Ворот рубахи развязала, сама рядом присела, руку его в свои ладони взяла. Рука у царя большая, тяжелая, двух ее ладоней едва хватило его ладонь согреть.
- Боренька, лЮбый мой, сколько я о тебе плакала, сколько горевала, сколько тосковала… не допущу более, все сделаю, сама сгину, а ты жить будешь, жизни радоваться, солнышку улыбаться… верну я тебе это тепло. Ей-свет, верну…
И силу вливать по капелькам, по крохотным… руки разминать, виски гладить, волосы, сединой тронутые, перебирать…
Осторожно, чтобы не навредить даже ненароком, чтобы усталость из взгляда ушла, складки на лбу разгладились, лицо посветлело…
Устя уже так делала, с Дарёной, а ежели с ней получилось, хоть и с трудом, и тут получится. Любимому человеку все отдавать только в радость…
И горит на столе свеча, и светится окошко, и смотрят на него двое мужчин. Федор из своих покоев, Михайла из сада, смотрят, и об Устинье думают. А ей ничего не надобно.
Сидит она, руки государя в своих ладонях греет, пальцы его перебирает, со следами от перстней, силой делится, всю себя отдает… и не жалко ей, и не убывает у нее. Она ведь по доброй воле, для любимого человека. Так-то силы только прибавится.
Сидит, колыбельную мурлыкает, тихо-тихо.
Борис лежит спокойно, впервые за долгое время, и сон у него ровный, глубокий, и кошмары ему не снятся, а снится мама.
Такая, как он ее с детства помнил, ласковая, родная, теплая… сидит на лавке, по голове его гладит, и все-то у него хорошо. Все спокойно.
Мамочка…
Солнечный лучик лукавый в окошко пробрался. Устя ему пальцем погрозила, да что ему – золотистому? Проскользнул, пощекотал царю нос, да и был таков. Боря чихнул, глаза открыл, по сторонам огляделся - не сразу и понял, где он и что с ним.
Комната незнакомая, лавка неудобная, рядом девушка сидит, за руку его держит. Выглядит усталой, под глазами синие круги пролегли, а глаза серые, и смотрят ласково, заботливо.
- Устёна? Что случилось?
Устя выглядела невинно, хоть ты с нее икону пиши.
- Ничего. Я сарафан меняла, а ты, Боря, взял, да и уснул.
Царю по должности дураком быть не положено, потому и не поверил.
- Так-таки взял и сам уснул?
- Почти сам, государь. Я до тебя и пальцем не дотронулась, да и не умею я такого – усыплять.
- Поклянись?
- Не умею, государь, - Устя перекрестилась с полным спокойствием. – Меня и не учили считай, ничему.
Ей что крестик, что нолик – все едино теперь. Она и крещенная, и в храм войти может, а все одно, душа ее Живе-матушке принадлежит. Так что…
Это не клятвопреступление, это… это военный маневр!
Борис с недоверием посмотрел, но уж слишком хорошо он себя чувствовал, ругаться и не хотелось даже.
Давно у него так не было… считай… с детства? Как принял он Россу на свои плечи, так и сон, и покой потерял, а сейчас вот и плечи расправились, и улыбка появилась, румянец на лице заиграл. Ровно двадцать лет долой, как в юности себя чувствуешь, особенно… да, чувствуешь, так бы и… и к жене б зайти! Ее порадовать, самому посластиться.
Нельзя.
Нельзя покамест, обещал он…
А еще хорошо бы боярышню поблагодарить, даже если не она это, но ведь сидела, берегла сон его.
- Ты меня так всю ночь и стерегла?
- Да, Боря. Ты не думай, мне то не в тягость.
- Вижу я, как оно тебе не в тягость! Вон круги какие под глазами легли!
Устя только рукой махнула.
Не до кругов ей, не до глупостей, поди, просиди так всю ночь, да силой делись… тут кого хочешь усталость свалит. Усталость – да, а все одно не в тягость ей это, только в радость.
- Хорошо все, государь.
- Я распоряжусь, пусть тебя не трогают сегодня. Ляг да поспи.
- Как ты такое скажешь-то, государь? Какие причины могут быть?
- А… сегодня Федор должен с кем-нибудь из девушек побеседовать, он вроде как собирался. Вот, пусть с кем другим поговорит, а ты поспи, отдохни.
- Когда не выйду я вместе со всеми, неладно будет, государь. Ты иди, все хорошо со мной будет.
Борис нахмурился, к потайному ходу подошел.
- Хорошо же. До вечера, Устёна.
Только дерево скрипнуло чуточку, закрываясь - и не найдешь, где щель. Доски – и доски.
Устя на лавку упала, руки к груди прижала, улыбнулась счастливо.
Вот оно – и такое, счастье-то! Знать, что рядом любимый человек, что жив он, что все хорошо у него. Счастье – не обладать, а себя ему отдавать без оглядки, без остатка.
Счастье…
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Сколько ж лет я об этом мечтала.
Нет!
Даже и мечтать не смела, не надеялась, не думала, все себе запретила, сама себя убивала.
А сейчас – счастье пришло, огромное, пушистое, ласковое такое. Только мое, только для меня, и тепло в груди разливается, ровно от вина хмельного.
Рядом мой любимый человек. Ря-дом!
Жив, здоров… Больше того, я ему нужна! Я ему помочь могу! Разве не счастье это?
Счастье.
Теплое, тихое, настоящее, и другого мне не надобно.
Все я понимаю, и что таиться надобно, и Боря женат, и я какое-то время буду считаться невестой Федора. Замуж я за него уж точно не выйду, а притворяться придется. Что ж, пусть так, не в тягость мне будет. Ради того, чтобы беду отвести, я и червяка съем, и голой по Ладоге пройдусь, а уж Федору в глаза лгать и вовсе не задумаюсь!
Хорошо я глаза его бешеные помню!
Помню, как приговаривал он меня, как на казни присутствовал, как Семушка умирал.
Федор же – наслаждался.
Не жалко мне его. Ни капельки.
Боря, Боренька, лЮбый мой, твердо знаю, уйти мне придется, оставить тебя рано или поздно. А мгновения эти со мной останутся, я их все сберегу за двоих, умирать буду – помнить буду. И в этот раз все сделаю, чтобы не были те воспоминания горечью утраты окрашены.
Украду, солгу, убью... неважно!
Одно я за эти две жизни поняла твердо.
Своих, родных и любимых в обиду давать нельзя, а уж какой то ценой будет сделано?
Любой!
Я за ценой не постою. Пусть говорят, что хотят, пусть думают, пусть хоть проклянут на иконе. Зато жить будут, радоваться жизни, детей на руках подержат… а я что?
А я все, все для любимых сделаю, и возможное, и невозможное.
Хватило бы только сил! А сил не хватит – кровь по капельке отдам, жизнь, душу, как Верея для меня сделала.
Все равно мне теперь!
Ночь бессонная, и сил я много потратила, а все одно – летать готова! Потому что есть оно – счастье! Мое, родное, настоящее. И только что это счастье к себе ушло, и править будет, и на троне сидеть, и улыбаться – какая ж у него улыбка чудесная! Все бы сделала, лишь бы улыбался он чаще!
Жизнь положу, а своих отстою, а когда будет богиня милостива, еще и их счастью порадуюсь. Больше мне и не надобно ничего. Самое главное мне уже подарили сегодня – улыбку любимого человека!
- Устя, а там… а так… а тогда…
Аксинья трещала, что сотня сорок, Устя хоть и старалась терпеть, пока могла, а все одно, не выдержала.
- Помолчи!
- Вот ты как?! Я для тебя стараюсь, а ты…
- Что ты стараешься? Сплетни теремные пересказываешь?
- А хоть бы и так! Вот женится на тебе царевич, наплачешься, что не знаешь, не задумываешься…
Устя только головой покачала.
Аксинья… ведь и она такая же была, дурочка маленькая. Думала, что ежели говорят «красное», оно так красным и будет, а не зеленым в черную крапинку, не вовсе полосатым или в клеточку.
Наверняка Аксинье много чего рассказали, да вот правды там – три слова из двухсот, как бы не меньше. Понимают, ежели она все Устинье передаст, а она точно передаст, Устинью пока и в заблуждение ввести легко, не видела она ничего, не знает сама расклады придворные. А кто и подставить попробует, кто подольститься захочет… В черной своей жизни Устя о том и не задумывалась, слишком уж тихая она была, домашняя, спокойная.
Это уж потом жизнь научила, носом натыкала, потом наелась она от щедрот людских полной мерой. И читала она многое в монастыре, и рассказывали ей всякое… пожалуй, самое благо для нее Федор сотворил, когда в монастырь отправил.
- С чего ты взяла, что на мне он женится? Видела, какие красавицы тут? Та же боярышня Утятьева?
- Ну… красавицы. А ты все равно ему больше нравишься. Царевичу…
- Один раз подумал, еще сорок раз передумает.
- Может, и так. Только сомнительно мне это… как он на тебя смотрит, на меня бы хоть раз посмотрели.
И столько горечи в словах Аксиньи прозвучало…
Михайла?
Развернулась Устя, сестру обняла, к себе прижала.
- Не надо, Асенька, не горюй. Будет у тебя счастье, обязательно будет.
- Тебя любят. А меня…
Не такая уж она и дура, понимала разницу, видела. Устя сестру еще по голове погладила.
- Асенька, милая… не в тебе дело, в мужчине твоем, не может он любить, не дано ему такое от природы. Хоть ты какой золотой да яхонтовой будь, себя он более всего на свете любит!
- Неправда! Не таков Михайла!
Устя только промолчала.
Аксинья из ее рук вывернулась, косой тряхнула.
- Давай я тебе жемчуга вплету, да и пойдем!
Устя на нити жемчуга поглядела. Вспомнила, как голова у нее во времена оны разламывалась, как впивались они нещадно, назад тянули… вроде и невелик вес, а поди, поноси его с утра до поздней ночи? А свекровушка ругалась еще, мол, не смей ходить ровно чернавка какая, без пуда золота на всех местах, не смей мужа позорить!
- Оставь. Так пойду.
- Ровно нищенка какая!
- Помолчи, Аксинья, и не только со мной, а вообще язык придержи. Кивай да улыбайся, кто бы чего не высказал. Поняла?
Аксинья нос сморщила, фыркнула, показывая, что лучше других разберется, да и кивнула.
- Да.
- Вот и ладно. Пойдем…
Да только уйти и не успели боярышни, в дверь постучали.
Не утерпел Федор, да и кто б стерпел, на его-то месте. Устя стука в дверь не ожидала, но открыла. Засов отодвинула – стоит, смотрит, ровно на сокровище какое.
- Добрый день, царевич.
- Устя… Наконец-то!
Устя от рук, которые ей на плечи целили, отодвинулась.
- Ты, царевич, себя в руках держи. Я тебе не невеста даже, дочь боярская, на смотрины приглашенная, нас тут много таких!
- Будешь скоро и невестой моей, и женушкой любимой, - Федор только свое услышал.
- Как буду женой, так и разговор другой будет. А пока не обессудь, не могу я так.
Федор хоть и злился, но правоту Устиньи понимал. Может, и поддерживал, плоха та девка, которую к чему угодно двумя словами склонишь, которая за честь девичью не постоит!
- Хорошо же. Лекарь доложился уж. Теперь все на вас смотреть будут: братец мой, матушка, ну и сам я, конечно, только на тебя смотреть и буду. Я-то выбрал уже, матушка выбору моему противиться не станет, она мне счастья хочет, а Боря, что бы ни сказал – не слушай. Ты не бойся брата, Устенька, не страшный он.
- А потом? – Устя спокойно говорила, а внутри дрогнуло все, в крике истошном зашлось.
Не пойдет она на такое второй раз! Овдовеет до свадьбы!
ДОВОЛЬНО!!!
- А потом честным пирком, да за свадебку. Поживешь дней десять в палатах, как раз приготовить все успеют.
Устя кивнула. Потом кое-как с собой справилась, заговорить смогла, дрожь не выдала, бешенство свое усмирила.
- Хорошо, царевич. Как скажешь, так и будет.
Федор на боярышню посмотрел.
Стоит, глаза сверкают, щеки раскраснелись, губы кусает… он и не понял, что не от счастья то, а от гнева неистового, что мечтает она сейчас сердце его сжечь, а лучше – вырвать живое и каблуком растоптать, за все сделанное. Покамест не сделанное, так ведь маленькая гадюка в большую вырастет, яда не растеряет!
Но Федор-то подумал, что на Бориса Устинья гневается, а его – любит, разве ж его кто может не любить?
- Помни о том, Устиньюшка. Хорошо помни.
Развернулся, да и вышел. Аксинья, которая все время на лавке просидела в углу, тише мыши, ахнула только.
- Устя… как он тебя любит-то!
И что могла ей Устинья на то ответить? Может, в другое время и не стала бы, а сейчас…
- Молчи, дура!
Обиделась Аксинья, да и дверью хлопнула.
Позавтракав, все семеро боярышень в одной горнице собирались. Задумано было так, что они свое искусство в рукоделии показывали, а заодно разговаривали, старались себя получше выставить, соперницу похуже показать. Устя это еще из той, черной жизни своей помнила.
И как травили ее остальные шесть боярышень, и как не понимала она – за что?
И как плакала потом в своей горнице…
Палаты царские сродни клетке с заморскими зверями тихрами, только покажи слабость – вмиг тебя на когти возьмут, мяукнуть не успеешь. Устя ее тогда всем показала, зато сейчас отыграться собиралась, реванш взять за обиды прошлые. Когда поведут себя боярышни иначе, может, и не станет она когти показывать, да вряд ли. Девичья-то стервозность, она от века не меняется.
Вошла, улыбнулась, поздоровалась.
Хмыкнула про себя… сидят боярышни, набеленные-нарумяненные, ровно куклы какие, все в драгоценностях, все в дорогой парче… и вышивка-то не ладится ни у одной, и пряжа не идет… куда уж тут рукодельничать, когда от вышитой ткани руки не гнутся, рукава летника на пол падают, того и гляди в рукоделии том запутаются…
Жуть жуткая.
- А ты что делать будешь, боярышня?
Степанида Андреевна тут же стоит. Замерла, от колонны и не отличишь, разве что колонну в уборы драгоценные не наряжают. Вот кому и жемчуга можно вплетать, и нити золотые, любой вес кариатида снесет, не задумается.
Устя давно уж решила, чем заниматься будет.
Еще в монастыре научилась она, хоть и давно то было, а помнится искусство, хорошо помнится. Не давалось ей рукоделие никак в те времена. Нить выходила толстая да грубая, рвалась, что ни минута, иголки ломались, вышивка пузырями шла, а вот кружево неожиданно легко у нее пошло.
Переплетаются коклюшки, постукивают… тихо так, легонько позванивают, и кружево возникает ровно само собой.
Это и мать-настоятельница оценила в той, черной жизни. Восхищалась, говорила, что такое продавать на пятикратный вес серебра надобно.
А Устя через коклюшки и к чтению пристрастилась. Сначала узоры диковинные в книгах выискивала, потом буквы в слова складывать начала, а потом и вовсе без книг жить не смогла, переписывать стала, языки учить начала. А кружево не бросила, хоть и реже плести стала.
- Найдутся ли коклюшки да подушка?
- Как не найтись. Сама нитки намотаешь али помочь позвать?
Устя плечами пожала.
- Велик ли труд – нитки намотать? Сама справлюсь, когда принесут. Белые, простые, можно даже не шелковые.
Степанида Андреевна кивнула, и через десять минут все Усте принесли.
Устя и не задумалась, руки сами все вспомнили, намотала нитки на двенадцать пар коклюшек, иголки воткнула – и пошла плести, не видя и не слыша. И возникали перед ее глазами узоры метельные, снежные, зимние… вот дорога через лес бежит, по ней белый кот идет, хвост задрал, зиму за собой ведет-зовет, лапами подгоняет, хвостом метель заметает… надобно потом пару бусин достать, может, кошачий глаз, да и вставить в плетение. Устя помнит, как это делается…
Боярышни пару минут просто смотрели, потом перешептываться стали.
- Ой, я уж и не помню, когда простых ниток касалась, у батюшки моего только шелковые в обиходе.
- Не боярское это дело – прясть да шить, еще б за грибами ходить приказали…*
*- Между прочим, по некоторым источникам, царица Мария Милославская, жена Алексея Михайловича Романова в девичестве преотлично ходила, собирала грибы и ими торговала. Боярство было, а денег – увы. Прим. авт.
- Боренька, лЮбый мой, сколько я о тебе плакала, сколько горевала, сколько тосковала… не допущу более, все сделаю, сама сгину, а ты жить будешь, жизни радоваться, солнышку улыбаться… верну я тебе это тепло. Ей-свет, верну…
И силу вливать по капелькам, по крохотным… руки разминать, виски гладить, волосы, сединой тронутые, перебирать…
Осторожно, чтобы не навредить даже ненароком, чтобы усталость из взгляда ушла, складки на лбу разгладились, лицо посветлело…
Устя уже так делала, с Дарёной, а ежели с ней получилось, хоть и с трудом, и тут получится. Любимому человеку все отдавать только в радость…
И горит на столе свеча, и светится окошко, и смотрят на него двое мужчин. Федор из своих покоев, Михайла из сада, смотрят, и об Устинье думают. А ей ничего не надобно.
Сидит она, руки государя в своих ладонях греет, пальцы его перебирает, со следами от перстней, силой делится, всю себя отдает… и не жалко ей, и не убывает у нее. Она ведь по доброй воле, для любимого человека. Так-то силы только прибавится.
Сидит, колыбельную мурлыкает, тихо-тихо.
Борис лежит спокойно, впервые за долгое время, и сон у него ровный, глубокий, и кошмары ему не снятся, а снится мама.
Такая, как он ее с детства помнил, ласковая, родная, теплая… сидит на лавке, по голове его гладит, и все-то у него хорошо. Все спокойно.
Мамочка…
***
Солнечный лучик лукавый в окошко пробрался. Устя ему пальцем погрозила, да что ему – золотистому? Проскользнул, пощекотал царю нос, да и был таков. Боря чихнул, глаза открыл, по сторонам огляделся - не сразу и понял, где он и что с ним.
Комната незнакомая, лавка неудобная, рядом девушка сидит, за руку его держит. Выглядит усталой, под глазами синие круги пролегли, а глаза серые, и смотрят ласково, заботливо.
- Устёна? Что случилось?
Устя выглядела невинно, хоть ты с нее икону пиши.
- Ничего. Я сарафан меняла, а ты, Боря, взял, да и уснул.
Царю по должности дураком быть не положено, потому и не поверил.
- Так-таки взял и сам уснул?
- Почти сам, государь. Я до тебя и пальцем не дотронулась, да и не умею я такого – усыплять.
- Поклянись?
- Не умею, государь, - Устя перекрестилась с полным спокойствием. – Меня и не учили считай, ничему.
Ей что крестик, что нолик – все едино теперь. Она и крещенная, и в храм войти может, а все одно, душа ее Живе-матушке принадлежит. Так что…
Это не клятвопреступление, это… это военный маневр!
Борис с недоверием посмотрел, но уж слишком хорошо он себя чувствовал, ругаться и не хотелось даже.
Давно у него так не было… считай… с детства? Как принял он Россу на свои плечи, так и сон, и покой потерял, а сейчас вот и плечи расправились, и улыбка появилась, румянец на лице заиграл. Ровно двадцать лет долой, как в юности себя чувствуешь, особенно… да, чувствуешь, так бы и… и к жене б зайти! Ее порадовать, самому посластиться.
Нельзя.
Нельзя покамест, обещал он…
А еще хорошо бы боярышню поблагодарить, даже если не она это, но ведь сидела, берегла сон его.
- Ты меня так всю ночь и стерегла?
- Да, Боря. Ты не думай, мне то не в тягость.
- Вижу я, как оно тебе не в тягость! Вон круги какие под глазами легли!
Устя только рукой махнула.
Не до кругов ей, не до глупостей, поди, просиди так всю ночь, да силой делись… тут кого хочешь усталость свалит. Усталость – да, а все одно не в тягость ей это, только в радость.
- Хорошо все, государь.
- Я распоряжусь, пусть тебя не трогают сегодня. Ляг да поспи.
- Как ты такое скажешь-то, государь? Какие причины могут быть?
- А… сегодня Федор должен с кем-нибудь из девушек побеседовать, он вроде как собирался. Вот, пусть с кем другим поговорит, а ты поспи, отдохни.
- Когда не выйду я вместе со всеми, неладно будет, государь. Ты иди, все хорошо со мной будет.
Борис нахмурился, к потайному ходу подошел.
- Хорошо же. До вечера, Устёна.
Только дерево скрипнуло чуточку, закрываясь - и не найдешь, где щель. Доски – и доски.
Устя на лавку упала, руки к груди прижала, улыбнулась счастливо.
Вот оно – и такое, счастье-то! Знать, что рядом любимый человек, что жив он, что все хорошо у него. Счастье – не обладать, а себя ему отдавать без оглядки, без остатка.
Счастье…
Глава 5
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Сколько ж лет я об этом мечтала.
Нет!
Даже и мечтать не смела, не надеялась, не думала, все себе запретила, сама себя убивала.
А сейчас – счастье пришло, огромное, пушистое, ласковое такое. Только мое, только для меня, и тепло в груди разливается, ровно от вина хмельного.
Рядом мой любимый человек. Ря-дом!
Жив, здоров… Больше того, я ему нужна! Я ему помочь могу! Разве не счастье это?
Счастье.
Теплое, тихое, настоящее, и другого мне не надобно.
Все я понимаю, и что таиться надобно, и Боря женат, и я какое-то время буду считаться невестой Федора. Замуж я за него уж точно не выйду, а притворяться придется. Что ж, пусть так, не в тягость мне будет. Ради того, чтобы беду отвести, я и червяка съем, и голой по Ладоге пройдусь, а уж Федору в глаза лгать и вовсе не задумаюсь!
Хорошо я глаза его бешеные помню!
Помню, как приговаривал он меня, как на казни присутствовал, как Семушка умирал.
Федор же – наслаждался.
Не жалко мне его. Ни капельки.
Боря, Боренька, лЮбый мой, твердо знаю, уйти мне придется, оставить тебя рано или поздно. А мгновения эти со мной останутся, я их все сберегу за двоих, умирать буду – помнить буду. И в этот раз все сделаю, чтобы не были те воспоминания горечью утраты окрашены.
Украду, солгу, убью... неважно!
Одно я за эти две жизни поняла твердо.
Своих, родных и любимых в обиду давать нельзя, а уж какой то ценой будет сделано?
Любой!
Я за ценой не постою. Пусть говорят, что хотят, пусть думают, пусть хоть проклянут на иконе. Зато жить будут, радоваться жизни, детей на руках подержат… а я что?
А я все, все для любимых сделаю, и возможное, и невозможное.
Хватило бы только сил! А сил не хватит – кровь по капельке отдам, жизнь, душу, как Верея для меня сделала.
Все равно мне теперь!
Ночь бессонная, и сил я много потратила, а все одно – летать готова! Потому что есть оно – счастье! Мое, родное, настоящее. И только что это счастье к себе ушло, и править будет, и на троне сидеть, и улыбаться – какая ж у него улыбка чудесная! Все бы сделала, лишь бы улыбался он чаще!
Жизнь положу, а своих отстою, а когда будет богиня милостива, еще и их счастью порадуюсь. Больше мне и не надобно ничего. Самое главное мне уже подарили сегодня – улыбку любимого человека!
***
- Устя, а там… а так… а тогда…
Аксинья трещала, что сотня сорок, Устя хоть и старалась терпеть, пока могла, а все одно, не выдержала.
- Помолчи!
- Вот ты как?! Я для тебя стараюсь, а ты…
- Что ты стараешься? Сплетни теремные пересказываешь?
- А хоть бы и так! Вот женится на тебе царевич, наплачешься, что не знаешь, не задумываешься…
Устя только головой покачала.
Аксинья… ведь и она такая же была, дурочка маленькая. Думала, что ежели говорят «красное», оно так красным и будет, а не зеленым в черную крапинку, не вовсе полосатым или в клеточку.
Наверняка Аксинье много чего рассказали, да вот правды там – три слова из двухсот, как бы не меньше. Понимают, ежели она все Устинье передаст, а она точно передаст, Устинью пока и в заблуждение ввести легко, не видела она ничего, не знает сама расклады придворные. А кто и подставить попробует, кто подольститься захочет… В черной своей жизни Устя о том и не задумывалась, слишком уж тихая она была, домашняя, спокойная.
Это уж потом жизнь научила, носом натыкала, потом наелась она от щедрот людских полной мерой. И читала она многое в монастыре, и рассказывали ей всякое… пожалуй, самое благо для нее Федор сотворил, когда в монастырь отправил.
- С чего ты взяла, что на мне он женится? Видела, какие красавицы тут? Та же боярышня Утятьева?
- Ну… красавицы. А ты все равно ему больше нравишься. Царевичу…
- Один раз подумал, еще сорок раз передумает.
- Может, и так. Только сомнительно мне это… как он на тебя смотрит, на меня бы хоть раз посмотрели.
И столько горечи в словах Аксиньи прозвучало…
Михайла?
Развернулась Устя, сестру обняла, к себе прижала.
- Не надо, Асенька, не горюй. Будет у тебя счастье, обязательно будет.
- Тебя любят. А меня…
Не такая уж она и дура, понимала разницу, видела. Устя сестру еще по голове погладила.
- Асенька, милая… не в тебе дело, в мужчине твоем, не может он любить, не дано ему такое от природы. Хоть ты какой золотой да яхонтовой будь, себя он более всего на свете любит!
- Неправда! Не таков Михайла!
Устя только промолчала.
Аксинья из ее рук вывернулась, косой тряхнула.
- Давай я тебе жемчуга вплету, да и пойдем!
Устя на нити жемчуга поглядела. Вспомнила, как голова у нее во времена оны разламывалась, как впивались они нещадно, назад тянули… вроде и невелик вес, а поди, поноси его с утра до поздней ночи? А свекровушка ругалась еще, мол, не смей ходить ровно чернавка какая, без пуда золота на всех местах, не смей мужа позорить!
- Оставь. Так пойду.
- Ровно нищенка какая!
- Помолчи, Аксинья, и не только со мной, а вообще язык придержи. Кивай да улыбайся, кто бы чего не высказал. Поняла?
Аксинья нос сморщила, фыркнула, показывая, что лучше других разберется, да и кивнула.
- Да.
- Вот и ладно. Пойдем…
Да только уйти и не успели боярышни, в дверь постучали.
***
Не утерпел Федор, да и кто б стерпел, на его-то месте. Устя стука в дверь не ожидала, но открыла. Засов отодвинула – стоит, смотрит, ровно на сокровище какое.
- Добрый день, царевич.
- Устя… Наконец-то!
Устя от рук, которые ей на плечи целили, отодвинулась.
- Ты, царевич, себя в руках держи. Я тебе не невеста даже, дочь боярская, на смотрины приглашенная, нас тут много таких!
- Будешь скоро и невестой моей, и женушкой любимой, - Федор только свое услышал.
- Как буду женой, так и разговор другой будет. А пока не обессудь, не могу я так.
Федор хоть и злился, но правоту Устиньи понимал. Может, и поддерживал, плоха та девка, которую к чему угодно двумя словами склонишь, которая за честь девичью не постоит!
- Хорошо же. Лекарь доложился уж. Теперь все на вас смотреть будут: братец мой, матушка, ну и сам я, конечно, только на тебя смотреть и буду. Я-то выбрал уже, матушка выбору моему противиться не станет, она мне счастья хочет, а Боря, что бы ни сказал – не слушай. Ты не бойся брата, Устенька, не страшный он.
- А потом? – Устя спокойно говорила, а внутри дрогнуло все, в крике истошном зашлось.
Не пойдет она на такое второй раз! Овдовеет до свадьбы!
ДОВОЛЬНО!!!
- А потом честным пирком, да за свадебку. Поживешь дней десять в палатах, как раз приготовить все успеют.
Устя кивнула. Потом кое-как с собой справилась, заговорить смогла, дрожь не выдала, бешенство свое усмирила.
- Хорошо, царевич. Как скажешь, так и будет.
Федор на боярышню посмотрел.
Стоит, глаза сверкают, щеки раскраснелись, губы кусает… он и не понял, что не от счастья то, а от гнева неистового, что мечтает она сейчас сердце его сжечь, а лучше – вырвать живое и каблуком растоптать, за все сделанное. Покамест не сделанное, так ведь маленькая гадюка в большую вырастет, яда не растеряет!
Но Федор-то подумал, что на Бориса Устинья гневается, а его – любит, разве ж его кто может не любить?
- Помни о том, Устиньюшка. Хорошо помни.
Развернулся, да и вышел. Аксинья, которая все время на лавке просидела в углу, тише мыши, ахнула только.
- Устя… как он тебя любит-то!
И что могла ей Устинья на то ответить? Может, в другое время и не стала бы, а сейчас…
- Молчи, дура!
Обиделась Аксинья, да и дверью хлопнула.
***
Позавтракав, все семеро боярышень в одной горнице собирались. Задумано было так, что они свое искусство в рукоделии показывали, а заодно разговаривали, старались себя получше выставить, соперницу похуже показать. Устя это еще из той, черной жизни своей помнила.
И как травили ее остальные шесть боярышень, и как не понимала она – за что?
И как плакала потом в своей горнице…
Палаты царские сродни клетке с заморскими зверями тихрами, только покажи слабость – вмиг тебя на когти возьмут, мяукнуть не успеешь. Устя ее тогда всем показала, зато сейчас отыграться собиралась, реванш взять за обиды прошлые. Когда поведут себя боярышни иначе, может, и не станет она когти показывать, да вряд ли. Девичья-то стервозность, она от века не меняется.
Вошла, улыбнулась, поздоровалась.
Хмыкнула про себя… сидят боярышни, набеленные-нарумяненные, ровно куклы какие, все в драгоценностях, все в дорогой парче… и вышивка-то не ладится ни у одной, и пряжа не идет… куда уж тут рукодельничать, когда от вышитой ткани руки не гнутся, рукава летника на пол падают, того и гляди в рукоделии том запутаются…
Жуть жуткая.
- А ты что делать будешь, боярышня?
Степанида Андреевна тут же стоит. Замерла, от колонны и не отличишь, разве что колонну в уборы драгоценные не наряжают. Вот кому и жемчуга можно вплетать, и нити золотые, любой вес кариатида снесет, не задумается.
Устя давно уж решила, чем заниматься будет.
Еще в монастыре научилась она, хоть и давно то было, а помнится искусство, хорошо помнится. Не давалось ей рукоделие никак в те времена. Нить выходила толстая да грубая, рвалась, что ни минута, иголки ломались, вышивка пузырями шла, а вот кружево неожиданно легко у нее пошло.
Переплетаются коклюшки, постукивают… тихо так, легонько позванивают, и кружево возникает ровно само собой.
Это и мать-настоятельница оценила в той, черной жизни. Восхищалась, говорила, что такое продавать на пятикратный вес серебра надобно.
А Устя через коклюшки и к чтению пристрастилась. Сначала узоры диковинные в книгах выискивала, потом буквы в слова складывать начала, а потом и вовсе без книг жить не смогла, переписывать стала, языки учить начала. А кружево не бросила, хоть и реже плести стала.
- Найдутся ли коклюшки да подушка?
- Как не найтись. Сама нитки намотаешь али помочь позвать?
Устя плечами пожала.
- Велик ли труд – нитки намотать? Сама справлюсь, когда принесут. Белые, простые, можно даже не шелковые.
Степанида Андреевна кивнула, и через десять минут все Усте принесли.
Устя и не задумалась, руки сами все вспомнили, намотала нитки на двенадцать пар коклюшек, иголки воткнула – и пошла плести, не видя и не слыша. И возникали перед ее глазами узоры метельные, снежные, зимние… вот дорога через лес бежит, по ней белый кот идет, хвост задрал, зиму за собой ведет-зовет, лапами подгоняет, хвостом метель заметает… надобно потом пару бусин достать, может, кошачий глаз, да и вставить в плетение. Устя помнит, как это делается…
Боярышни пару минут просто смотрели, потом перешептываться стали.
- Ой, я уж и не помню, когда простых ниток касалась, у батюшки моего только шелковые в обиходе.
- Не боярское это дело – прясть да шить, еще б за грибами ходить приказали…*
*- Между прочим, по некоторым источникам, царица Мария Милославская, жена Алексея Михайловича Романова в девичестве преотлично ходила, собирала грибы и ими торговала. Боярство было, а денег – увы. Прим. авт.
