
- Ишь ты, вымахал, каланча! Ну иди, иди….
Федор и пошел. Любава его взглядом проводила, на Аксинью посмотрела, поморщилась брезгливо – лежит баба, вся расхристанная… Федька, хоть ноги ей бы сдвинул! Да ему и в голову пустую то не пришло, привык, что за ним все подтирают да убирают!
- Неси тазик, Варенька.
Кое-как Аксинью вытерли, одернули все, постель в порядок привели.
- Посижу я с ней, - Варвара Раенская на лавке устроилась поудобнее, – а ты, Любавушка, спать иди, чай, утро вечера мудренее, вот вернется Платоша, расскажет все, как было.
Любава кивнула.
Силы ведьмовской у нее и не было, почитай, да кровью она к той же Черной Книге привязана была. И чуяла – неладное что-то…
А что?
Да кто ж его знает, вот с утра и разберемся, как Платоша вернется.
- Копаем, братцы.
- Вот воевода, мог бы нам клинками помахать оставить, а приходится лопатой.
- Выбора нет… и земля промерзла, зараза… а надобно!
- Еще и тащили эту дохлятину на себе, вот пакость-то, прости Господи!
Ворчали мужчины, а дело делали. А куда деваться?
Божедар так решил, так и сделать было надобно. Когда не получит с утра вдовая государыня вестей, что она сделает? Правильно, людей пошлет на это место.
Найдут они тела, поймут, что убил кто-то и ведьм, и боярина, приглядятся к телам повнимательнее. Что Раенский, что ведьмы – все так выглядят, словно сто лет тому как сдохли. Черные, ссохшиеся, все, ровно мумии болотные, а уж страшны!
И что о них подумают?
И что люди скажут?
Ой, не надобно Ладоге стольной такие потрясения, ни к чему! Пусть их… пропали – и пропали, и не было тут никого. И все на том.
А как эту пропажу устроить?
Надобно пять тел, да, и холопов тоже, с поляны утащить, возки угнать, коней потом цыганам каким отдать, там концов не сыщешь, а возки сжечь. И одежду сжечь.
А все это – на себе, на ручках своих, и следу потом замести. И с телами что-то сделать надобно.
Сжечь их?
А трупы горят плохо, долго они горят, и воняют мерзко, и кости от них остаются, не прогорают люди до конца. И кострище тоже… уж про дым и вовсе помолчим.
Выход один.
Землю долбим, могилу копаем, да большую, в нее все тела складываем, как положено, без голов, с осиновыми кольями в сердце, лицом вниз… еще и солью сверху засыпаем. А потом закопать это все надо, и заровнять, и замаскировать так, чтобы и с собаками не нашли. Хотя собаки так и так эту падаль искать не станут, не любят они нечисть, скулят, воют, пятятся, а кто трусливее, так еще и гадит, где стоит. И удирает.
Вот и работали мужики, а земля-то за зиму промерзла, ее долбить надобно, отгребать, а на пять тел могила здоровущая нужна! И глубокая, хоть два метра, а раскопать надо, а лучше все четыре, зверье зимой голодное, что хочешь выкопает…
Костер бы разжечь, хоть малый – и то нельзя, им не просто могилу копать, им потом ее и прятать, да так, чтобы не нашли. Копать им и копать…
Божедар и сам старался, так ломом лупил – аж комья разлетались, Илья только завидовал. Богатырь, одно слово. А и ладно, главное этой ночью сделали. И он, хоть и не богатырь, а тоже не сплоховал, не подвел, и ведьму одну лично упокоил! Есть, чем гордиться!
Эх, не могли эти паразитки ритуалы свои летом затеять! Кончилось бы так же, а вот хоронить их куда как удобнее было бы!
Михайла напряжение Федора чувствовал, да спрашивать не решался. Сейчас царевич и в зубы мог отвесить, от доброй-то души. Уж под утро подуспокоился Федька, тогда Михайла и заговорил.
- Мин жель, мы надолго ли на охоту?
- Дней на десять, - Федор на Михайлу глазами сверкнул, но ответил уже спокойнее. – Может, и чуточку раньше вернемся. Как матушка напишет мне, так и ладно будет.
- Хорошо, мин жель! Потешимся, тоску разгоним… вроде и женат ты, а смотришь не соколом грозным, видно, тоскливо тебе…
Федор на Михайлу чуточку добрее посмотрел.
- Что, так видно это?
- Кому другому, может, и не приметить, ты, мин жель, свои чувства хорошо скрываешь. А я тебя люблю, вот и приглядываюсь, вот и стараюсь.
Федор до Михайлы дотянулся, по плечу его потрепал.
- Служи мне верно, Мишка, награда тебе будет.
Михайла себе награду сам бы взял, да только Федор не отдаст ему Устинью, так что…
- Благодарствую, мин жель. Мне б наградой счастье твое было, да как устроить его – мне неведомо.
Помрачнел Федор, в сторону посмотрел кисло.
- Матушка говорит, образуется все, а только как – неведомо мне. И когда – тоже. Борька крепок, и Устя… видеть не могу счастье их! Убил бы! За то, что не мне улыбается – убил просто!
И таким ядом глаза его налились, что Михайле тошно стало. Вот ведь… порченая тварь!
Такого и пристрелить-то разве из жалости, все воздух чище будет! А впрочем…
- Мин жель, когда государыня так говорит, образуется все! Обязательно!
- Аська, дурища, затяжелеть должна, тогда легче мне будет.
- Ну так… то дело нехитрое, затяжелеет! Ты, мин жель, тогда б не на охоту ехал, а к жене?
- Молчи, дурак, о чем не знаешь!
- Как прикажешь, мин жель. Хочешь – промолчу, хочешь – кочетом закричу, абы тебе хорошо было, душенька твоя радовалась.
Федор фыркнул, Михайла кочетом прокричал.
Только вот шутки – шутками, а понял Ижорский, что свои планы есть у царицы вдовой. Страшноватые планы…
Как Федор Устинью получить может?
Да только ежели царь помрет. А сам Борис помирать не собирается, он и внуков дождется, крепок, сволочь! Михайла-то мог понять, когда бабе с мужиком хорошо… вот и мечтал бы он, чтобы Устя тоскливая ходила, да смурная, ан нет! И радуется она жизни, и под ожерельем драгоценным он раз у нее засос увидал.
Крепок еще Борис Иоаннович.
А значит…
Цареубийство?
Братоубийство?
Хмммм… оно, конечно, смертный грех, только Михайла-то никого убивать и не станет. Он просто подождет. А Устинья… когда он рядом в нужный момент окажется, он у нее согласия и спрашивать не станет – к чему? Уже спрашивал, все одно отказала ему дурища. А значит…
Увозом возьмем!
Ежели не станет Бориса, она на что угодно пойдет, только б Федору в лапы не попасть.
Наблюдаем-с. Ждем-с.
До утра ждала Любава кузена своего, переживала, нервничала.
Куда ж ты запропастился, Платоша?
Мало любви отпущено было государыне, пожалуй, иной кошке и то поболее досталось. А Любава – кого любила она?
Мать любила, да не слишком, знала она, что для Инессы всего лишь способ привязать к себе боярина, дочь неполноценная. Так к ней Инесса и относилась, что ж, получилось, так терпеть будем, а жаль, все же… любить? Да где вы любящую ведьму-то видели?
Рогатый так судил, что ли, а только никого сильные ведьмы окромя себя не любят. Так, чтобы сердце горело, чтобы пальцы дрожали, так, чтобы ради другого человека жизнь свою отдать – нет, не любят.
Сына Любава любила, хоть и расчетливо, на многое она пошла, чтобы родился Феденька, и слабым он получился, и ритуалов пришлось много проводить… не безрассудно его царица обожала, нет. Это вложения ее, на будущее, на хорошую жизнь, на власть и корону. Как не любить такое?
Кузена?
Да, пожалуй, и кузена она любила. Платошу. Пусть расчетливой любовью, как своего помощника во всех делах, пусть за него бы жизнь не отдала, ну так что же? Зато Платону она дала многое, очень многое. Есть у Раенских и сила, и власть немалая, и считаются с ними, и рядом с Любавой стоят они – по справедливости. Из захудалых род поднялся, в сильные развернулся. А только и с Платоном играла в детстве Любава, и когда за государя она замуж вышла, помог он ей немало. Так что и тут о бескорыстной любви речь не шла, скорее - рука руку моет.
Ну а ежели до конца признаваться…
Не при Варваре будь сказано, а только с Платоном Любава и девичества своего лишилась. Ведьма же… не хотела она с государем быть связанной первой кровью своей, лучше уж с Платоном. Нельзя сказать, что так уж хорошо Любаве было, да и не понравилось ей особо, но первый опыт, первый мужчина – не забывается такое.
А государь Иоанн?
Есть на то штучки ведьминские, ничего не заметил он, не понял даже.
Была у Любавы и еще одна слабость. К мужчине.
Слабость та давно прошла, а память о ней посейчас осталась.
Ах, Руди!
Даже сейчас хорош он неимоверно, а каким он в юности был! Красивым, ярким, все взгляды притягивающим, ну и Любава тоже смотрела на него. А потом и потрогать возмечтала, и сделала все потихоньку. Маринка, дура развратная, и не знала, что Любавино укрытие нашла, им и пользуется. А Любава-то хорошо знала и кого таскает к себе царица, и что делает с ними.
Тьфу, блудница чешуйчатая!
Так много дано ей, а на что она силы потратила? Чего добилась? Да Любава б на ее месте первым делом ребенка родила Борису, положение свое укрепила, потом уж за власть уцепилась бы, а эта что? Развратничала себе, то с одним, то с другим… кому-то власть не надобна?
Бред вы глаголете!
Власть – всем надобна, просто не все до нее добраться могут, вот и поносят локоть за то, что не укусишь его. Любава, вот, добралась!
А Маринка – дура!
У Любавы хоть и было все с Руди, да она все на карту не поставила, своему капризу не позволила условия диктовать, и все получилось у нее.
Но где ж Платошу Рогатый носит?
Али случилось чего?
К утру Любава в том и уверена была полностью. Случилось, не иначе, не то давно б кузен у нее был, отчитывался о ритуале. А не то боярыня Евлалия пришла бы, рассказала, что и как.
Да что ж случится-то могло?
Жертва померла раньше времени?
Лошадь захромала?
Не знала Любава, но ей это не нравилось заранее… и рядом-то нет никого, поплакаться некому. Рассвести не успело, приказала она узнать, что там Борис, да позвать к себе боярича Мышкина. И побыстрее!
Рудольфус Истерман вестей ждал из Россы, ровно манны небесной.
Ну же!
Скорее!
Началась ли там эпидемия, вспыхнула ли там оспа, собрала ли свою кровавую, черную жатву? Вот бы уже… и когда б вовсе хорошо было, чтобы и Борис ее жертвой стал! Чтобы без царя Росса осталась… ненадолго! Потом-то на престол Федор сядет, он там куда как уместнее будет… для Руди.
Понятно, для Россы царь Федор хуже крапивы окажется, ну так то уже беда россов, Рудольфус-то свое возьмет!
Прилетел гонец – и… ничего?!
Письмо обычное, Борис благодарит за закупки, продолжать приказывает?!
А… как?!
Или не открывали они мощи покамест?
Точно, не открыли просто, вот и не началось еще, это ж россы, дикие они там! Во Франконии, говорят, просвещеннейший король Лудовикус каждое утро принимает натощак ложку порошка из костей святого… и оттого и бодр он, и разумен, и Франкония при нем процветает, и дамы в восторге.
А в Россе могли и не открыть мощи-то. Или открыть, но не Борис. К примеру, увезли их в монастырь, а там уж и…
Руди аж зубами заскрипел от злости. Не ведал он, что Борис приказал Истермана не тревожить. Вот приедет он в Россу, тогда и спросим по всей строгости.
Кто мощи продавал, с какой целью, кто посредником был…
Боярин Репьев это одобрил горячо.
Понятно, можно и приказ отдать, тогда не то, что Истермана паршивого – короля франконского привезут в тюке, что там той Франконии? То ли страна, то ли муху кто на карте придавил… но ведь мал клоп, да вонюч! Визгу от них будет, что от кошки, которой хвост отдавили, проще потерпеть немного, да уж дома и взять Истермана за мягкое подбрюшье, да и допросить пристрастно…
Руди о том и не догадывался. Он просто понял, что результата нет – и поспешил отписать магистру Ордена Чистоты Веры. Авось, Родаль чего полезного придумает?
Боярич Филарет Фомич Мышкин томить государыню не стал, он с караула сменился, да к Любаве и явился.
- Звала, государыня?
После того, как с Вивеей на отборе неладно получилось, Любава к себе и Мышкиных подтянуть решила. Вызвала Фому, поговорила ласково, представила все так, что Устинья, злая-нехорошая, девочку едва ли не подговорила на злое дело, а Любава за нее перед государем заступилась. Не слишком боярин в то поверил, но после поступка дочери уязвим он был, поддержка ему требовалась. Васильев да Орлов налетали, заклевать каждый раз пытались, дела ему сильно попортили. Государыня помогла, Раенские его чуток поддержали… ущерб Фома все одно понес, но на плаву удержался. И то ладно. И Филарет Любаве благодарен тоже был, и за отца, и за сестру.
- Звала, Филаретушка, звала. Сделай милость, помоги мне?
- Что скажешь, государыня, то и сделаю.
- Филаретушка, проедь-ка ты в лесок, к северу от Ладоги, там дорога натрое разветвляется… - Любава четко описывала, как добраться до места проведения ритуала, Филарет слушал. – А там посмотри… боярин Раенский должен был поехать туда. Не случилось ли чего по дороге с ним?
Филарет отказываться не стал.
- Одному мне ехать, государыня, али кого с собой взять?
- Тех, кому доверяешь, кто болтать не будет.
- Есть у меня два друга, не бойся, царица, все тихо-тихо будет, сейчас слетаем, легкой ногой обернемся.
- Сделай, милый, душа болит, сердце не на месте.
Филарет и спорить не стал, хоть и уставший был, а друзей попросил, коня оседлал, да и поехал, куда сказано.
Место он нашел без труда, а вот потом – увы.
Божедар в тайге привык жить, зверя скрадывал, с местными племенами дружбу водил, знал, и как следы замести, и как снега набросать, чтобы нетронутым он казался…
Ночью, пока луна светила, они и снег весь собрали, который с кровью был, и нового принесли, и разбросали по окрестностям, и следы все сровняли – с трудом, да справились.
Часа три крутились по окрестностям Филарет с друзьями – все напрасно! Может, будь на их месте охотник какой из таежных племен, он бы и заметил чего. Там ветку надломили, здесь плешку протоптали, да не замели… они такое легко читают. Но куда ж сыну боярскому, да с дружками такими же, несведущими? Не охотники они, не добытчики, так – для забавы по лесу гоняют… до них еще следы найти можно было, после них уж и сам Божедар не взялся бы. Что смогли, то и затоптали!
К царице Филарет смурной приехал, доложил, мол, так и так, не нашел он там никого, не проезжал в город боярин Раенский, по заставам по всем он спрашивал.
- Я за тобой и бежал. Люди мои отстали чуток, не всем такое по силам.
А ежели правду сказать – и никому. Чтобы лошадь догнать – богатырем быть надобно. Вот и догнал их Божедар, ну и сделал все возможное.
- Благодарствую, - Илья поклонился земно. – Ты мою жизнь спас.
- А ты сегодня, может, и всю Россу спас. Не каждый бы жизнью своей рискнул, на такое согласился. Не нам с тобой благодарностями считаться, оба мы Россу защищаем.
- Соооотник! – голос с дороги донесся.
- Тут я! – Божедар так рявкнул, что с деревьев снег попадал, сосулька чуть Илье за шиворот не угодила. – Чуток к веселью не успели ребята, обидятся теперь.
- А и то! Вечно ты, воевода, себе лучшее забираешь, разгуляться не даешь, - из леса люди выезжали, верхом. Их Илья тоже знал, и расслабился, заулыбался. Все, теперь уж их точно за копейку не возьмешь, теперь они сами кого хочешь одолеют!
***
Федор с Аксиньи слез, штаны натянул, в дверь стукнул, Любава вошла тут же.
- Все, сыночка?
- Все, маменька, готово.
- Вот и ладно. Иди теперь, да чтобы к утру уж на заимке был. Сказано – на охоту поехал, вот и езжай, поохоться. Авось, медведя мне привезешь….
- Тебе, маменька, хоть Змея Горыныча!
Любава сына в голову поцеловала, улыбнулась ему ласково.
- Ишь ты, вымахал, каланча! Ну иди, иди….
Федор и пошел. Любава его взглядом проводила, на Аксинью посмотрела, поморщилась брезгливо – лежит баба, вся расхристанная… Федька, хоть ноги ей бы сдвинул! Да ему и в голову пустую то не пришло, привык, что за ним все подтирают да убирают!
- Неси тазик, Варенька.
Кое-как Аксинью вытерли, одернули все, постель в порядок привели.
- Посижу я с ней, - Варвара Раенская на лавке устроилась поудобнее, – а ты, Любавушка, спать иди, чай, утро вечера мудренее, вот вернется Платоша, расскажет все, как было.
Любава кивнула.
Силы ведьмовской у нее и не было, почитай, да кровью она к той же Черной Книге привязана была. И чуяла – неладное что-то…
А что?
Да кто ж его знает, вот с утра и разберемся, как Платоша вернется.
***
- Копаем, братцы.
- Вот воевода, мог бы нам клинками помахать оставить, а приходится лопатой.
- Выбора нет… и земля промерзла, зараза… а надобно!
- Еще и тащили эту дохлятину на себе, вот пакость-то, прости Господи!
Ворчали мужчины, а дело делали. А куда деваться?
Божедар так решил, так и сделать было надобно. Когда не получит с утра вдовая государыня вестей, что она сделает? Правильно, людей пошлет на это место.
Найдут они тела, поймут, что убил кто-то и ведьм, и боярина, приглядятся к телам повнимательнее. Что Раенский, что ведьмы – все так выглядят, словно сто лет тому как сдохли. Черные, ссохшиеся, все, ровно мумии болотные, а уж страшны!
И что о них подумают?
И что люди скажут?
Ой, не надобно Ладоге стольной такие потрясения, ни к чему! Пусть их… пропали – и пропали, и не было тут никого. И все на том.
А как эту пропажу устроить?
Надобно пять тел, да, и холопов тоже, с поляны утащить, возки угнать, коней потом цыганам каким отдать, там концов не сыщешь, а возки сжечь. И одежду сжечь.
А все это – на себе, на ручках своих, и следу потом замести. И с телами что-то сделать надобно.
Сжечь их?
А трупы горят плохо, долго они горят, и воняют мерзко, и кости от них остаются, не прогорают люди до конца. И кострище тоже… уж про дым и вовсе помолчим.
Выход один.
Землю долбим, могилу копаем, да большую, в нее все тела складываем, как положено, без голов, с осиновыми кольями в сердце, лицом вниз… еще и солью сверху засыпаем. А потом закопать это все надо, и заровнять, и замаскировать так, чтобы и с собаками не нашли. Хотя собаки так и так эту падаль искать не станут, не любят они нечисть, скулят, воют, пятятся, а кто трусливее, так еще и гадит, где стоит. И удирает.
Вот и работали мужики, а земля-то за зиму промерзла, ее долбить надобно, отгребать, а на пять тел могила здоровущая нужна! И глубокая, хоть два метра, а раскопать надо, а лучше все четыре, зверье зимой голодное, что хочешь выкопает…
Костер бы разжечь, хоть малый – и то нельзя, им не просто могилу копать, им потом ее и прятать, да так, чтобы не нашли. Копать им и копать…
Божедар и сам старался, так ломом лупил – аж комья разлетались, Илья только завидовал. Богатырь, одно слово. А и ладно, главное этой ночью сделали. И он, хоть и не богатырь, а тоже не сплоховал, не подвел, и ведьму одну лично упокоил! Есть, чем гордиться!
Эх, не могли эти паразитки ритуалы свои летом затеять! Кончилось бы так же, а вот хоронить их куда как удобнее было бы!
***
Михайла напряжение Федора чувствовал, да спрашивать не решался. Сейчас царевич и в зубы мог отвесить, от доброй-то души. Уж под утро подуспокоился Федька, тогда Михайла и заговорил.
- Мин жель, мы надолго ли на охоту?
- Дней на десять, - Федор на Михайлу глазами сверкнул, но ответил уже спокойнее. – Может, и чуточку раньше вернемся. Как матушка напишет мне, так и ладно будет.
- Хорошо, мин жель! Потешимся, тоску разгоним… вроде и женат ты, а смотришь не соколом грозным, видно, тоскливо тебе…
Федор на Михайлу чуточку добрее посмотрел.
- Что, так видно это?
- Кому другому, может, и не приметить, ты, мин жель, свои чувства хорошо скрываешь. А я тебя люблю, вот и приглядываюсь, вот и стараюсь.
Федор до Михайлы дотянулся, по плечу его потрепал.
- Служи мне верно, Мишка, награда тебе будет.
Михайла себе награду сам бы взял, да только Федор не отдаст ему Устинью, так что…
- Благодарствую, мин жель. Мне б наградой счастье твое было, да как устроить его – мне неведомо.
Помрачнел Федор, в сторону посмотрел кисло.
- Матушка говорит, образуется все, а только как – неведомо мне. И когда – тоже. Борька крепок, и Устя… видеть не могу счастье их! Убил бы! За то, что не мне улыбается – убил просто!
И таким ядом глаза его налились, что Михайле тошно стало. Вот ведь… порченая тварь!
Такого и пристрелить-то разве из жалости, все воздух чище будет! А впрочем…
- Мин жель, когда государыня так говорит, образуется все! Обязательно!
- Аська, дурища, затяжелеть должна, тогда легче мне будет.
- Ну так… то дело нехитрое, затяжелеет! Ты, мин жель, тогда б не на охоту ехал, а к жене?
- Молчи, дурак, о чем не знаешь!
- Как прикажешь, мин жель. Хочешь – промолчу, хочешь – кочетом закричу, абы тебе хорошо было, душенька твоя радовалась.
Федор фыркнул, Михайла кочетом прокричал.
Только вот шутки – шутками, а понял Ижорский, что свои планы есть у царицы вдовой. Страшноватые планы…
Как Федор Устинью получить может?
Да только ежели царь помрет. А сам Борис помирать не собирается, он и внуков дождется, крепок, сволочь! Михайла-то мог понять, когда бабе с мужиком хорошо… вот и мечтал бы он, чтобы Устя тоскливая ходила, да смурная, ан нет! И радуется она жизни, и под ожерельем драгоценным он раз у нее засос увидал.
Крепок еще Борис Иоаннович.
А значит…
Цареубийство?
Братоубийство?
Хмммм… оно, конечно, смертный грех, только Михайла-то никого убивать и не станет. Он просто подождет. А Устинья… когда он рядом в нужный момент окажется, он у нее согласия и спрашивать не станет – к чему? Уже спрашивал, все одно отказала ему дурища. А значит…
Увозом возьмем!
Ежели не станет Бориса, она на что угодно пойдет, только б Федору в лапы не попасть.
Наблюдаем-с. Ждем-с.
***
До утра ждала Любава кузена своего, переживала, нервничала.
Куда ж ты запропастился, Платоша?
Мало любви отпущено было государыне, пожалуй, иной кошке и то поболее досталось. А Любава – кого любила она?
Мать любила, да не слишком, знала она, что для Инессы всего лишь способ привязать к себе боярина, дочь неполноценная. Так к ней Инесса и относилась, что ж, получилось, так терпеть будем, а жаль, все же… любить? Да где вы любящую ведьму-то видели?
Рогатый так судил, что ли, а только никого сильные ведьмы окромя себя не любят. Так, чтобы сердце горело, чтобы пальцы дрожали, так, чтобы ради другого человека жизнь свою отдать – нет, не любят.
Сына Любава любила, хоть и расчетливо, на многое она пошла, чтобы родился Феденька, и слабым он получился, и ритуалов пришлось много проводить… не безрассудно его царица обожала, нет. Это вложения ее, на будущее, на хорошую жизнь, на власть и корону. Как не любить такое?
Кузена?
Да, пожалуй, и кузена она любила. Платошу. Пусть расчетливой любовью, как своего помощника во всех делах, пусть за него бы жизнь не отдала, ну так что же? Зато Платону она дала многое, очень многое. Есть у Раенских и сила, и власть немалая, и считаются с ними, и рядом с Любавой стоят они – по справедливости. Из захудалых род поднялся, в сильные развернулся. А только и с Платоном играла в детстве Любава, и когда за государя она замуж вышла, помог он ей немало. Так что и тут о бескорыстной любви речь не шла, скорее - рука руку моет.
Ну а ежели до конца признаваться…
Не при Варваре будь сказано, а только с Платоном Любава и девичества своего лишилась. Ведьма же… не хотела она с государем быть связанной первой кровью своей, лучше уж с Платоном. Нельзя сказать, что так уж хорошо Любаве было, да и не понравилось ей особо, но первый опыт, первый мужчина – не забывается такое.
А государь Иоанн?
Есть на то штучки ведьминские, ничего не заметил он, не понял даже.
Была у Любавы и еще одна слабость. К мужчине.
Слабость та давно прошла, а память о ней посейчас осталась.
Ах, Руди!
Даже сейчас хорош он неимоверно, а каким он в юности был! Красивым, ярким, все взгляды притягивающим, ну и Любава тоже смотрела на него. А потом и потрогать возмечтала, и сделала все потихоньку. Маринка, дура развратная, и не знала, что Любавино укрытие нашла, им и пользуется. А Любава-то хорошо знала и кого таскает к себе царица, и что делает с ними.
Тьфу, блудница чешуйчатая!
Так много дано ей, а на что она силы потратила? Чего добилась? Да Любава б на ее месте первым делом ребенка родила Борису, положение свое укрепила, потом уж за власть уцепилась бы, а эта что? Развратничала себе, то с одним, то с другим… кому-то власть не надобна?
Бред вы глаголете!
Власть – всем надобна, просто не все до нее добраться могут, вот и поносят локоть за то, что не укусишь его. Любава, вот, добралась!
А Маринка – дура!
У Любавы хоть и было все с Руди, да она все на карту не поставила, своему капризу не позволила условия диктовать, и все получилось у нее.
Но где ж Платошу Рогатый носит?
Али случилось чего?
К утру Любава в том и уверена была полностью. Случилось, не иначе, не то давно б кузен у нее был, отчитывался о ритуале. А не то боярыня Евлалия пришла бы, рассказала, что и как.
Да что ж случится-то могло?
Жертва померла раньше времени?
Лошадь захромала?
Не знала Любава, но ей это не нравилось заранее… и рядом-то нет никого, поплакаться некому. Рассвести не успело, приказала она узнать, что там Борис, да позвать к себе боярича Мышкина. И побыстрее!
***
Рудольфус Истерман вестей ждал из Россы, ровно манны небесной.
Ну же!
Скорее!
Началась ли там эпидемия, вспыхнула ли там оспа, собрала ли свою кровавую, черную жатву? Вот бы уже… и когда б вовсе хорошо было, чтобы и Борис ее жертвой стал! Чтобы без царя Росса осталась… ненадолго! Потом-то на престол Федор сядет, он там куда как уместнее будет… для Руди.
Понятно, для Россы царь Федор хуже крапивы окажется, ну так то уже беда россов, Рудольфус-то свое возьмет!
Прилетел гонец – и… ничего?!
Письмо обычное, Борис благодарит за закупки, продолжать приказывает?!
А… как?!
Или не открывали они мощи покамест?
Точно, не открыли просто, вот и не началось еще, это ж россы, дикие они там! Во Франконии, говорят, просвещеннейший король Лудовикус каждое утро принимает натощак ложку порошка из костей святого… и оттого и бодр он, и разумен, и Франкония при нем процветает, и дамы в восторге.
А в Россе могли и не открыть мощи-то. Или открыть, но не Борис. К примеру, увезли их в монастырь, а там уж и…
Руди аж зубами заскрипел от злости. Не ведал он, что Борис приказал Истермана не тревожить. Вот приедет он в Россу, тогда и спросим по всей строгости.
Кто мощи продавал, с какой целью, кто посредником был…
Боярин Репьев это одобрил горячо.
Понятно, можно и приказ отдать, тогда не то, что Истермана паршивого – короля франконского привезут в тюке, что там той Франконии? То ли страна, то ли муху кто на карте придавил… но ведь мал клоп, да вонюч! Визгу от них будет, что от кошки, которой хвост отдавили, проще потерпеть немного, да уж дома и взять Истермана за мягкое подбрюшье, да и допросить пристрастно…
Руди о том и не догадывался. Он просто понял, что результата нет – и поспешил отписать магистру Ордена Чистоты Веры. Авось, Родаль чего полезного придумает?
***
Боярич Филарет Фомич Мышкин томить государыню не стал, он с караула сменился, да к Любаве и явился.
- Звала, государыня?
После того, как с Вивеей на отборе неладно получилось, Любава к себе и Мышкиных подтянуть решила. Вызвала Фому, поговорила ласково, представила все так, что Устинья, злая-нехорошая, девочку едва ли не подговорила на злое дело, а Любава за нее перед государем заступилась. Не слишком боярин в то поверил, но после поступка дочери уязвим он был, поддержка ему требовалась. Васильев да Орлов налетали, заклевать каждый раз пытались, дела ему сильно попортили. Государыня помогла, Раенские его чуток поддержали… ущерб Фома все одно понес, но на плаву удержался. И то ладно. И Филарет Любаве благодарен тоже был, и за отца, и за сестру.
- Звала, Филаретушка, звала. Сделай милость, помоги мне?
- Что скажешь, государыня, то и сделаю.
- Филаретушка, проедь-ка ты в лесок, к северу от Ладоги, там дорога натрое разветвляется… - Любава четко описывала, как добраться до места проведения ритуала, Филарет слушал. – А там посмотри… боярин Раенский должен был поехать туда. Не случилось ли чего по дороге с ним?
Филарет отказываться не стал.
- Одному мне ехать, государыня, али кого с собой взять?
- Тех, кому доверяешь, кто болтать не будет.
- Есть у меня два друга, не бойся, царица, все тихо-тихо будет, сейчас слетаем, легкой ногой обернемся.
- Сделай, милый, душа болит, сердце не на месте.
Филарет и спорить не стал, хоть и уставший был, а друзей попросил, коня оседлал, да и поехал, куда сказано.
Место он нашел без труда, а вот потом – увы.
Божедар в тайге привык жить, зверя скрадывал, с местными племенами дружбу водил, знал, и как следы замести, и как снега набросать, чтобы нетронутым он казался…
Ночью, пока луна светила, они и снег весь собрали, который с кровью был, и нового принесли, и разбросали по окрестностям, и следы все сровняли – с трудом, да справились.
Часа три крутились по окрестностям Филарет с друзьями – все напрасно! Может, будь на их месте охотник какой из таежных племен, он бы и заметил чего. Там ветку надломили, здесь плешку протоптали, да не замели… они такое легко читают. Но куда ж сыну боярскому, да с дружками такими же, несведущими? Не охотники они, не добытчики, так – для забавы по лесу гоняют… до них еще следы найти можно было, после них уж и сам Божедар не взялся бы. Что смогли, то и затоптали!
К царице Филарет смурной приехал, доложил, мол, так и так, не нашел он там никого, не проезжал в город боярин Раенский, по заставам по всем он спрашивал.
