- Да что ты, государь! Какие попреки! И так ты десять лет терпел, надеялся напрасно.
- Так и говорить будем, боярин. До чего ж тошно мне…
- Выпей, Боря. Просто – выпей. И мне налей еще… давай напьемся, что ли?
- Погоди, приказы сейчас отдам, а потом и напьемся.
Приказы Борис быстро раздал.
Царицу никуда не выпускать, к ней никого не допускать, кроме служанок, а его самого не беспокоить до завтра. Завтра же к нему пусть патриарх явится.
И боярину кивнул.
- Выпьем.
Напиться до свинского визга, до поросячества полного. Вдруг хоть что-то позабыть удастся? Хотя и сомнительно это…
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Оказывается, и так бывает.
Ему больно, а мне вдвойне.
Не хотела я, чтобы так-то получилось, не буду себя обманывать, хотела, чтобы прозрел государь, но иначе. Чтобы не я для него горевестником стала, чтобы сам он понял, чего его змеюка рунайская стоит!
Чтобы увидел, опамятовал, выгнал ее со двора, или вообще казнил!
Да пусть бы что угодно, лишь бы свободен был от нее!
В той, черной жизни моей, куда как тяжелее мне было на них смотреть. Будь другая рядом с ним, теплая, любящая, настоящая, мне б тоже больно было, но не так.
Когда любимый человек счастлив, и тебе хорошо будет. Не с тобой у него счастье сложилось?
И такое бывает. Но когда любишь, за любимого только порадуешься.
А в той жизни… не любила его рунайка.
Не любила.
Пользовалась, силы сосала, с другими изменяла, предавала… и у меня сердце вдвойне болело. И за себя, и за него. И сейчас болит, сейчас тянет, но сейчас-то Боре всяко легче будет, чем в той, черной жизни.
И Илье, кстати, тоже. Паука я сожгла, ведьму приструнили, теперь Илюшке облегчение выйдет.
Надобно завтра с утра братцу написать… хотя как о таком напишешь? Аксинью попрошу ему пару слов передать, чай Илюшка поймет, а другим и дела до того не будет.
А я…
Я сегодня счастлива.
И больно мне за Борю, и радостно, что освободился он от цепей, но радости все же больше. Так-то мог он не верить мне до конца, мог к супруге своей вернуться. А сейчас – нет!
После такого никогда он рунайку не простит.
А еще…
Ежели совсем себе не лгать…
А вдруг у нас хоть что-то будет с ним?
Ну… хоть поцелуй! А ежели и то, что там я видела… ох, стоит только подумать уже щеки горят, и уши горят… только вот с Борей все правильно будет. И такое – тоже.
Наверное, когда любимого человека порадовать хочешь, все можно сделать, и самой то в счастье будет. А когда с нелюбимым, с ненавистным… тут тебя хоть розами осыпь, все не впрок.
Не смогу я замуж за Федора выйти.
Теперь и подавно не смогу.
Лгать буду, невестой его считаться буду, сколько смогу, лишь бы в палатах царских задержаться, Боре полезной быть. Все сделаю. Но за Федьку замуж не пойду.
Поспать бы лечь, да не хочется. Терем шумит, волнуется, бегают все взад-вперед, даже через дверь то слышно. Что ж…
Надобно и правда лечь, да притвориться, что спала и не знаю ничего. Пусть завтра мне все рассказывают, а я буду слушать, глазами хлопать, ахать удивленно…
Сарафан в сундук уложить, сама на лавку, вытянуться – и дышать ровно, как прабабушка учила. Успокоиться мне надобно. Успокоиться, а как уснуть получится, еще лучше будет.
Вдох – выдох.
И снова вдох – выдох…
Скорее бы наступил рассвет!
- Любавушка, неладное в тереме!
Боярыня Пронская и днем бдила, и ночью бдила. А чего ей?
Муж умер уж лет пять как, дома сын старший заправляет, а у того своя жена, по матери выбранная. У нее характер такой же, а молодости да напора куда как больше.
Царица о том хорошо знала.
Куда Степаниде Андреевне податься?
Да только в терема царские. Тут у нее и горничка своя, и служанка своя, и дел завсегда хватает, а командовать да сплетни собирать она и в молодости была превеликая охотница. Главное, чтобы верность царице блюла… ну так она и старалась. Не всякая собака цепная так служить станет!
Любава про то знала, боярыню ценила, благодарила деньгами да подарками. Опять же, и дети боярыню уважают! Не бесполезная старуха она, которой только яблочки грызть и осталось. В царских палатах она, на службе царицыной!
И слово где шепнет, и подслушает чего, и в делах поможет.
Сама Степанида Андреевна и этим пользовалась. Пусть ценят! Но и отрабатывала, это уж наверняка.
Любава шевельнулась, на свою наперсницу поглядела.
- Что, Стеша? Неладное чего?
- Ой, неладное, государыня! Не то я б и не насмелилась тебя будить!
- Что?
- Вроде как рунайку приступ скрутил. Да такой, что помочь никто не мог, удержать вчетвером пытались, она и мужиков раскидала, ровно котят. Царя позвали, прибежал он – и разводиться решил. Вроде как патриарху указание дал монастырь для нее подобрать… это еще не точно, но вроде так!
- Разводиться? Монастырь?
Любава аж на кровати подскочила! Какие тут немощи телесные, тут хоть ты вставай и беги, да и мертвая побежишь!
Какой еще развод?!
Какой монастырь?!
Так все хорошо задумано было, сейчас Федя женится, детей заведет, а Борис-то бездетен. А там… кто его знает, что случиться с ним может? И на троне сыночек Феденька воссядет, и детки у него будут… может быть. А сейчас что?
Пасынок ведь и заново жениться может!
Рунайка-то еще чем удобна была… чужая она. Совсем чужая. Сильный род не стоит за ней, родные ее у крыльца не толкутся. А на ком другом Борис женится, да обрюхатит девку? Это ж всем планам как есть нарушение!
- Помоги одеться, поговорить мне с пасынком надобно.
- Государыня, - наперсница за одеждой не помчалась, - когда дозволишь еще слово молвить…
- Чего с тебя их – клещами тянуть?! Говори же!
- Государыня, не надобно тебе сейчас к нему.
- Это еще почему?
- Потому как государь с боярином Егором заперся, и кажись, пьют они. Закусь туда понесли холопы.
Любава тут же вставать передумала, назад откинулась. И правда, чего спешить?
Боярин Пущин ее крепко не любит, есть такое. Он вроде как и не связан с матерью Бориса родственными узами был, но, говорят, любил первую царицу крепко. Любил, и потом забыть не смог, и царю не простил, что тот повторно женился, и Любаве… ни к чему ей туда сейчас идти. Только лай пустой будет.
- Благодарствую, Степанидушка. Вот, возьми, не побрезгуй.
Чего б боярыне побрезговать перстнем золотым, с изумрудом крупным? Сцапала, ровно и не было колечка.
- Спасибо за милость, за ласку твою спасибо, государыня!
- Поди, послушай, что еще говорить будут, что происходить станет. А с утра тогда и доложишь мне, там и решать будем.
- Да, государыня.
- Иди, Степанидушка.
Боярыня ушла, Любава на подушки откинулась.
Что ж рунайку разобрало-то сейчас? Подождать не могла?
Ох как не ко времени… ускорять дело придется. Хотелось Феденьку на Красную Горку оженить, а придется перед Масленицей. *
*- можно венчать от Крещения до Масленицы. А вообще легко такую дату и не выберешь. Прим. авт.
Надобно посмотреть, что с утра будет, с Платоном поговорить – и быстрее, быстрее. Он вроде упоминал, что есть у него все потребное, вот и делать надобно!
Чует сердце недоброе…
Стоят друг против друга две женщины.
Стоят. Смотрят молча.
И слышится в морозном воздухе звон клинков – два взгляда скрестились. И снова – встретились! Разлетелись и вновь – удар!
Не любят они друг друга, да выбора нет, не станут за руки держаться – обе в пропасть рухнут. Наконец, Добряна в сторону отошла, Агафье войти разрешила.
- Проходи, волхва…
- Благодарствую, волхва.
- Почто пришла?
- По дурные вести, - Агафья и глазом не моргнула, пересказывая все, что от Велигнева узнала.
Добряна молчала, слушала. Сначала, видно было, не верила, потом испугалась, первые проблески тревоги на лице появились, к концу речи и вовсе за посох схватилась покрепче. Все ж лучше, чем за голову, голова-то родная, а посох деревянный, его как ни сожми, не больно ему.
- Что же делать-то теперь, Агафья?
- Готовиться, Добряна. Ко всему готовиться. Подлости ждать, спину не подставлять, не верить никому. Тебе и из рощи не выходить, сама понимаешь.
- Понимаю. Тут недавно Устя твоя приходила, да не одна, а с государем…
Про царя Агафья уже от Усти слышала. Кивнула.
- Знаю, Добряна. И то хорошо, что свободен теперь государь. Глядишь, и дальше клубочек размотаем.
- Не при Борисе началось это, может, при отце его, а может, и при дедушке.
- И то может быть. Иноземцы поют сладко, стелют гладко, а спать жестко. И речи их ядовитые.
Тут обе волхвы были согласны.
Не любили они друг друга с юности, может, потому, что не понимали.
Для Добряны выше и лучше служения не было ничего. А Агафья, хоть силой и не была обижена, а семью на первое место поставила. Служила, как же без этого, и силой своей пользовалась, но от мира не отрешилась, не отошла.
Хотя что Добряну осуждать? Беркутовы, все они такие, для них другое и немыслимо. Агафья Добряну фанатичкой дразнила, Добряна огрызалась зло, шипела, что Агафья дура легкомысленная, которую Богиня, не иначе как в помрачении, силой одарила. А надо бы – оплеухами.
Было.
А вот пришла беда, так мигом объединились две женщины.
- Может, еще кому написать? Пусть приедут, боюсь я, что не справиться мне одной.
- Не одной. Я тут остаюсь, в доме своем поживу покамест, с семьей побуду, сама знаешь, недолго осталось мне, да и Устя здесь. А что нам троим не под силу будет, то и другие не одолеют. И защитники у тебя будут, Гневушка сказал.
Хоть и не любила Добряна Агафью, а силу ее под сомнение не ставила. И Устю в деле видела.
- Беречься будем. Ждать будем. Ох, помогла б Богиня-матушка… ну хоть чуточку.
Агафья спорить не стала. Шагнула вперед, Добряну по руке погладила.
- Ничего, Добряна. Не бойся, одолеем ворога. Знать о нем - уже половина победы.
Утешало мало. Но вдруг?
Утро для царя поздно наступило, уж и полдень минул давно, как проснулся Борис.
Чувствовал он себя премерзко, во рту словно коровы нагадили, голова болела, подташнивало…
- Испей, государь.
Боярин Егор рядом был. Он и принял меньше, и телосложением крепче был, вот и опомнился раньше, уж и в себя прийти успел, и умыться, и даже рассольчику испить.
Борис в рассол вцепился, как в воду живую, в два глотка кубок выхлебал, потом второй. Пошел, голову в бадью с водой сунул, помотал там, выпрямился, воду с волос на пол стряхнул.
- Уффф! Благодарствую, дядька Егор.
- Не благодари, государь, хорошо все.
- Не хорошо покамест, - вспомнилось Борису вчерашнее. – Но еще не поздно исправить все.
- Так и исправляй, государь. Пока живы мы – все сделать можно!
И с этим Борис согласен был. Пока живы – сделаем!
- Патриарха позови ко мне, дядька Егор. Всего ему знать не след, да и никому не след, а про развод скажу.
- Гудят палаты, что гнездо осиное. Все обсуждают припадок у царицы, да, думают, что отошлешь ты ее. Кое-кто считает, что оставишь, потому как любишь без памяти, но мало таких.
- Вот идиоты, - Борис говорил равнодушно и спокойно, и даже сам себе удивлялся. В груди, там, где раньше теплое расцветало при мысли о Маринушке, нынче и не было ничего.
Холод и равнодушие.
Красива княжна рунайская, а только красота у нее холодная, недобрая, темная она… как раньше он ничего не видел? Может, и правда – приворот?
- Ты, государь, переоденься, что ли, поешь чего, а там и патриарху я знать дам, покамест он к тебе доедет, успеется все. Боярам я уже сказал все. Что нездоров ты сегодня, что беспокоить тебя не след, и про царицу сказал, одобряют они решение твое.
- Нездоров, да…
Боярин Егор себе ответную улыбку позволил.
- У них такое три раза на неделе случается, и не удивился никто. Поняли все, тем паче – припадок у царицы, решение твое тяжкое – сочувствуют тебе, государь.
- Понятно.
- Еще государыня Любава свою девку присылала, спрашивала, сможешь ли ты принять ее.
- Патриарх сначала, а потом и мачеху пригласить можно.
- Хорошо, государь. Сию же минуту распоряжусь.
Боярин вышел, а вокруг царя слуги завьюжили. Переодеться помогли, влажным полотенцем обтерли, покушать принесли…
Борис жевал и думал, что все правильно.
Погоревал? А теперь за дело!
Заодно доклад о царице выслушал.
Царица себя чувствует хорошо, лекарь ее осмотрел, приступов больше не было у нее. Разговаривать она ни с кем не желает, в боярыню Степаниду коробкой с румянами запустила, а сама молчит. Тоже понятно, не скажет ведь она правду?
То-то же.
Молчит – и пусть молчит. Сама понимает, не на что ей надеяться. Еще Борису ведьмы рядом не хватало! Оно понятно, половина бояр жалуется, что жены у них – чисто ведьмы. Но… Борису-то жаловаться и некому. Разводиться придется.
Патриарх себя долго ждать не заставил.
Пришел, голову склонил, царя благословил.
- Дурные вести до меня доходят, государь.
- О супруге моей?
Макарий только руками развел. Понятное дело, пока Борис горевать изволил, все про Марину узнали, и про припадок, и про слова царские. Боярин Пущин молчал, а только слугам рты не заткнешь. Когда раньше царица прихварывала, случалось такое, государь рядом с ней сидел, чуть ли с ложечки ее не кормил, а сейчас и поговорил жестоко, и ушел сразу же. Ой, неспроста.
О таком-то патриарху мигом донесли.
- Ну а коли так, - согласился Борис, - то и думать нечего. Марину – в монастырь, отче, да под замок крепкий. Сам понимаешь, у меня жена больной быть не может. Наследники Россе надобны, а от больной бабы какие наследники могут быть? То-то и оно…
Макарий кивнул.
- Прав ты, государь. Я уж думал уговаривать тебя, а ты сам все правильно решил.
- Посмотрел я на Федора, налюбовался вдосыт, не справится он с Россой, да своих детей я хочу, Макарий.
- Государь?
- Подбери для Марины монастырь хороший, пусть доживет там честь по чести. Боярская дума мой развод одобрит, а там и жениться пора придет.
Макарий закивал.
- Подберу, государь! Ох, радость-то какая! Опамятовал!
Борис только вздохнул.
По-хорошему, казнить бы ее за измену, за шашни ее, за черное колдовство, да рука не поднималась.
Пусть мара, пусть наваждение, а все же хорошо им вместе было, и ему, и ей…. Может, и любила она его, как могла. Не убила ведь, не отравила, а еще как могла…
Вот и он не убьет, не казнит, как ведьму казнить положено, жизнь бывшей супруге оставит. А все остальное… заслужила.
- Опамятовал.
- Когда рунайку-то везти, государь?
- Как монастырь подберешь, Макарий, так пусть и отправляется сразу же, чего тянуть? Не стоит женщине надежду напрасную давать, чем быстрее осознает Марина, что кончено все, тем лучше.
Да и просто ведьму рядом с собой держать не надобно бы, но о том промолчит Борис. Не то патриарх точно ее сожжет.
- Слава Богу, государь! Молиться буду, чтобы в новом браке у тебя все хорошо было, чтобы деточек твоих я окрестить успел! Может, монастырь святой Варвары?
- Это который?
- В Ярославле, государь.*
*- такого монастыря в реальном Ярославле нет. Но – мир чуточку альтернативный, прим. авт.
- Хорошо, патриарх. Я Марину готовить прикажу, а ты спишись покамест с Ярославлем, гонца, что ли, послать им. Пусть приготовят все. Будет Марина там жить, безвыездно. Как раз приготовить они все успеют, а Марина туда санным путем и отправится через несколько дней.
- Вот и ладно, государь. А там по весне и для тебя отбор устроить можно?
- Так и говорить будем, боярин. До чего ж тошно мне…
- Выпей, Боря. Просто – выпей. И мне налей еще… давай напьемся, что ли?
- Погоди, приказы сейчас отдам, а потом и напьемся.
Приказы Борис быстро раздал.
Царицу никуда не выпускать, к ней никого не допускать, кроме служанок, а его самого не беспокоить до завтра. Завтра же к нему пусть патриарх явится.
И боярину кивнул.
- Выпьем.
Напиться до свинского визга, до поросячества полного. Вдруг хоть что-то позабыть удастся? Хотя и сомнительно это…
Глава 6
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Оказывается, и так бывает.
Ему больно, а мне вдвойне.
Не хотела я, чтобы так-то получилось, не буду себя обманывать, хотела, чтобы прозрел государь, но иначе. Чтобы не я для него горевестником стала, чтобы сам он понял, чего его змеюка рунайская стоит!
Чтобы увидел, опамятовал, выгнал ее со двора, или вообще казнил!
Да пусть бы что угодно, лишь бы свободен был от нее!
В той, черной жизни моей, куда как тяжелее мне было на них смотреть. Будь другая рядом с ним, теплая, любящая, настоящая, мне б тоже больно было, но не так.
Когда любимый человек счастлив, и тебе хорошо будет. Не с тобой у него счастье сложилось?
И такое бывает. Но когда любишь, за любимого только порадуешься.
А в той жизни… не любила его рунайка.
Не любила.
Пользовалась, силы сосала, с другими изменяла, предавала… и у меня сердце вдвойне болело. И за себя, и за него. И сейчас болит, сейчас тянет, но сейчас-то Боре всяко легче будет, чем в той, черной жизни.
И Илье, кстати, тоже. Паука я сожгла, ведьму приструнили, теперь Илюшке облегчение выйдет.
Надобно завтра с утра братцу написать… хотя как о таком напишешь? Аксинью попрошу ему пару слов передать, чай Илюшка поймет, а другим и дела до того не будет.
А я…
Я сегодня счастлива.
И больно мне за Борю, и радостно, что освободился он от цепей, но радости все же больше. Так-то мог он не верить мне до конца, мог к супруге своей вернуться. А сейчас – нет!
После такого никогда он рунайку не простит.
А еще…
Ежели совсем себе не лгать…
А вдруг у нас хоть что-то будет с ним?
Ну… хоть поцелуй! А ежели и то, что там я видела… ох, стоит только подумать уже щеки горят, и уши горят… только вот с Борей все правильно будет. И такое – тоже.
Наверное, когда любимого человека порадовать хочешь, все можно сделать, и самой то в счастье будет. А когда с нелюбимым, с ненавистным… тут тебя хоть розами осыпь, все не впрок.
Не смогу я замуж за Федора выйти.
Теперь и подавно не смогу.
Лгать буду, невестой его считаться буду, сколько смогу, лишь бы в палатах царских задержаться, Боре полезной быть. Все сделаю. Но за Федьку замуж не пойду.
Поспать бы лечь, да не хочется. Терем шумит, волнуется, бегают все взад-вперед, даже через дверь то слышно. Что ж…
Надобно и правда лечь, да притвориться, что спала и не знаю ничего. Пусть завтра мне все рассказывают, а я буду слушать, глазами хлопать, ахать удивленно…
Сарафан в сундук уложить, сама на лавку, вытянуться – и дышать ровно, как прабабушка учила. Успокоиться мне надобно. Успокоиться, а как уснуть получится, еще лучше будет.
Вдох – выдох.
И снова вдох – выдох…
Скорее бы наступил рассвет!
***
- Любавушка, неладное в тереме!
Боярыня Пронская и днем бдила, и ночью бдила. А чего ей?
Муж умер уж лет пять как, дома сын старший заправляет, а у того своя жена, по матери выбранная. У нее характер такой же, а молодости да напора куда как больше.
Царица о том хорошо знала.
Куда Степаниде Андреевне податься?
Да только в терема царские. Тут у нее и горничка своя, и служанка своя, и дел завсегда хватает, а командовать да сплетни собирать она и в молодости была превеликая охотница. Главное, чтобы верность царице блюла… ну так она и старалась. Не всякая собака цепная так служить станет!
Любава про то знала, боярыню ценила, благодарила деньгами да подарками. Опять же, и дети боярыню уважают! Не бесполезная старуха она, которой только яблочки грызть и осталось. В царских палатах она, на службе царицыной!
И слово где шепнет, и подслушает чего, и в делах поможет.
Сама Степанида Андреевна и этим пользовалась. Пусть ценят! Но и отрабатывала, это уж наверняка.
Любава шевельнулась, на свою наперсницу поглядела.
- Что, Стеша? Неладное чего?
- Ой, неладное, государыня! Не то я б и не насмелилась тебя будить!
- Что?
- Вроде как рунайку приступ скрутил. Да такой, что помочь никто не мог, удержать вчетвером пытались, она и мужиков раскидала, ровно котят. Царя позвали, прибежал он – и разводиться решил. Вроде как патриарху указание дал монастырь для нее подобрать… это еще не точно, но вроде так!
- Разводиться? Монастырь?
Любава аж на кровати подскочила! Какие тут немощи телесные, тут хоть ты вставай и беги, да и мертвая побежишь!
Какой еще развод?!
Какой монастырь?!
Так все хорошо задумано было, сейчас Федя женится, детей заведет, а Борис-то бездетен. А там… кто его знает, что случиться с ним может? И на троне сыночек Феденька воссядет, и детки у него будут… может быть. А сейчас что?
Пасынок ведь и заново жениться может!
Рунайка-то еще чем удобна была… чужая она. Совсем чужая. Сильный род не стоит за ней, родные ее у крыльца не толкутся. А на ком другом Борис женится, да обрюхатит девку? Это ж всем планам как есть нарушение!
- Помоги одеться, поговорить мне с пасынком надобно.
- Государыня, - наперсница за одеждой не помчалась, - когда дозволишь еще слово молвить…
- Чего с тебя их – клещами тянуть?! Говори же!
- Государыня, не надобно тебе сейчас к нему.
- Это еще почему?
- Потому как государь с боярином Егором заперся, и кажись, пьют они. Закусь туда понесли холопы.
Любава тут же вставать передумала, назад откинулась. И правда, чего спешить?
Боярин Пущин ее крепко не любит, есть такое. Он вроде как и не связан с матерью Бориса родственными узами был, но, говорят, любил первую царицу крепко. Любил, и потом забыть не смог, и царю не простил, что тот повторно женился, и Любаве… ни к чему ей туда сейчас идти. Только лай пустой будет.
- Благодарствую, Степанидушка. Вот, возьми, не побрезгуй.
Чего б боярыне побрезговать перстнем золотым, с изумрудом крупным? Сцапала, ровно и не было колечка.
- Спасибо за милость, за ласку твою спасибо, государыня!
- Поди, послушай, что еще говорить будут, что происходить станет. А с утра тогда и доложишь мне, там и решать будем.
- Да, государыня.
- Иди, Степанидушка.
Боярыня ушла, Любава на подушки откинулась.
Что ж рунайку разобрало-то сейчас? Подождать не могла?
Ох как не ко времени… ускорять дело придется. Хотелось Феденьку на Красную Горку оженить, а придется перед Масленицей. *
*- можно венчать от Крещения до Масленицы. А вообще легко такую дату и не выберешь. Прим. авт.
Надобно посмотреть, что с утра будет, с Платоном поговорить – и быстрее, быстрее. Он вроде упоминал, что есть у него все потребное, вот и делать надобно!
Чует сердце недоброе…
***
Стоят друг против друга две женщины.
Стоят. Смотрят молча.
И слышится в морозном воздухе звон клинков – два взгляда скрестились. И снова – встретились! Разлетелись и вновь – удар!
Не любят они друг друга, да выбора нет, не станут за руки держаться – обе в пропасть рухнут. Наконец, Добряна в сторону отошла, Агафье войти разрешила.
- Проходи, волхва…
- Благодарствую, волхва.
- Почто пришла?
- По дурные вести, - Агафья и глазом не моргнула, пересказывая все, что от Велигнева узнала.
Добряна молчала, слушала. Сначала, видно было, не верила, потом испугалась, первые проблески тревоги на лице появились, к концу речи и вовсе за посох схватилась покрепче. Все ж лучше, чем за голову, голова-то родная, а посох деревянный, его как ни сожми, не больно ему.
- Что же делать-то теперь, Агафья?
- Готовиться, Добряна. Ко всему готовиться. Подлости ждать, спину не подставлять, не верить никому. Тебе и из рощи не выходить, сама понимаешь.
- Понимаю. Тут недавно Устя твоя приходила, да не одна, а с государем…
Про царя Агафья уже от Усти слышала. Кивнула.
- Знаю, Добряна. И то хорошо, что свободен теперь государь. Глядишь, и дальше клубочек размотаем.
- Не при Борисе началось это, может, при отце его, а может, и при дедушке.
- И то может быть. Иноземцы поют сладко, стелют гладко, а спать жестко. И речи их ядовитые.
Тут обе волхвы были согласны.
Не любили они друг друга с юности, может, потому, что не понимали.
Для Добряны выше и лучше служения не было ничего. А Агафья, хоть силой и не была обижена, а семью на первое место поставила. Служила, как же без этого, и силой своей пользовалась, но от мира не отрешилась, не отошла.
Хотя что Добряну осуждать? Беркутовы, все они такие, для них другое и немыслимо. Агафья Добряну фанатичкой дразнила, Добряна огрызалась зло, шипела, что Агафья дура легкомысленная, которую Богиня, не иначе как в помрачении, силой одарила. А надо бы – оплеухами.
Было.
А вот пришла беда, так мигом объединились две женщины.
- Может, еще кому написать? Пусть приедут, боюсь я, что не справиться мне одной.
- Не одной. Я тут остаюсь, в доме своем поживу покамест, с семьей побуду, сама знаешь, недолго осталось мне, да и Устя здесь. А что нам троим не под силу будет, то и другие не одолеют. И защитники у тебя будут, Гневушка сказал.
Хоть и не любила Добряна Агафью, а силу ее под сомнение не ставила. И Устю в деле видела.
- Беречься будем. Ждать будем. Ох, помогла б Богиня-матушка… ну хоть чуточку.
Агафья спорить не стала. Шагнула вперед, Добряну по руке погладила.
- Ничего, Добряна. Не бойся, одолеем ворога. Знать о нем - уже половина победы.
Утешало мало. Но вдруг?
***
Утро для царя поздно наступило, уж и полдень минул давно, как проснулся Борис.
Чувствовал он себя премерзко, во рту словно коровы нагадили, голова болела, подташнивало…
- Испей, государь.
Боярин Егор рядом был. Он и принял меньше, и телосложением крепче был, вот и опомнился раньше, уж и в себя прийти успел, и умыться, и даже рассольчику испить.
Борис в рассол вцепился, как в воду живую, в два глотка кубок выхлебал, потом второй. Пошел, голову в бадью с водой сунул, помотал там, выпрямился, воду с волос на пол стряхнул.
- Уффф! Благодарствую, дядька Егор.
- Не благодари, государь, хорошо все.
- Не хорошо покамест, - вспомнилось Борису вчерашнее. – Но еще не поздно исправить все.
- Так и исправляй, государь. Пока живы мы – все сделать можно!
И с этим Борис согласен был. Пока живы – сделаем!
- Патриарха позови ко мне, дядька Егор. Всего ему знать не след, да и никому не след, а про развод скажу.
- Гудят палаты, что гнездо осиное. Все обсуждают припадок у царицы, да, думают, что отошлешь ты ее. Кое-кто считает, что оставишь, потому как любишь без памяти, но мало таких.
- Вот идиоты, - Борис говорил равнодушно и спокойно, и даже сам себе удивлялся. В груди, там, где раньше теплое расцветало при мысли о Маринушке, нынче и не было ничего.
Холод и равнодушие.
Красива княжна рунайская, а только красота у нее холодная, недобрая, темная она… как раньше он ничего не видел? Может, и правда – приворот?
- Ты, государь, переоденься, что ли, поешь чего, а там и патриарху я знать дам, покамест он к тебе доедет, успеется все. Боярам я уже сказал все. Что нездоров ты сегодня, что беспокоить тебя не след, и про царицу сказал, одобряют они решение твое.
- Нездоров, да…
Боярин Егор себе ответную улыбку позволил.
- У них такое три раза на неделе случается, и не удивился никто. Поняли все, тем паче – припадок у царицы, решение твое тяжкое – сочувствуют тебе, государь.
- Понятно.
- Еще государыня Любава свою девку присылала, спрашивала, сможешь ли ты принять ее.
- Патриарх сначала, а потом и мачеху пригласить можно.
- Хорошо, государь. Сию же минуту распоряжусь.
Боярин вышел, а вокруг царя слуги завьюжили. Переодеться помогли, влажным полотенцем обтерли, покушать принесли…
Борис жевал и думал, что все правильно.
Погоревал? А теперь за дело!
Заодно доклад о царице выслушал.
Царица себя чувствует хорошо, лекарь ее осмотрел, приступов больше не было у нее. Разговаривать она ни с кем не желает, в боярыню Степаниду коробкой с румянами запустила, а сама молчит. Тоже понятно, не скажет ведь она правду?
То-то же.
Молчит – и пусть молчит. Сама понимает, не на что ей надеяться. Еще Борису ведьмы рядом не хватало! Оно понятно, половина бояр жалуется, что жены у них – чисто ведьмы. Но… Борису-то жаловаться и некому. Разводиться придется.
***
Патриарх себя долго ждать не заставил.
Пришел, голову склонил, царя благословил.
- Дурные вести до меня доходят, государь.
- О супруге моей?
Макарий только руками развел. Понятное дело, пока Борис горевать изволил, все про Марину узнали, и про припадок, и про слова царские. Боярин Пущин молчал, а только слугам рты не заткнешь. Когда раньше царица прихварывала, случалось такое, государь рядом с ней сидел, чуть ли с ложечки ее не кормил, а сейчас и поговорил жестоко, и ушел сразу же. Ой, неспроста.
О таком-то патриарху мигом донесли.
- Ну а коли так, - согласился Борис, - то и думать нечего. Марину – в монастырь, отче, да под замок крепкий. Сам понимаешь, у меня жена больной быть не может. Наследники Россе надобны, а от больной бабы какие наследники могут быть? То-то и оно…
Макарий кивнул.
- Прав ты, государь. Я уж думал уговаривать тебя, а ты сам все правильно решил.
- Посмотрел я на Федора, налюбовался вдосыт, не справится он с Россой, да своих детей я хочу, Макарий.
- Государь?
- Подбери для Марины монастырь хороший, пусть доживет там честь по чести. Боярская дума мой развод одобрит, а там и жениться пора придет.
Макарий закивал.
- Подберу, государь! Ох, радость-то какая! Опамятовал!
Борис только вздохнул.
По-хорошему, казнить бы ее за измену, за шашни ее, за черное колдовство, да рука не поднималась.
Пусть мара, пусть наваждение, а все же хорошо им вместе было, и ему, и ей…. Может, и любила она его, как могла. Не убила ведь, не отравила, а еще как могла…
Вот и он не убьет, не казнит, как ведьму казнить положено, жизнь бывшей супруге оставит. А все остальное… заслужила.
- Опамятовал.
- Когда рунайку-то везти, государь?
- Как монастырь подберешь, Макарий, так пусть и отправляется сразу же, чего тянуть? Не стоит женщине надежду напрасную давать, чем быстрее осознает Марина, что кончено все, тем лучше.
Да и просто ведьму рядом с собой держать не надобно бы, но о том промолчит Борис. Не то патриарх точно ее сожжет.
- Слава Богу, государь! Молиться буду, чтобы в новом браке у тебя все хорошо было, чтобы деточек твоих я окрестить успел! Может, монастырь святой Варвары?
- Это который?
- В Ярославле, государь.*
*- такого монастыря в реальном Ярославле нет. Но – мир чуточку альтернативный, прим. авт.
- Хорошо, патриарх. Я Марину готовить прикажу, а ты спишись покамест с Ярославлем, гонца, что ли, послать им. Пусть приготовят все. Будет Марина там жить, безвыездно. Как раз приготовить они все успеют, а Марина туда санным путем и отправится через несколько дней.
- Вот и ладно, государь. А там по весне и для тебя отбор устроить можно?
