- Ты, царевич, знаешь, поди? У Устиньи брат женился, и маленький у него уж есть.
- Не рановато ли?
Про свадьбу Федор знал от Михайлы, а про маленькую Вареньку уже нет, не интересовали его чужие дети.
- Нагуляли до свадьбы, вот родители и поженили их, - махнула рукой Агафья.
Федор хмыкнул, но говорить не стал ничего. И такое бывает, дело житейское. Обычно до родов женят, но всякое случается в жизни, не всегда и угадать удается.
- Маленькая с нянькой была, зубки резались у нее, ревела громко. Устя зайти к ним решила, тоже малышку понянчить.
- Зачем? – вот теперь Федор неподдельно изумлялся.
Нянчить?
Малышей?
Они же орут, пачкают, они ничего не понимают, и вообще… Фу?
Агафья на него посмотрела, как на недоумка какого.
- Любит Устинья Алексеевна с детками возиться. Поди, и своих хочет!
Федор тут же выпятил грудь и заулыбался, ровно ему алмаз какой подарили.
Хочет, конечно! От него! Да?
- А в комнате тать оказался, кажись, через забор махнул как-то, следов не нашли. Устя вошла, а гад на няньку ножом замахивается. Она закричала, тоже нож со стола схватила, да татя и ударила, удачно еще получилось, что насмерть. А с боярышней от такого нервный припадок случился. Сонным зельем мы ее напоили, да уложили, чтобы горячки не было. Женщина ж! Как такое пережить спокойно?
Вот теперь Федору и все понятно было, и ругаться не хотелось. Пусть бабка ее и дальше так хорошо охраняет, не от него, конечно, он-то в будущем муж Устиньин, законный, но… пусть пока постережет.
- А пройти, посидеть с ней рядом можно?
Агафья головой сурово качнула.
- Уж прости, царевич, хочешь - казнить меня вели на месте, а не пропущу. Ты ж не усидишь, знаю я вас, молодых-горячих, начнешь ее за руки хватать, али поцеловать попытаешься.
Уши у Федора краснели медленно, но неотвратимо.
- Это…
Угадала Агафья без всякого зеркала волшебного и дара предвидения, да и чего тут угадывать, не первый такой дурачок на нее смотрит, авось, и не последний?
- Вот. А ее будить сейчас никак нельзя. Понимаешь? Совсем никак, не то хуже потом будет!
Федор только вздохнул, еще раз посмотрел в щелочку на Устинью.
Девушка лежала на боку, подложив руки под голову, коса длинная на пол спадала, на личике выражения менялись. Вот увидела что-то плохое, нахмурилась, шевельнулась, потом лоб разгладился, на губки улыбка набежала, и вся она такая стала, на ангела похожая…
Только облизываться и осталось.
- Ты ее постереги, бабка.
Серебряный рубль Агафья с достоинством приняла, даже поклонилась.
- Ты уж прости, царевич, когда не так сказала чего, а только девочку я защищать буду.
Федор и не возражал. Гнев улегся.
Но в разбойный приказ он еще съездит, разъяснит там боярина Репьева. Пусть объяснит, как у него тати по столице бегают невозбранно? А?!
День прошел, хлопотами наполненный, вечер уж наступил, когда Устинья глаза открыла, потянулась. Агафья тут же рядом оказалась, на внучку поглядела пристально. Вроде и обошлось?
- Устенька, очнись, внученька…
- Бабушка?
Агафья Пантелеевна внучке лоб пощупала.
- Нет у тебя горячки, хорошо это.
- Нет… с чего горячка?
- Не помнишь ты ничего? Устя?
Тут-то Устинья и вспомнила. И татя, и огонь черный, и действия свои, и застонала в голос, не сдерживаясь уже.
- Оххх!
- Считай, вечер уже! Почти сутки ты без сознания лежишь, и я тебя добудиться не могла. Уж и царевич приезжал, и из Разбойного приказа людишки наведывались. Боялась я, не опамятуешь ты до завтра, а ежели б горячка началась, то и вовсе надолго это.
- Завтра? Ах да, завтра же на отбор ехать…
- Сил ты много потеряла, внучка. Расскажешь, что случилось?
- Не слушает нас никто? Нет рядом ничьих ушей?
Агафья на всякий случай дверь проверила, засов задвинула, к правнучке подсела.
- Тихо-тихо говори, Устенька.
Устя и рассказала.
И о страхе своем безумном.
И о том, как огонь в ней вспыхнул.
И как упал к ее ногам тать … она уж потом сообразила нож в него воткнуть, опосля кричать о помощи. Ежели б не нашли в нем ничего, заподозрили б неладное. Агафья слушала, вздыхала, потом Устю по голове погладила.
- Все ты верно сделала. Не казни себя.
- И не собиралась я казниться да каяться, и на исповеди не упомяну, не в чем мне плакаться. Не жалко мне татя, не понимаю я, как и что сделала.
- Неужто не задумывалась ты? Лекарство и яд – суть одно и то же. Кто лечить умеет, тому и убить под силу. И… в то же время, не можем мы этого сделать.
- Почему?
- Потому что в глазах Матушки каждая жизнь – ценность. Мы ее оберегать созданы, а не лишать, лелеять, не карать.
- А вот так, как я?
- Потому и слегла ты. Выплеснула всю силу в едином порыве… когда б Матушка тебе свой знак не дала, когда б не ее благоволение, ты и умереть могла бы.
- Зато Дарёна жива. И Варенька.
- Вот. Не за себя ты дралась, за други своя жизни не пожалела. Так-то еще можно. И молода ты пока, не закостенела, нет для тебя наших правил.
- А… еще смогу я так?
- Не ведаю, Устенька. Никогда я о таком не слышала, не видывала. Может, в летописях и есть такое, про то Добряну расспросить надобно, но не завтра это будет. Первый отбор завтра, внизу люди от царевича дежурят, когда не опамятуешь ты ко времени али вовсе заболеешь, перенесут его. Но сейчас-то я смотрю, не надо будет этого делать?
Устя ресницы опустила.
- Не надобно переносить ничего, пусть так царевичу и доложат. А… что ты сказала? Что люди говорят?
- Что разбойник на подворье забрался, да в детскую попал. Что защищалась ты, вот нож и схватила… туда и дорога негодному. Это какой-то… Сивый. Государь приказал, так мигом розыск учинили, узнали и кто, и что, и зачем приходил. Его вроде как разыскивают, холоп то беглый, хозяина убил, деньги украл, разбойничал.
- И что его к нам занесло?
- Мало ли как бывает? Свадьбу играли – мог он подумать, что поживиться чем удастся.
- И такое могло быть. Царевич не являлся?
- Приезжал, сказывал, что без тебя отбор не начнется. Крепко в тебя он вцепился, Устенька.
- Да пропадом бы он пропал, – честно сказала боярышня. – Бабушка, а ты мне ничего рассказать не хочешь о Захарьиных? Не успели мы ранее поговорить, а надобно!
- Нашла я все, Устенька, и зелья, и книгу, и еще разности всякие, черные, все там лежит, в подвале. И давненько уж все обустроено, лет тридцать тому…
- Значит, баловались Захарьины черным.
- И баловались, и продолжили, и подвальчик тот обжитым выглядит, только вот кто из них там бывал, не ведаю.
Устя задумалась, родословную муженька своего бывшего – небудущего припомнила.
- Захарьины… Никодим Захарьин вроде как на какой-то иноземке женился, - Устя припомнила, что точнее не упоминала Любава и странно же это было! О связях своих родственных с Раенскими она подробно рассказывала, а как речь об отце да матери заходила, так тут же и разговор в сторону уходил – отчего бы? – Кажется так, а точнее не помню я.
- Сейчас мы большего все одно не узнаем, а узнавать надо осторожно, и хорошо бы обождать чуток, посмотреть: я там побывала, вдруг кого взбаламутим?
- Давай подождем, бабушка, а потом разузнать попробуем, кто там был, как дело было – тридцать лет подождало и еще пару дней подождет.
- Правильно, внучка. Умничка ты у меня.
Устя зевнула. Вроде и сутки пролежала, а все одно, как вареная.
- Бабушка, поспать бы мне еще… разбудишь ты меня завтра? И слугам царским скажи, отбор отменять не надобно, не заболею я, устала просто.
- Разбужу, конечно. Спи, дитятко. Спи.
Устя уж третий сон видела, а Агафья все сидела и сидела у изголовья ее. Думала о своем.
Страшно ей становилось.
Жива-матушка, выбрала ты внучку морю, одарила щедро, да вот только снесет ли Устинья ношу такую? Сможет ли?
Спаси ее и сохрани, обереги и защити. А я помогу, чем смогу, рядом буду, собой закрою, когда понадобится, меня-то и не жалко уже. А ее?
Кровь в ней не просто запела – колоколом набатным загремела! Страшно мне за нее, сколько ж с внучки спросится, когда дано ей столько.
Ох, Жива-матушка, помоги!
Любава Варваре Раенской кивнула, дверь в крестовую закрыла плотнее, чтобы не увидел никто. Варвара в горнице осталась, на стражу, считай, заступила, никого она в кмнату эту не пустит.
Разозлилась Любава сильно…
Сегодня Феденька считай, весь город на уши поставил! В приказ Разбойный приехал, там нашумел, потом в палатах царских скандал устроил… Борис его даже и не допустил к себе. Приказал Феде не мешать работать боярину Репьеву, да и дверью хлопнул.
Федя и пошел душу матушке изливать.
И такая она Устинья Заболоцкая, и хорошая, и добрая, и замечательная, и…
Да какая ж мать такое выдержит? Святая б взвыла, а Любава святостью никогда не страдала, и… еще не хватало, чтобы ее сын какую-то вертихвостку выше матери родной ставил! Она его носила – рожала она его рОстила, а он…
Грррррррр!
Тут еще и Руди пришел, попросил Любаву, чтобы не отсылали его из Россы… куда там! И тут Борька подгадил! Попробовала Любава, но Борис брови сдвинул, рявкнул грозно, пообещал, что завтра же Истерман в путь отправится. Чего ему?
Перекати-поле, ни вотчины нет у него, ни близких, съездит, да и вернется. А что надобен он Любаве… ничего, чай, не сотрется!
Начала расспрашивать царица Истермана, чем он так государя супротив себя настроил, поломался Руди чуток, да где ему супротив Любавы? Выдал он все и про Федьку, и про Заболоцкую… вот тут Любава и осерчала.
Да что ж это такое?!
Опять эта гадина мекая?!
Сначала ведьма из-за нее, теперь вот, Руди…
Мысль, что ведьма сама порчу наводила, сама и откатом получила, что Руди тоже пакости Федоровы прикрывал, что Устя тут и рядом бы стоять не стала… да что ей в голове у разъяренной бабы делать было?
Федя – сын, Руди… это Руди. Кто во всем виноват?
Понятно же, Устинья Заболоцкая. Вот с ней Любава сейчас и разберется, как сможет!
Любава шнурок дернула, занавесь ее от крестов да икон отсекла… вот так – ладно!
Нет, не порча это. И не сглаз, наверное. И сил у Любавы не так чтобы очень много.
Это чуточку другое… каждый человек так другому пожелать может, пакостные слова сказать, только не лягут они, не прицепятся, а Любава сейчас хотела сделать так, чтоб следующее же плохое пожелание этой Заболоцкой – правдой стало. Не проклинает она, ни к чему ей… это просто как крохотную трещинку приоткрыть, а уж какая змея через нее вползет – Бог весть. Не к Любаве, если что, следы приведут, на нее и не подумает никто.
И сил на такое надобно мало… у нее много-то и нет, почти человек она обычный. А и ничего, где сл не хватит, там злобы лютой она добавит…
Взяла Любава три свечи, миску с водой, яйцо сырое, нож вострый, зашептала заговор…
Свечи синими огнями загорелись, тени по стенам заметались…
- …как скорлупу надламываю, так и твоя защита треснет, проломится, как по яйцу трещины бегут, так и жизнь твоя треснет да разломится…
Все правильно делала Любава, как привыкли руки, спокойно ритуал шел до самого последнего момента… теперь надобно яйцо в руке раздавить, да рукой все свечи погасить. И сделано будет.
Кто уж пожелает Устинье Заболоцкой зла, какого…
Найдется и кому, и сколько, чай, отбор начался...
А дальше ничего и понять Любава не успела. Раздавила она яйцо – и руку вдруг болью прошило, от ладони до плеча самого, а потом грудь обхватило обручем, сжало, стиснуло…
Любава на пол осела с хрипом… не успела даже и пискнуть – от боли сознание потеряла.
А на груди Устиньи, под рубашкой да одеялом, никому и не заметно было, светлым солнышком коловорот вспыхнул. Не для Устиньи он дан был, а только и для нее сработал. На ком надет был, ту и защитил, и зло на саму Любаву отразил, да всемеро сильнее. Так оно и работает, все зло, что ты людям причинила – сам-семь к тебе вернется.
Не так все плохо было бы, да только в это же время Истерман, вино попивая дома, на Любаву сильно злился. Ругался словами черными… а там пары слов и достаточно было.
- Да чтоб ты, дура… - выгодна была Любава Истерману, потому не стал он ей желать сдохнуть. А вот что на язык легло, то и получилось. – Себе все ноги переломала! Даже такую мелочь у пасынка не выпросить! Дрянь! Чтоб у тебя язык твой поганый не ворочался…
Вот, как сказал, так и легло.
Но была Любава все же ведьмовской крови, хоть и слабенькой, хиленькой, а потому…
Когда два часа ее не было, встревожилась Варвара Раенская, в щелочку заглянула, да и ахнула. Мигом все утащила, убрала, и яйцо с черной, словно углем вымазанной скорлупой, вытерла, и мужа позвала, вместе они Любаву на кровать затащили, а там уж и лекарь прибежал, суетиться начал… к утру и ясно все стало, считай.
Ноги у Любавы отнялись, да язык с трудом ворочался. И лицо ровно судорогой свело.
Лежать ей, лежать и лечиться… *
*- при микроинсультах, к примеру, и не такое бывает. Прим. авт.
Кого другого могли бы и отпеть скором времени, но Любава-то оправится, постепенно сила ее и проклятие растворит, и все щели залатает. Но для того время надобно…
И поползло по палатам государевым шепотками змеиными.
Вот как государыня сына-то женить не хочет! Аж слегла! Достанется ж кому-то свекровка такая ненавистная, она ж изведет любую…
А может, и помрет еще?
Нет такая не помрет, змеиным ядом лечат, а в ней того яда на десяток гадюк весенних достанет. Не помрет. Точно…
Рудольфус Истерман в санях сидел, на Россу смотрел.
Отправил его государь-таки в другие страны, и это сильно злило Руди. Будет тут самое интересное, самое важное, а он вдалеке? Так и вовсе от власти его ототрут! Но может, еще сможет он как-то извернуться? А покамест старался Руди в своей поездке хоть что хорошее найти, чтобы не сорваться на всех, да и сразу. Поди, по санному пути-то ехать легко, весело, с бубенцами, с перезвонами. Сюда он приезжал на корабле, и не посмотреть ничего было толком. Ох и крутило тогда Руди от несвежей корабельной пищи, от качки постоянной, а вонял он аки зверь лесной, дикий.
Не то сейчас: везут его со всеми радостями, услужают да угождают. Богатство есть у него, власть есть, возможности. И все же, все же…
МАЛО!
Одним словом Руди мог свое состояние описать.
Мало ему было!
Хоть и есть у него многое, а чего-то и не хватает! Иноземец он! И смотреть на него бояре так и будут, ровно на грязь какую, к каблуку присохшую. Мы тут на родине своей, а ты не сгодился, где родился? Наволочь ты пришлая, да и только!
Есть у него почет, да не тот. Уважение, да тоже не то: его как блажь царскую воспринимают. А земель нет у него. Еще государь Сокол иноземцам запретил на Россе землями владеть, только когда не менее пяти поколений семьи на земле Росской сменится, тогда и можно будет землицы дать им кусочек небольшой, когда заслужат. А до той поры – запрет, и соблюдают его государи свято.
Доходы с поместья какого подарить могут, но поместье все одно будет в руках государевых.
Есть у Руди дела торговые, да опять же, запрет государев крылья подрезает. Чем-то торговать и вовсе нельзя, а другим с такими пошлинами можно, что и сказать страшно.
Куда-то и вовсе не влезешь, своим тесно, бояре друг друга локтями отпихивают. Пробовал Руди кой-чего у Бориса добиться, да куда там! В том, что интересов государственных касается, царь и сам не поддастся, и бояре не дадут.
- Не рановато ли?
Про свадьбу Федор знал от Михайлы, а про маленькую Вареньку уже нет, не интересовали его чужие дети.
- Нагуляли до свадьбы, вот родители и поженили их, - махнула рукой Агафья.
Федор хмыкнул, но говорить не стал ничего. И такое бывает, дело житейское. Обычно до родов женят, но всякое случается в жизни, не всегда и угадать удается.
- Маленькая с нянькой была, зубки резались у нее, ревела громко. Устя зайти к ним решила, тоже малышку понянчить.
- Зачем? – вот теперь Федор неподдельно изумлялся.
Нянчить?
Малышей?
Они же орут, пачкают, они ничего не понимают, и вообще… Фу?
Агафья на него посмотрела, как на недоумка какого.
- Любит Устинья Алексеевна с детками возиться. Поди, и своих хочет!
Федор тут же выпятил грудь и заулыбался, ровно ему алмаз какой подарили.
Хочет, конечно! От него! Да?
- А в комнате тать оказался, кажись, через забор махнул как-то, следов не нашли. Устя вошла, а гад на няньку ножом замахивается. Она закричала, тоже нож со стола схватила, да татя и ударила, удачно еще получилось, что насмерть. А с боярышней от такого нервный припадок случился. Сонным зельем мы ее напоили, да уложили, чтобы горячки не было. Женщина ж! Как такое пережить спокойно?
Вот теперь Федору и все понятно было, и ругаться не хотелось. Пусть бабка ее и дальше так хорошо охраняет, не от него, конечно, он-то в будущем муж Устиньин, законный, но… пусть пока постережет.
- А пройти, посидеть с ней рядом можно?
Агафья головой сурово качнула.
- Уж прости, царевич, хочешь - казнить меня вели на месте, а не пропущу. Ты ж не усидишь, знаю я вас, молодых-горячих, начнешь ее за руки хватать, али поцеловать попытаешься.
Уши у Федора краснели медленно, но неотвратимо.
- Это…
Угадала Агафья без всякого зеркала волшебного и дара предвидения, да и чего тут угадывать, не первый такой дурачок на нее смотрит, авось, и не последний?
- Вот. А ее будить сейчас никак нельзя. Понимаешь? Совсем никак, не то хуже потом будет!
Федор только вздохнул, еще раз посмотрел в щелочку на Устинью.
Девушка лежала на боку, подложив руки под голову, коса длинная на пол спадала, на личике выражения менялись. Вот увидела что-то плохое, нахмурилась, шевельнулась, потом лоб разгладился, на губки улыбка набежала, и вся она такая стала, на ангела похожая…
Только облизываться и осталось.
- Ты ее постереги, бабка.
Серебряный рубль Агафья с достоинством приняла, даже поклонилась.
- Ты уж прости, царевич, когда не так сказала чего, а только девочку я защищать буду.
Федор и не возражал. Гнев улегся.
Но в разбойный приказ он еще съездит, разъяснит там боярина Репьева. Пусть объяснит, как у него тати по столице бегают невозбранно? А?!
***
День прошел, хлопотами наполненный, вечер уж наступил, когда Устинья глаза открыла, потянулась. Агафья тут же рядом оказалась, на внучку поглядела пристально. Вроде и обошлось?
- Устенька, очнись, внученька…
- Бабушка?
Агафья Пантелеевна внучке лоб пощупала.
- Нет у тебя горячки, хорошо это.
- Нет… с чего горячка?
- Не помнишь ты ничего? Устя?
Тут-то Устинья и вспомнила. И татя, и огонь черный, и действия свои, и застонала в голос, не сдерживаясь уже.
- Оххх!
- Считай, вечер уже! Почти сутки ты без сознания лежишь, и я тебя добудиться не могла. Уж и царевич приезжал, и из Разбойного приказа людишки наведывались. Боялась я, не опамятуешь ты до завтра, а ежели б горячка началась, то и вовсе надолго это.
- Завтра? Ах да, завтра же на отбор ехать…
- Сил ты много потеряла, внучка. Расскажешь, что случилось?
- Не слушает нас никто? Нет рядом ничьих ушей?
Агафья на всякий случай дверь проверила, засов задвинула, к правнучке подсела.
- Тихо-тихо говори, Устенька.
Устя и рассказала.
И о страхе своем безумном.
И о том, как огонь в ней вспыхнул.
И как упал к ее ногам тать … она уж потом сообразила нож в него воткнуть, опосля кричать о помощи. Ежели б не нашли в нем ничего, заподозрили б неладное. Агафья слушала, вздыхала, потом Устю по голове погладила.
- Все ты верно сделала. Не казни себя.
- И не собиралась я казниться да каяться, и на исповеди не упомяну, не в чем мне плакаться. Не жалко мне татя, не понимаю я, как и что сделала.
- Неужто не задумывалась ты? Лекарство и яд – суть одно и то же. Кто лечить умеет, тому и убить под силу. И… в то же время, не можем мы этого сделать.
- Почему?
- Потому что в глазах Матушки каждая жизнь – ценность. Мы ее оберегать созданы, а не лишать, лелеять, не карать.
- А вот так, как я?
- Потому и слегла ты. Выплеснула всю силу в едином порыве… когда б Матушка тебе свой знак не дала, когда б не ее благоволение, ты и умереть могла бы.
- Зато Дарёна жива. И Варенька.
- Вот. Не за себя ты дралась, за други своя жизни не пожалела. Так-то еще можно. И молода ты пока, не закостенела, нет для тебя наших правил.
- А… еще смогу я так?
- Не ведаю, Устенька. Никогда я о таком не слышала, не видывала. Может, в летописях и есть такое, про то Добряну расспросить надобно, но не завтра это будет. Первый отбор завтра, внизу люди от царевича дежурят, когда не опамятуешь ты ко времени али вовсе заболеешь, перенесут его. Но сейчас-то я смотрю, не надо будет этого делать?
Устя ресницы опустила.
- Не надобно переносить ничего, пусть так царевичу и доложат. А… что ты сказала? Что люди говорят?
- Что разбойник на подворье забрался, да в детскую попал. Что защищалась ты, вот нож и схватила… туда и дорога негодному. Это какой-то… Сивый. Государь приказал, так мигом розыск учинили, узнали и кто, и что, и зачем приходил. Его вроде как разыскивают, холоп то беглый, хозяина убил, деньги украл, разбойничал.
- И что его к нам занесло?
- Мало ли как бывает? Свадьбу играли – мог он подумать, что поживиться чем удастся.
- И такое могло быть. Царевич не являлся?
- Приезжал, сказывал, что без тебя отбор не начнется. Крепко в тебя он вцепился, Устенька.
- Да пропадом бы он пропал, – честно сказала боярышня. – Бабушка, а ты мне ничего рассказать не хочешь о Захарьиных? Не успели мы ранее поговорить, а надобно!
- Нашла я все, Устенька, и зелья, и книгу, и еще разности всякие, черные, все там лежит, в подвале. И давненько уж все обустроено, лет тридцать тому…
- Значит, баловались Захарьины черным.
- И баловались, и продолжили, и подвальчик тот обжитым выглядит, только вот кто из них там бывал, не ведаю.
Устя задумалась, родословную муженька своего бывшего – небудущего припомнила.
- Захарьины… Никодим Захарьин вроде как на какой-то иноземке женился, - Устя припомнила, что точнее не упоминала Любава и странно же это было! О связях своих родственных с Раенскими она подробно рассказывала, а как речь об отце да матери заходила, так тут же и разговор в сторону уходил – отчего бы? – Кажется так, а точнее не помню я.
- Сейчас мы большего все одно не узнаем, а узнавать надо осторожно, и хорошо бы обождать чуток, посмотреть: я там побывала, вдруг кого взбаламутим?
- Давай подождем, бабушка, а потом разузнать попробуем, кто там был, как дело было – тридцать лет подождало и еще пару дней подождет.
- Правильно, внучка. Умничка ты у меня.
Устя зевнула. Вроде и сутки пролежала, а все одно, как вареная.
- Бабушка, поспать бы мне еще… разбудишь ты меня завтра? И слугам царским скажи, отбор отменять не надобно, не заболею я, устала просто.
- Разбужу, конечно. Спи, дитятко. Спи.
Устя уж третий сон видела, а Агафья все сидела и сидела у изголовья ее. Думала о своем.
Страшно ей становилось.
Жива-матушка, выбрала ты внучку морю, одарила щедро, да вот только снесет ли Устинья ношу такую? Сможет ли?
Спаси ее и сохрани, обереги и защити. А я помогу, чем смогу, рядом буду, собой закрою, когда понадобится, меня-то и не жалко уже. А ее?
Кровь в ней не просто запела – колоколом набатным загремела! Страшно мне за нее, сколько ж с внучки спросится, когда дано ей столько.
Ох, Жива-матушка, помоги!
***
Любава Варваре Раенской кивнула, дверь в крестовую закрыла плотнее, чтобы не увидел никто. Варвара в горнице осталась, на стражу, считай, заступила, никого она в кмнату эту не пустит.
Разозлилась Любава сильно…
Сегодня Феденька считай, весь город на уши поставил! В приказ Разбойный приехал, там нашумел, потом в палатах царских скандал устроил… Борис его даже и не допустил к себе. Приказал Феде не мешать работать боярину Репьеву, да и дверью хлопнул.
Федя и пошел душу матушке изливать.
И такая она Устинья Заболоцкая, и хорошая, и добрая, и замечательная, и…
Да какая ж мать такое выдержит? Святая б взвыла, а Любава святостью никогда не страдала, и… еще не хватало, чтобы ее сын какую-то вертихвостку выше матери родной ставил! Она его носила – рожала она его рОстила, а он…
Грррррррр!
Тут еще и Руди пришел, попросил Любаву, чтобы не отсылали его из Россы… куда там! И тут Борька подгадил! Попробовала Любава, но Борис брови сдвинул, рявкнул грозно, пообещал, что завтра же Истерман в путь отправится. Чего ему?
Перекати-поле, ни вотчины нет у него, ни близких, съездит, да и вернется. А что надобен он Любаве… ничего, чай, не сотрется!
Начала расспрашивать царица Истермана, чем он так государя супротив себя настроил, поломался Руди чуток, да где ему супротив Любавы? Выдал он все и про Федьку, и про Заболоцкую… вот тут Любава и осерчала.
Да что ж это такое?!
Опять эта гадина мекая?!
Сначала ведьма из-за нее, теперь вот, Руди…
Мысль, что ведьма сама порчу наводила, сама и откатом получила, что Руди тоже пакости Федоровы прикрывал, что Устя тут и рядом бы стоять не стала… да что ей в голове у разъяренной бабы делать было?
Федя – сын, Руди… это Руди. Кто во всем виноват?
Понятно же, Устинья Заболоцкая. Вот с ней Любава сейчас и разберется, как сможет!
Любава шнурок дернула, занавесь ее от крестов да икон отсекла… вот так – ладно!
Нет, не порча это. И не сглаз, наверное. И сил у Любавы не так чтобы очень много.
Это чуточку другое… каждый человек так другому пожелать может, пакостные слова сказать, только не лягут они, не прицепятся, а Любава сейчас хотела сделать так, чтоб следующее же плохое пожелание этой Заболоцкой – правдой стало. Не проклинает она, ни к чему ей… это просто как крохотную трещинку приоткрыть, а уж какая змея через нее вползет – Бог весть. Не к Любаве, если что, следы приведут, на нее и не подумает никто.
И сил на такое надобно мало… у нее много-то и нет, почти человек она обычный. А и ничего, где сл не хватит, там злобы лютой она добавит…
Взяла Любава три свечи, миску с водой, яйцо сырое, нож вострый, зашептала заговор…
Свечи синими огнями загорелись, тени по стенам заметались…
- …как скорлупу надламываю, так и твоя защита треснет, проломится, как по яйцу трещины бегут, так и жизнь твоя треснет да разломится…
Все правильно делала Любава, как привыкли руки, спокойно ритуал шел до самого последнего момента… теперь надобно яйцо в руке раздавить, да рукой все свечи погасить. И сделано будет.
Кто уж пожелает Устинье Заболоцкой зла, какого…
Найдется и кому, и сколько, чай, отбор начался...
А дальше ничего и понять Любава не успела. Раздавила она яйцо – и руку вдруг болью прошило, от ладони до плеча самого, а потом грудь обхватило обручем, сжало, стиснуло…
Любава на пол осела с хрипом… не успела даже и пискнуть – от боли сознание потеряла.
А на груди Устиньи, под рубашкой да одеялом, никому и не заметно было, светлым солнышком коловорот вспыхнул. Не для Устиньи он дан был, а только и для нее сработал. На ком надет был, ту и защитил, и зло на саму Любаву отразил, да всемеро сильнее. Так оно и работает, все зло, что ты людям причинила – сам-семь к тебе вернется.
Не так все плохо было бы, да только в это же время Истерман, вино попивая дома, на Любаву сильно злился. Ругался словами черными… а там пары слов и достаточно было.
- Да чтоб ты, дура… - выгодна была Любава Истерману, потому не стал он ей желать сдохнуть. А вот что на язык легло, то и получилось. – Себе все ноги переломала! Даже такую мелочь у пасынка не выпросить! Дрянь! Чтоб у тебя язык твой поганый не ворочался…
Вот, как сказал, так и легло.
Но была Любава все же ведьмовской крови, хоть и слабенькой, хиленькой, а потому…
Когда два часа ее не было, встревожилась Варвара Раенская, в щелочку заглянула, да и ахнула. Мигом все утащила, убрала, и яйцо с черной, словно углем вымазанной скорлупой, вытерла, и мужа позвала, вместе они Любаву на кровать затащили, а там уж и лекарь прибежал, суетиться начал… к утру и ясно все стало, считай.
Ноги у Любавы отнялись, да язык с трудом ворочался. И лицо ровно судорогой свело.
Лежать ей, лежать и лечиться… *
*- при микроинсультах, к примеру, и не такое бывает. Прим. авт.
Кого другого могли бы и отпеть скором времени, но Любава-то оправится, постепенно сила ее и проклятие растворит, и все щели залатает. Но для того время надобно…
И поползло по палатам государевым шепотками змеиными.
Вот как государыня сына-то женить не хочет! Аж слегла! Достанется ж кому-то свекровка такая ненавистная, она ж изведет любую…
А может, и помрет еще?
Нет такая не помрет, змеиным ядом лечат, а в ней того яда на десяток гадюк весенних достанет. Не помрет. Точно…
***
Рудольфус Истерман в санях сидел, на Россу смотрел.
Отправил его государь-таки в другие страны, и это сильно злило Руди. Будет тут самое интересное, самое важное, а он вдалеке? Так и вовсе от власти его ототрут! Но может, еще сможет он как-то извернуться? А покамест старался Руди в своей поездке хоть что хорошее найти, чтобы не сорваться на всех, да и сразу. Поди, по санному пути-то ехать легко, весело, с бубенцами, с перезвонами. Сюда он приезжал на корабле, и не посмотреть ничего было толком. Ох и крутило тогда Руди от несвежей корабельной пищи, от качки постоянной, а вонял он аки зверь лесной, дикий.
Не то сейчас: везут его со всеми радостями, услужают да угождают. Богатство есть у него, власть есть, возможности. И все же, все же…
МАЛО!
Одним словом Руди мог свое состояние описать.
Мало ему было!
Хоть и есть у него многое, а чего-то и не хватает! Иноземец он! И смотреть на него бояре так и будут, ровно на грязь какую, к каблуку присохшую. Мы тут на родине своей, а ты не сгодился, где родился? Наволочь ты пришлая, да и только!
Есть у него почет, да не тот. Уважение, да тоже не то: его как блажь царскую воспринимают. А земель нет у него. Еще государь Сокол иноземцам запретил на Россе землями владеть, только когда не менее пяти поколений семьи на земле Росской сменится, тогда и можно будет землицы дать им кусочек небольшой, когда заслужат. А до той поры – запрет, и соблюдают его государи свято.
Доходы с поместья какого подарить могут, но поместье все одно будет в руках государевых.
Есть у Руди дела торговые, да опять же, запрет государев крылья подрезает. Чем-то торговать и вовсе нельзя, а другим с такими пошлинами можно, что и сказать страшно.
Куда-то и вовсе не влезешь, своим тесно, бояре друг друга локтями отпихивают. Пробовал Руди кой-чего у Бориса добиться, да куда там! В том, что интересов государственных касается, царь и сам не поддастся, и бояре не дадут.
