А, и пусть его!
Вот сейчас она сил наберется – и мужем можно будет вплотную заняться. Никуда от нее Боря не денется! И не таких переламывали!
Царица еще раз в зеркало погляделась, прядь волос поправила - и уверенно шагнула в ведомый ей потайной ход.
Боярин Ижорский Михайлу в коридоре встретил.
- Поздорову ли, боярин?
Михайла первым поклонился, как и положено.
- Не жалуюсь, - боярин за смышленым парнем продолжал наблюдать. И нравилось ему увиденное.
И план был у боярина.
- Не хочешь ко мне в гости прийти, Михайла?
- Ежели пригласишь, боярин.
- Чего ж не пригласить? Приходи, обедом накормлю, с семьей познакомлю, чай, плохо в столице жить, а родни толком и не знать, не иметь?
- Плохо, Роман Феоктистович, ох, плохо. Ну так что ж поделать, сам знаешь, боярского во мне только фамилия, а остальное трудом вырывать приходится.
- Понимаю, Михайла. Вот и поговорим, как бы так сделать, чтобы и труд на благо пошел. Ты хоть и при царевиче, а земельки нет у тебя. И доходов особых нет. Но это все и поправить можно
- И как я поправлю такое, боярин?
- Когда будешь старших слушаться, все у тебя будет.
- Чего ж и не послушать, умных-то людей, боярин?
- Вот и приходи, покушаешь, послушаешь.
- Когда, боярин?
- Через недельку грамотку пришлю, или сам скажу, как встретимся.
- Хорошо, боярин, благодарствую за внимание, за ласку.
Роман Феоктистович парня по плечу потрепал, кивнул, да и ушел.
Была, была у боярина своя беда. Любимая дочь Гликерия.
Родилась она хоть и боярышней, да ты с нее хоть бабу-ягу пиши! Тощая, носатая волосенки жидкие, да и характер не ахти… избаловали девку, жалели ее за некрасивость, с рук не спускали, вот и избаловали.
Вот и вообразила Гликерия, что ей только царевич сказочный надобен. А царевич-то… нужна ему была та Ижорская! Аж четыре раза и все мимо!
А вот Михайла куда как попроще, но за сказочного царевича он Гликерье и сойдет, как раз, с него хоть парсуну пиши какую, до того хорош!
Собирался боярин по-простому дочери мужа купить. Имение у него было на Урале небольшое, отослать туда молодых и пусть живут. Лушке муж, боярину душевное спокойствие, а то ежедневные бабьи-то истерики в доме здоровья не добавляют, да и жена успокоится…
А Михайла – что его при Федоре ждет? Почитай, ничего хорошего. Царевич его ничем серьезным не одарит, сам от брата зависит.
Так что предложение боярин сделает, вот посмотрит еще немного на зятя будущего и сделает. Согласится Михайла, не дурак же он! Не красавица жена будет?
Так что с того?
К чему ей красота, когда приданое хорошее. А красивых и крестьянок довольно, чай, найдет Михайла, кого в стогу повалять…
Согласится он, точно…
Видел бы боярин глаза Михайлы – злые, жестокие, он бы к нему и близко не подошел. А Михайла позволил себе на секунду маску сбросить, о другом подумать.
А ведь от Ижорского и выгоду получить можно. Им с Устиньей деньги нужны будут, много денег, Михайла любимую в черном теле держать не собирался, да и сам уж к жизни хорошей попривык. Вот и возьмет он ее за счет Пжорского.
Погоди боярин, ужо тебе…
Долго Борис ждать не стал, тем же вечером снова к Усте заявился.
- Что, Устёна, погуляем с тобой по ходам потайным?
- Как прикажешь, так и будет, государь.
- Устёна, хватит меня величать, кому другому государь, а тебе до смерти Боря.
- Прости, Боря, не привыкну я никак.
- А ты привыкай, привыкай. Люб тебе Федор, не люб, все одно я тебе жизнью обязан. Считай, ты мне уже родная, уже своя, ровно сестрица младшая, любимая.
Не того Устинье хотелось, не о том мечталось, да она и малым удовольствуется! В той, черной жизни, только и думалось – был бы жив! Здоров! Счастлив!!!
Пусть не с ней, а был бы! Улыбался, Россой правил, ребеночка своего на руки поднял – что еще надобно?! Любви его?
Не братской, а иной?
Заелась ты, Устинья Алексеевна. Вспомни, как в келье выла, руки кусала, пыталась от боли душевной избавиться! Не выходило!
Вспомни, как сердце твое черным огнем вспыхнуло, да и в пепел рассыпалось! То-то же… помни – и каждому мигу рядом с любимым радуйся!
- Не говори о таком, Боря. Даже и слушать не хочу, ничем ты мне не обязан.
- О том мне лучше знать. Сегодня переодеваться будешь?
Устя в ответ улыбнулась.
- Не буду, государь, заранее я переоделась.
И правда, сарафан на ней простой, серый, рубаха домотканная. А все одно, даже в простой одежде она куда милее разряженных боярышень. Вот бывает такое – тепло рядом с человеком, хорошо, уютно… так и Борису было.
С Маринушкой – огонь и искры.
С Устей – ровно на волнах качаешься, ласковых, спокойных, уютных… совсем все разное.
- Пойдем тогда, Устёна?
- Пойдем, Боря. Не знаю, удастся ли мне чего почуять, но попробую.
- Попробуй, Устя. Надобно. Не хочу я жить и удара в спину ждать, не хочу абы кому довериться.
Устя кивнула и пальцы свои в протянутую ладонь вложила.
А руки у Бориса горячие. А у нее холодные… и постепенно в его ладони отогреваются тонкие пальцы, теплеют. И Устя успокаивается.
Сходят они, да посмотрят. Все хорошо будет у них, а ежели и придется ей кого другого положить – поделом!
Она и не испугалась, когда дверь потайная за ней закрылась. И у Бориса с собой свеча, и для нее он свечку принес, толстенькую такую, восковую, в удобном подсвечнике.
- Ровно стоишь, Устя?
- Да, Боря.
- Вот, возьми свечку, так тебе удобнее будет.
Устя послушно свечку взяла, поправила… потом глаза прикрыла, к ощущениям своим прислушалась. Странно, но тут, в потайном ходе все острее ощущалось.
Или это оттого, что Боря рядом?
Устя уже заметила, рядом с любимым и огонь ее меньше жжет, и дышать легче, и силой она с ним куда как проще делилась, чем с другими людьми. И искать нехорошее, недоброе, рядом с ним тоже проще было.
И – найти.
- Устя, тебе надобно на человека вблизи посмотреть, или потрогать его? Или что?
Устя задумалась.
- Как повезет, государь. Приглядываться-то я к человеку должна… но могу сказать, что оттуда вот и так нехорошим тянет.
- Оттуда? – Борис направо показал.
Маленькая ладонь поднялась, Борису на плечо легла.
- Кажется мне, что есть там кто-то живой. И чем-то неприятным оттуда веет, недобрые дела там творятся.
- Не опасно то?
Устя прислушивалась, то ли к себе, то ли к миру.
- Нет… не сейчас, не для нас.
- Ну так пойдем, посмотрим… - любопытно Борису стало, что там за недоброе такое в палатах царских?
- Позволь, государь, я первая пойду, я опасность быстрее почую.
Понимал Борис, что Устинья не просто так себе дочь боярская, что волхвица она, а все ж вперед девушку пропустить побоялся. Не за себя, за нее страшно было почему-то.
- Ты ходов не знаешь, заблудиться не заблудимся, а выйти куда не надо можем. Давай-ка, возьми меня за руку, так и пойдем вместе.
Устя подумала пару минут, кивнула.
Направление она чувствует. А государь ходы знает, где что расположено, куда свернуть надобно… а то и ловушки какие.
Ладонь девичья поднялась, в мужскую легла доверчиво, и что-то такое в этом было… Борис аж задохнулся. Никогда! Чего у них с Маринушкой только не было, да и с первой женой, а вот так… чтобы за руки – никогда не ходили они. И ладонь лежит, узенькая, без колец, доверяется ему.
Куда скажешь – туда и пойдем.
Ход направо пошел, потом налево повернуть понадобилось, от источника черноты удалиться, потом снова вернулись, Устя б одна точно не дошла, заплутала на полдороге.
- Как тут сложно все…
- Еще государь Сокол первые ходы рыть начал. А потом только дополнялись и углублялись они.
- И мастеров в них хоронили?
- Когда как, Устинья Алексеевна, когда как.
Устя поежилась.
Да уж, всякое бывало. Наверняка бывало… страшно и подумать, сколько ж лет этим ходам, что повидали они? Даже и предполагать не хочется.
Где-то корни по лицу проведут, ровно лапы осклизлые, жуткие, где-то потолок нависнет, вода капнет… давит земля-матушка, давит! Не нравится здесь Устинье, ох как не нравится! А выбора нет, идти надобно.
Борис остановился, задумался.
- Знаю я этот ход, и куда он выведет, тоже знаю. Нам не туда надобно, увидят нас – не обрадуются.
- Оттуда нехорошим тянет, и люди там.
- А мы сначала пойдем, да посмотрим, - Борис отмахнулся. – Тут комната потайная есть, мой прадед ее еще устроил.
- Для чего, государь?
- Накатывало на него иногда, Устинья Алексеевна. Плохо ему было, голова кружилась, есть не мог ничего, только тут и успокаивался. Тут и мог слабость никому не показать, и кричать, и корчиться, и от боли выть… тут лежал, скулил, ровно животное раненое, в себя приходил.
- А посмотрим откуда?
- А рядом с той комнаткой и ход есть. К государю в такое время входить нельзя было, он и убить мог, уж потом, когда засыпал он, дядька заходил верный. А до той поры сидел, ожидал, поглядывал, как государь успокоится.
Устя спорить не стала.
Прорыли – и прорыли. Посмотрят? И хорошо.
Увидят, что в комнате той происходит, потом решат, что и к чему, что и с кем делать.
И то верно, когда б не государь, она б сюда и не дошла, и как подсмотреть не знала. Лишь бы засады там не было.
Засады и не было, сидела перед дверью одна девчонка-чернавка, сидела, ждала чего-то.
Никого она не услышала, царь Устю по соседнему ходу провел, молчать жестом показал – и к стене приблизился, за заглушку потянул, несколько глазков открылись. Наверное, чтобы всю комнату видать было.
К одному из глазков Устя приникла, ко второму сам государь.
Задохнулась боярышня, прочь отпрянула, потом опамятовала, опять к глазку приникла.
Такое на кровати роскошной творилось…
О таком девушкам и думать-то неприлично! Устя, хоть и боярышня, а на скотном дворе была, знает, откуда дети берутся. Но чтоб так-то?
Два тела переплетались, в самых причудливых позах, блестели от пота, сталкивались с глухими влажными шлепками…
Устя руку ко рту прижала.
Кажется ей, что знает она, кто это…
Тела сместились чуточку.
И…
Мужчину она не знала. Мало ли их в палатах царских? А вот женщина ей знакома была.
Царица Марина.
Это ее кожа белая сейчас от пота блестела, ее косы черные мужчину, ровно змеи, обвивали, ее глаза…
Вот глаза и были самым страшным.
В какой-то момент Марина оказалась на кровати на четвереньках, мужчина сзади нее, а лицо Марины повернуто к стене с глазками смотровыми.
И царицыны глаза полностью чернотой затянуты. И только в глубине той черноты алый огонек горит. И улыбка ее… влажная, довольная… кажется Усте – или за алыми губками белые клыки поблескивают? Алчно, голодно…
Страшно…
В другое время Устя б в обморок упала. А сейчас – какое падать, когда падать, сейчас ей и выругаться нельзя было.
От глазка оторвалась, огляделась… хорошо хоть она в темноте видит, ровно кошка!
Бориса аж трясет… еще секунда и выдаст он себя, Устя по стене пошарила, рычаг нашла – и глазок закрыла.
Дернулся Борис, ровно опамятовал.
- Устя?!
- Ты в порядке? Боря?
Как-то после такого и не выговаривались отчества с титулами.
- Нет. Это… Марина?! Моя Марина?!
Устя голову опустила.
- Прости. Не знала я, что она тут.
Борис где стоял, там и опустился прямо на пол, на колени, согнулся вдвое…
- Маринушка, Маринушка моя…
В глазах потемнело, ровно ночь настала, в голове помутилось… где он? Что он? Ничего не понятно… больно-то как!
Устя рядом опустилась, по голове его погладила, сначала осторожно, боялась, что оттолкнет, потом плюнула на приличия, обняла государя, прижалась всем телом.
- Тихо, тихо, Боренька… успокойся, родной мой, не надо, не стоит она того…
Устя и сама не помнила, что она там лепетала. Да хоть что! Хоть молитвы, хоть проклятия, лишь бы Боря опамятовал, в себя пришел, лишь бы пропало у него это выражение безнадежного отчаяния….
Любил он ее!
Ведьма там, не ведьма, колдовка… да хоть бы кто! Боря-то ее все одно любил! И немудрено!
Красивая, умная, хорошо с ней… какие тут еще привороты надобны? Может, и начиналось с него, но потом-то все настоящим было!
И сейчас вот такое увидеть – это как в душу плевок. Страшно это…
А еще более страшно, когда рядом с тобой скорчился, словно от страшной боли, сильный мужчина, любимый мужчина, единственный, и помочь ты ему не можешь.
Ничем.
Что тут сделаешь?
Только обнять и рядом быть, греть его, не отпускать в черноту лютую, на ухо шептать глупости, теплом своим делиться – вместе всегда теплее. Только это. Хотя бы это…
Наверное, не меньше часа прошло, прежде, чем Борис разогнуться смог, дышать начал… словно обручем железным грудь стянуло. Боль такая была, что и подумать страшно.
Теплые ладони по спине скользили, гладили, голос словно темноту рядом разгонял, и Борис шел на него. Шел, понимая, что другого-то и нет.
Не пойдет он сейчас?
Умрет, наверное.
А ему нельзя, никак нельзя… там его ждут и зовут, там кому-то будет без него очень плохо. Голос о чем-то говорил, просил, умолял – и столько боли в нем звенело, столько отчаяния… а Устя и правда с ума сходила.
Чутьем волхвы понимала она – не так все просто с ее мужчиной. Нет, не так все легко.
Аркан-то она сняла, но ведь тут как с ошейником рабским. Когда поносишь его хотя бы год, шея под ним и в рубцах, и кожа там такая… чувствуется. А на душе как?
Когда уж больше десяти лет – и сопротивляешься, и держишься, и помощь вроде бы пришла, но усталость-то никуда не делась, не беспредельны силы человеческие, а потом… потом приносят последнюю соломинку. И она таки ломает спину верблюда.
Устя шептала, и по волосам Бориса гладила, и силой поделиться пыталась… получалось ли?
Знать бы!
Знаний не хватает, сил не хватает…
Наконец Борис разогнуться смог, голову поднял.
- Устя… за что?
И так это прозвучало беспомощно, что у Устиньи в груди нежность зашлась, сердце сжалось. Не сразу и с ответом нашлась.
- Когда обман рушится, больно, очень больно. А только правды не увидев, не поднимешься.
- И подниматься не хочется.
Устя молча его по голове погладила, ровно маленького. А как тут не согреть, не пожалеть, когда плохо человеку? То ли ласка сказалась, то ли сила волхвы, Борис потихоньку в себя приходил, Усте кивнул.
- Посмотри… ушли?
Устя снова заглушку отодвинула, но людей уже не видно было, просто пустая комната.
Никого, ничего, и не скажешь, что в ней творилось такое, а ежели принюхаться, приглядеться, то черным тянет, ровно из нужника нечищенного.
- Ушли.
- Ты…. Ты Марину почувствовала?
Устя задумалась. И лицо руками закрыла.
- Нет… не Марину.
- Нет? А что ж тогда?
- Я… я черноту искала. Колдовство дурное. А саму царицу я б и не почуяла, и не поняла, что она там – и не подумалось бы такое никогда!
Боль там, радость ли… сколько уж лет Борис на троне сидел. Да не просто седалищем место грел, всерьез своей страной правил, и воевать доводилось, и бунтов несколько пережил, наследство отцовское. Вот и сейчас… собрался с мыслями, на Устинью посмотрел.
- Договаривай, Устёна.
Может, и не сказала бы Устя ничего, но это имя обожгло, словно повязку с раны рванули. Больно стало, отчаянно…
- Черноту я искала, ее и нашла, Боря. Хочешь, казни меня за дурную весть, а только не так проста царица твоя, как ты думаешь. Умеет она что-то… не просто блуд то был, что-то еще было, недоброе…
Борис лицо руками потер, окончательно с силами собрался.
Вот сейчас она сил наберется – и мужем можно будет вплотную заняться. Никуда от нее Боря не денется! И не таких переламывали!
Царица еще раз в зеркало погляделась, прядь волос поправила - и уверенно шагнула в ведомый ей потайной ход.
***
Боярин Ижорский Михайлу в коридоре встретил.
- Поздорову ли, боярин?
Михайла первым поклонился, как и положено.
- Не жалуюсь, - боярин за смышленым парнем продолжал наблюдать. И нравилось ему увиденное.
И план был у боярина.
- Не хочешь ко мне в гости прийти, Михайла?
- Ежели пригласишь, боярин.
- Чего ж не пригласить? Приходи, обедом накормлю, с семьей познакомлю, чай, плохо в столице жить, а родни толком и не знать, не иметь?
- Плохо, Роман Феоктистович, ох, плохо. Ну так что ж поделать, сам знаешь, боярского во мне только фамилия, а остальное трудом вырывать приходится.
- Понимаю, Михайла. Вот и поговорим, как бы так сделать, чтобы и труд на благо пошел. Ты хоть и при царевиче, а земельки нет у тебя. И доходов особых нет. Но это все и поправить можно
- И как я поправлю такое, боярин?
- Когда будешь старших слушаться, все у тебя будет.
- Чего ж и не послушать, умных-то людей, боярин?
- Вот и приходи, покушаешь, послушаешь.
- Когда, боярин?
- Через недельку грамотку пришлю, или сам скажу, как встретимся.
- Хорошо, боярин, благодарствую за внимание, за ласку.
Роман Феоктистович парня по плечу потрепал, кивнул, да и ушел.
Была, была у боярина своя беда. Любимая дочь Гликерия.
Родилась она хоть и боярышней, да ты с нее хоть бабу-ягу пиши! Тощая, носатая волосенки жидкие, да и характер не ахти… избаловали девку, жалели ее за некрасивость, с рук не спускали, вот и избаловали.
Вот и вообразила Гликерия, что ей только царевич сказочный надобен. А царевич-то… нужна ему была та Ижорская! Аж четыре раза и все мимо!
А вот Михайла куда как попроще, но за сказочного царевича он Гликерье и сойдет, как раз, с него хоть парсуну пиши какую, до того хорош!
Собирался боярин по-простому дочери мужа купить. Имение у него было на Урале небольшое, отослать туда молодых и пусть живут. Лушке муж, боярину душевное спокойствие, а то ежедневные бабьи-то истерики в доме здоровья не добавляют, да и жена успокоится…
А Михайла – что его при Федоре ждет? Почитай, ничего хорошего. Царевич его ничем серьезным не одарит, сам от брата зависит.
Так что предложение боярин сделает, вот посмотрит еще немного на зятя будущего и сделает. Согласится Михайла, не дурак же он! Не красавица жена будет?
Так что с того?
К чему ей красота, когда приданое хорошее. А красивых и крестьянок довольно, чай, найдет Михайла, кого в стогу повалять…
Согласится он, точно…
Видел бы боярин глаза Михайлы – злые, жестокие, он бы к нему и близко не подошел. А Михайла позволил себе на секунду маску сбросить, о другом подумать.
А ведь от Ижорского и выгоду получить можно. Им с Устиньей деньги нужны будут, много денег, Михайла любимую в черном теле держать не собирался, да и сам уж к жизни хорошей попривык. Вот и возьмет он ее за счет Пжорского.
Погоди боярин, ужо тебе…
***
Долго Борис ждать не стал, тем же вечером снова к Усте заявился.
- Что, Устёна, погуляем с тобой по ходам потайным?
- Как прикажешь, так и будет, государь.
- Устёна, хватит меня величать, кому другому государь, а тебе до смерти Боря.
- Прости, Боря, не привыкну я никак.
- А ты привыкай, привыкай. Люб тебе Федор, не люб, все одно я тебе жизнью обязан. Считай, ты мне уже родная, уже своя, ровно сестрица младшая, любимая.
Не того Устинье хотелось, не о том мечталось, да она и малым удовольствуется! В той, черной жизни, только и думалось – был бы жив! Здоров! Счастлив!!!
Пусть не с ней, а был бы! Улыбался, Россой правил, ребеночка своего на руки поднял – что еще надобно?! Любви его?
Не братской, а иной?
Заелась ты, Устинья Алексеевна. Вспомни, как в келье выла, руки кусала, пыталась от боли душевной избавиться! Не выходило!
Вспомни, как сердце твое черным огнем вспыхнуло, да и в пепел рассыпалось! То-то же… помни – и каждому мигу рядом с любимым радуйся!
- Не говори о таком, Боря. Даже и слушать не хочу, ничем ты мне не обязан.
- О том мне лучше знать. Сегодня переодеваться будешь?
Устя в ответ улыбнулась.
- Не буду, государь, заранее я переоделась.
И правда, сарафан на ней простой, серый, рубаха домотканная. А все одно, даже в простой одежде она куда милее разряженных боярышень. Вот бывает такое – тепло рядом с человеком, хорошо, уютно… так и Борису было.
С Маринушкой – огонь и искры.
С Устей – ровно на волнах качаешься, ласковых, спокойных, уютных… совсем все разное.
- Пойдем тогда, Устёна?
- Пойдем, Боря. Не знаю, удастся ли мне чего почуять, но попробую.
- Попробуй, Устя. Надобно. Не хочу я жить и удара в спину ждать, не хочу абы кому довериться.
Устя кивнула и пальцы свои в протянутую ладонь вложила.
А руки у Бориса горячие. А у нее холодные… и постепенно в его ладони отогреваются тонкие пальцы, теплеют. И Устя успокаивается.
Сходят они, да посмотрят. Все хорошо будет у них, а ежели и придется ей кого другого положить – поделом!
Она и не испугалась, когда дверь потайная за ней закрылась. И у Бориса с собой свеча, и для нее он свечку принес, толстенькую такую, восковую, в удобном подсвечнике.
- Ровно стоишь, Устя?
- Да, Боря.
- Вот, возьми свечку, так тебе удобнее будет.
Устя послушно свечку взяла, поправила… потом глаза прикрыла, к ощущениям своим прислушалась. Странно, но тут, в потайном ходе все острее ощущалось.
Или это оттого, что Боря рядом?
Устя уже заметила, рядом с любимым и огонь ее меньше жжет, и дышать легче, и силой она с ним куда как проще делилась, чем с другими людьми. И искать нехорошее, недоброе, рядом с ним тоже проще было.
И – найти.
***
- Устя, тебе надобно на человека вблизи посмотреть, или потрогать его? Или что?
Устя задумалась.
- Как повезет, государь. Приглядываться-то я к человеку должна… но могу сказать, что оттуда вот и так нехорошим тянет.
- Оттуда? – Борис направо показал.
Маленькая ладонь поднялась, Борису на плечо легла.
- Кажется мне, что есть там кто-то живой. И чем-то неприятным оттуда веет, недобрые дела там творятся.
- Не опасно то?
Устя прислушивалась, то ли к себе, то ли к миру.
- Нет… не сейчас, не для нас.
- Ну так пойдем, посмотрим… - любопытно Борису стало, что там за недоброе такое в палатах царских?
- Позволь, государь, я первая пойду, я опасность быстрее почую.
Понимал Борис, что Устинья не просто так себе дочь боярская, что волхвица она, а все ж вперед девушку пропустить побоялся. Не за себя, за нее страшно было почему-то.
- Ты ходов не знаешь, заблудиться не заблудимся, а выйти куда не надо можем. Давай-ка, возьми меня за руку, так и пойдем вместе.
Устя подумала пару минут, кивнула.
Направление она чувствует. А государь ходы знает, где что расположено, куда свернуть надобно… а то и ловушки какие.
Ладонь девичья поднялась, в мужскую легла доверчиво, и что-то такое в этом было… Борис аж задохнулся. Никогда! Чего у них с Маринушкой только не было, да и с первой женой, а вот так… чтобы за руки – никогда не ходили они. И ладонь лежит, узенькая, без колец, доверяется ему.
Куда скажешь – туда и пойдем.
Ход направо пошел, потом налево повернуть понадобилось, от источника черноты удалиться, потом снова вернулись, Устя б одна точно не дошла, заплутала на полдороге.
- Как тут сложно все…
- Еще государь Сокол первые ходы рыть начал. А потом только дополнялись и углублялись они.
- И мастеров в них хоронили?
- Когда как, Устинья Алексеевна, когда как.
Устя поежилась.
Да уж, всякое бывало. Наверняка бывало… страшно и подумать, сколько ж лет этим ходам, что повидали они? Даже и предполагать не хочется.
Где-то корни по лицу проведут, ровно лапы осклизлые, жуткие, где-то потолок нависнет, вода капнет… давит земля-матушка, давит! Не нравится здесь Устинье, ох как не нравится! А выбора нет, идти надобно.
Борис остановился, задумался.
- Знаю я этот ход, и куда он выведет, тоже знаю. Нам не туда надобно, увидят нас – не обрадуются.
- Оттуда нехорошим тянет, и люди там.
- А мы сначала пойдем, да посмотрим, - Борис отмахнулся. – Тут комната потайная есть, мой прадед ее еще устроил.
- Для чего, государь?
- Накатывало на него иногда, Устинья Алексеевна. Плохо ему было, голова кружилась, есть не мог ничего, только тут и успокаивался. Тут и мог слабость никому не показать, и кричать, и корчиться, и от боли выть… тут лежал, скулил, ровно животное раненое, в себя приходил.
- А посмотрим откуда?
- А рядом с той комнаткой и ход есть. К государю в такое время входить нельзя было, он и убить мог, уж потом, когда засыпал он, дядька заходил верный. А до той поры сидел, ожидал, поглядывал, как государь успокоится.
Устя спорить не стала.
Прорыли – и прорыли. Посмотрят? И хорошо.
Увидят, что в комнате той происходит, потом решат, что и к чему, что и с кем делать.
И то верно, когда б не государь, она б сюда и не дошла, и как подсмотреть не знала. Лишь бы засады там не было.
***
Засады и не было, сидела перед дверью одна девчонка-чернавка, сидела, ждала чего-то.
Никого она не услышала, царь Устю по соседнему ходу провел, молчать жестом показал – и к стене приблизился, за заглушку потянул, несколько глазков открылись. Наверное, чтобы всю комнату видать было.
К одному из глазков Устя приникла, ко второму сам государь.
Задохнулась боярышня, прочь отпрянула, потом опамятовала, опять к глазку приникла.
Такое на кровати роскошной творилось…
О таком девушкам и думать-то неприлично! Устя, хоть и боярышня, а на скотном дворе была, знает, откуда дети берутся. Но чтоб так-то?
Два тела переплетались, в самых причудливых позах, блестели от пота, сталкивались с глухими влажными шлепками…
Устя руку ко рту прижала.
Кажется ей, что знает она, кто это…
Тела сместились чуточку.
И…
Мужчину она не знала. Мало ли их в палатах царских? А вот женщина ей знакома была.
Царица Марина.
Это ее кожа белая сейчас от пота блестела, ее косы черные мужчину, ровно змеи, обвивали, ее глаза…
Вот глаза и были самым страшным.
В какой-то момент Марина оказалась на кровати на четвереньках, мужчина сзади нее, а лицо Марины повернуто к стене с глазками смотровыми.
И царицыны глаза полностью чернотой затянуты. И только в глубине той черноты алый огонек горит. И улыбка ее… влажная, довольная… кажется Усте – или за алыми губками белые клыки поблескивают? Алчно, голодно…
Страшно…
***
В другое время Устя б в обморок упала. А сейчас – какое падать, когда падать, сейчас ей и выругаться нельзя было.
От глазка оторвалась, огляделась… хорошо хоть она в темноте видит, ровно кошка!
Бориса аж трясет… еще секунда и выдаст он себя, Устя по стене пошарила, рычаг нашла – и глазок закрыла.
Дернулся Борис, ровно опамятовал.
- Устя?!
- Ты в порядке? Боря?
Как-то после такого и не выговаривались отчества с титулами.
- Нет. Это… Марина?! Моя Марина?!
Устя голову опустила.
- Прости. Не знала я, что она тут.
Борис где стоял, там и опустился прямо на пол, на колени, согнулся вдвое…
- Маринушка, Маринушка моя…
В глазах потемнело, ровно ночь настала, в голове помутилось… где он? Что он? Ничего не понятно… больно-то как!
Устя рядом опустилась, по голове его погладила, сначала осторожно, боялась, что оттолкнет, потом плюнула на приличия, обняла государя, прижалась всем телом.
- Тихо, тихо, Боренька… успокойся, родной мой, не надо, не стоит она того…
Устя и сама не помнила, что она там лепетала. Да хоть что! Хоть молитвы, хоть проклятия, лишь бы Боря опамятовал, в себя пришел, лишь бы пропало у него это выражение безнадежного отчаяния….
Любил он ее!
Ведьма там, не ведьма, колдовка… да хоть бы кто! Боря-то ее все одно любил! И немудрено!
Красивая, умная, хорошо с ней… какие тут еще привороты надобны? Может, и начиналось с него, но потом-то все настоящим было!
И сейчас вот такое увидеть – это как в душу плевок. Страшно это…
А еще более страшно, когда рядом с тобой скорчился, словно от страшной боли, сильный мужчина, любимый мужчина, единственный, и помочь ты ему не можешь.
Ничем.
Что тут сделаешь?
Только обнять и рядом быть, греть его, не отпускать в черноту лютую, на ухо шептать глупости, теплом своим делиться – вместе всегда теплее. Только это. Хотя бы это…
Наверное, не меньше часа прошло, прежде, чем Борис разогнуться смог, дышать начал… словно обручем железным грудь стянуло. Боль такая была, что и подумать страшно.
Теплые ладони по спине скользили, гладили, голос словно темноту рядом разгонял, и Борис шел на него. Шел, понимая, что другого-то и нет.
Не пойдет он сейчас?
Умрет, наверное.
А ему нельзя, никак нельзя… там его ждут и зовут, там кому-то будет без него очень плохо. Голос о чем-то говорил, просил, умолял – и столько боли в нем звенело, столько отчаяния… а Устя и правда с ума сходила.
Чутьем волхвы понимала она – не так все просто с ее мужчиной. Нет, не так все легко.
Аркан-то она сняла, но ведь тут как с ошейником рабским. Когда поносишь его хотя бы год, шея под ним и в рубцах, и кожа там такая… чувствуется. А на душе как?
Когда уж больше десяти лет – и сопротивляешься, и держишься, и помощь вроде бы пришла, но усталость-то никуда не делась, не беспредельны силы человеческие, а потом… потом приносят последнюю соломинку. И она таки ломает спину верблюда.
Устя шептала, и по волосам Бориса гладила, и силой поделиться пыталась… получалось ли?
Знать бы!
Знаний не хватает, сил не хватает…
Наконец Борис разогнуться смог, голову поднял.
- Устя… за что?
И так это прозвучало беспомощно, что у Устиньи в груди нежность зашлась, сердце сжалось. Не сразу и с ответом нашлась.
- Когда обман рушится, больно, очень больно. А только правды не увидев, не поднимешься.
- И подниматься не хочется.
Устя молча его по голове погладила, ровно маленького. А как тут не согреть, не пожалеть, когда плохо человеку? То ли ласка сказалась, то ли сила волхвы, Борис потихоньку в себя приходил, Усте кивнул.
- Посмотри… ушли?
Устя снова заглушку отодвинула, но людей уже не видно было, просто пустая комната.
Никого, ничего, и не скажешь, что в ней творилось такое, а ежели принюхаться, приглядеться, то черным тянет, ровно из нужника нечищенного.
- Ушли.
- Ты…. Ты Марину почувствовала?
Устя задумалась. И лицо руками закрыла.
- Нет… не Марину.
- Нет? А что ж тогда?
- Я… я черноту искала. Колдовство дурное. А саму царицу я б и не почуяла, и не поняла, что она там – и не подумалось бы такое никогда!
Боль там, радость ли… сколько уж лет Борис на троне сидел. Да не просто седалищем место грел, всерьез своей страной правил, и воевать доводилось, и бунтов несколько пережил, наследство отцовское. Вот и сейчас… собрался с мыслями, на Устинью посмотрел.
- Договаривай, Устёна.
Может, и не сказала бы Устя ничего, но это имя обожгло, словно повязку с раны рванули. Больно стало, отчаянно…
- Черноту я искала, ее и нашла, Боря. Хочешь, казни меня за дурную весть, а только не так проста царица твоя, как ты думаешь. Умеет она что-то… не просто блуд то был, что-то еще было, недоброе…
Борис лицо руками потер, окончательно с силами собрался.
