А вот что в руку ей записочка скользнула одновременно с пряником, Устинья и глазами сверкнуть не успела, не то, что негодяя пнуть или записочку вернуть.
- Поговорить надобно, - и тут же Михайла в свадебную круговерть включился, не дав ей и слова сказать.
Устя только ногой топнула в бессильной ярости, но понимала, что разговор состоится, Михайла – не Федор, он и хитрее, и подлее, и пролазнее. Он такое утворить может, что Устя потом три раза наплачется.
Поговорить ему надобно!
А ей?
Ее кто-то спросил?
Тьфу, гад!*
*- забавно, но гад – было одним из главных ругательных слов на Руси. А не то, что сейчас. И очень обидным, кстати. Прим. авт.
Поздно вечером, когда молодых уже осыпали зерном, хмелем, отвели в опочивальню и заперли там, Устя из дома выскользнула.
Михайла уж ждал ее в условленном месте.
Мерз, к ночи морозом хорошо ударило, с ноги на ногу переминался, притоптывал, уши красные потирал, а не уходил.
- Чего тебе надобно? – Устинья церемониться не собиралась.
- Поговорить хотел, боярышня.
- Слушаю я. Говори.
- Через два дня от сего к вам на подворье боярин Раенский придет. Отбор начнется. Для тебя, понятно, это все ерунда, тебя и так в палаты пригласят.
- Знаю.
- А хочешь ты этого?
- Тебе какое дело, Михайла Ижорский?
- Самое прямое, боярышня. Люба ты мне, поди, сама уж поняла?
- Поняла, - Устинья взгляд в сторону не отводила, смотрела прямо в глаза Михайле, и шалел он от взгляда ее крепче, чем от хмельного вина.
- А коли поняла, чего ты мне жилы тянешь?
Устинья с ответом не замедлилась, не задумалась даже – чего время зря тратить?
- Не люб ты мне, вот и до жил твоих мне дела нет.
Михайла дернулся, как обожгло его.
- Не люб…
Может, и пожалела бы его Устинья. Это ведь еще не тот Михайла, который ее травил, до того ему еще расти и расти… а все равно. Как глаза эти зеленые видит – так и вцепилась бы! Вырвала бы, с кровью!
- Это ты хотел услышать, Михайла?
- Не это, боярышня, да не скажешь ты мне покамест иного. А Федор люб тебе?
- И он мне не люб, - сейчас Устя уже спокойно говорила.
- Как на отбор ты придешь, у тебя другого выбора не останется. Выдадут тебя замуж за Федора, хоть волей, хоть неволею.
- То наше с ним дело.
- Устиньюшка… ну почто ты со мной так? Хочешь, на колени встану, согласись только? Слово скажи – сейчас же из Ладоги уедем! Велика Росса, не найдут нас никогда! Никто, ни за что…
Устя только головой покачала.
И видно ведь, серьезен Михайла, здесь и сейчас от всего ради нее отказаться готов, все бросить. И тогда, в черной жизни ее уехать уговаривал, и тоже бросил бы все – или нашел способ потом вернуться? Хитрый он, подлый и безжалостный, такое любить, как с гадюкой целоваться, рано или поздно цапнет.
- Не надобно мне такое. И ты не надобен.
- Думаешь, с Федором лучше будет?
- Нет, - Устинья ни себе, ни Михайле врать не стала. - Умру я с ним.
- Так что ж тогда?!
- Иди себе, Михайла. Иди. Ты ни о ком окромя себя не задумывался, так я подумаю. Родные у меня, близкие…. Их ради чего я бросить должна?
Михайла даже рот открыл. Родные, близкие – да кого эта ерунда интересовать должна? Он Устинье про любовь свою, про чувства, про сердце, огнем в груди горящее, а она ему… про родных? Он и про своих-то забыл, а уж про чужих думать и вовсе голова заболит.
- Ничего им Федор не сделает.
- Да неужто? Сам ты в слова свои не веришь.
Не верил. Но тут же главное, чтобы Устя верила? А она тоже смотрит так, как будто заранее знает, и что врет Михайла, и где он врет…
- А как убьет он тебя?
- И такое быть может.
- На бойню пойдешь, коровой бессмысленной?
- Тебе что надобно-то, Михайла? Отказ? Получил ты его, ну так успокойся!
- Смотри, боярышня, не пожалеть бы потом.
- Не тревожь меня больше попусту, Ижорский. Для меня что ты, что Федор – какая разница, что рядом с прорубью на льду стоит, все одно – тонуть придется.
Михайла и оскорбиться не успел, как Устя развернулась, только коса в дверях и мелькнула.
- Ну, погоди ж ты у меня! Попомню я тебе еще разговор этот!
Его?!
И с Федором малахольным сравнить?!
Да как у нее язык-то повернулся?!
Бабы!!!
И второй день гуляла свадьба, весело гуляла, с душой…
А на третий день, как поехал Илья к родителям жены, на блины, во двор боярин Раенский явился. Платон Митрофанович.
Поклонился хозяину честь по чести, ответный поклон получил, об Устинье разговор завел.
Устя тоже пришла, башмачок, жемчугом шитый, примерила.
Чуточку великоват оказался, нога в нем болталась даже. Боярин на нее покосился неласково.
- Поздорову ли, Устинья Алексеевна?
- Благодарствую, боярин. Никогда не болею я.
- Хорошо. Федор третий день сам не свой, матушка его приболела…
- Царица Любава?
- Она…
- Ох, боярин! Может, помочь чем надобно?
Тревожилась Устинья искренне. Мало ли что… да нет! Не за свекровку переживала она! Та и помрет – не жалко, пусть помирает, хоть каждые три дня, не чуяла Устинья, что простить ее может. И лечить ее не взялась бы.
А вот когда заразное что окажется, да отбор отменят, ой как не ко времени оно будет.
Или Федор решит у матери посидеть заместо дела.
А как она тогда в палаты государевы попадет? Боря на нее рассчитывает! Нужна она государю! Любимому мужчине нужна, вот что важно-то!
Боярин мыслей Устиных не знал, поглядел на лицо встревоженное, да и отозвался уже мирно.
- Возраст, боярышня, никакими пиявками да припарками не полечишь. Немолода уж Любава, оттого и хворает, но сказала она сыну, что для нее его радость – лучшее из лекарств.
Ежели по справедливости, не болела Любава. А просто решила полежать, покамест. Спрятаться. А потом, как ведьма руки вылечит, как успокоится все, так и на людях появиться можно. Но это уж потом…
- Давно ли царица занедужила?
- Да уж дня четыре, или пять даже… - по пальцам боярин посчитал.
Устя губу прикусила, поклонилась. Вышла, дверь за собой прикрыла, задумалась.
Царица?
Ох, получается, занедужила она, как Борис от удавки избавился.
Может такое быть, али нет, мерещится все Устинье, ненависть ей глаза застит?
А боярина Данилу убили… за что?
Подумала Устя, да и к прабабке поспешила. Кое-что они еще сделать могут.
На подворье бояр Захарьиных грустно было, темно, траурно.
Окна черным занавешены, шума-гама не слышно веселого, царский управляющий распоряжается покамест. Пока наследников не нашлось, али царь кому своей волей выморочное имущество не отдал. Понятно, есть государыня, есть Федор Иоаннович, но все ж они не Захарьины уже, да и к чему им тот дом? К чему имение? Ежели они из царской семьи, им только пальчиком взмахнуть, пожелать только – и все им будет?
Дворня тоже присмирела, неизвестность на сердце тяжко ложится.
Обещал государь, коли найдется у Данилы Захарьина хоть внебрачный сын, его признать, да покамест не нашелся никто. А что дальше будет?
Как жить-то?
Смутно все, неуверенно…
Бабку, у ворот стоящую, и не заметил никто. Может, будь на подворье людно да суетно, и не справилась бы Агафья всех заморочить, глаза отвести, да на дворе, считай, и не было никого.
Две девки воду несут, один мужик снег сгребает. И все. Вся работа, вся дворня.
Пес дворовый бреханул, волхву почуял – и в конуру спрятался, только нос торчит, очень разумное животное оказалось.
Нет-нет, тут мы лаять не будем, хвост целее будет, да и голова.
Спокойно прошла Агафья по двору, спокойно так же в дом зашла, никто и внимания не обратил. Не волхву видели – кого-то своего, а то и вовсе место пустое. Так отвод глаз и работает: смотришь – и не видишь, а когда и видишь, то все свое, понятное.
А где искать, что искать?
Долго не думала Агафья. Понятно же, некоторые вещи в тайники крепкие прятать надобно, потому как даже смотреть, даже касаться их – смертный приговор. То есть держать такое счастье надобно там, куда никто не заходит, окромя хозяина.
Вот со спальни его и начнем, в крестовой продолжим, опосля еще подумаем.
Но спальня Агафью не порадовала.
Разве что плюнула волхва, глядя на картины иноземные, с бабами голыми. Даниле они чем-то нравились, он все стены теми картинами завешал.
- Тьфу, срамота!
Прошла волхва по покоям боярским, к окружающему прислушалась… нет отзыва. А должен быть, обязан! Чернокнижное дело – оно такое.
От скотного двора воняет, от бочки золотаря воняет, а от чернокнижника – втрое, вчетверо. Только от кожевника запах всем ощутим, а от колдуна – только таким, как Агафья.
Вот, в покоях боярских ничем таким не пахло.
Тайничок маленький нашелся, с письмами разными, которые хозяйственно прибрала Агафья за пазуху, а еще драгоценности и шкатулка с ядами.
Агафья и то, и другое забрала. И деньгами не побрезговала.
Нехорошо так-то?
Не надобны волхвам деньги?
Это вас обманул кто-то. И деньги волхвам надобны, и от добычи не откажутся они, что с бою взято, то свято. А всякие благородства да порядочности не ко врагу относятся, смешно это и нелепо.
Понятно, волхве деньги не нужны, она себе их добудет, как понадобится, только на это время уйдет. А если завтра кого подкупить придется, ежели времени не будет у нее ни на что? Сейчас Агафья о чести не думала. Война идет, а что не объявленная, так от того она еще подлее и злее, и деньги ей пригодятся.
Не для наживы она покойного Захарьина ограбила, для насущной надобности. Странно, что ни сестра, ни племянник тайнички не очистили, да может, и не ведали о нем, или брать некоторые вещи в палаты царские не пожелали.
Но это-то все человеческое. А есть ли чернокнижное что?
Подумала Агафья, и в погреба отправилась. А где еще можно спрятать что плохое? Только там… не на скотном же дворе? Не дурак ведь боярин был?
Или все-таки не причастен он ни к чему? Подвалы она обязательно проверить должна, потом уж и решит окончательно.
Часа полтора ходила Агафья по подвалам, да не просто так, а на каждом шагу прислушивалась, принюхивалась, потайные ходы искала. Ворожбу где лучше прятать?
Испокон века преградой были огонь, вода текучая, да мать сыра земля. Огня тут не дождешься, вода ближайшая – Ладога, до нее не дороешься, остается подвал.
Чтобы никто, мимо проходящий, не почуял, не сообразил. Мало ли, кого лихим ветром на двор занесет, кто ворожбу черную учует, да «Слово и дело государево» кликнет? А под землей много чего припрятать можно, под землей и ей тяжко, с ее-то опытом, а уж Устинья и вовсе бы растерялась.
Не попадалось покамест Агафье ничего подозрительного. Как не было, так и нет…
Две захоронки нашлись, но те явно не боярские, бедные они слишком. Явно кто-то из слуг серебро копит. То ли крадет у боярина, то ли еще чего… неинтересно это.
Наконец в одной из комнаток с разным хламом почуяла волхва нечто интересное.
Минут двадцать стену ощупывала, потайную дверь искала, копалась… наконец поддалась одна из досок под ее руками, но входить в маленькую комнатку волхва не стала. С порога осмотрелась.
Совсем комнатка небольшая, может, аршина два в ширину, аршина три в длину.*
*- имеется в виду старый аршин – 0,711 м. Прим. авт.
Там и не помещается, считай, ничего. Жаровня небольшая, стол с книгой – и поставец со склянками разными.*
*- поставец- в смысле невысокий шкаф с полками. Прим. авт.
Агафья и заходить не стала. С порога ее так волной черноты в грудь шибануло, ровно дурной запах, как летом нужник открыть, что и шага она сделать не пожелала. Лучше к такому не соваться, тем паче – одной. Добра не получишь, а вот встрянуть в беду легко и просто, даже волхве, даже опытной и старой.
Черные книги – они всякие бывают, и места свои потаенные чернокнижники защищают, как могут. Так за порог шагнешь – и что получишь? Проклятие – али похлеще чего?
Может, и не прицепится к тебе ничего, ежели сильно повезет.
А может и иначе сложиться. И узнает кто-то чужой, недобрый, про волхву, а там и про семью ее, про Устинью, и потянется черная ниточка.
Нет, иначе она поступит, совсем не так, как вначале думала.
Закрыла Агафья потайную каморку. Что боярин Данила чернокнижием баловался, убедилась она – и довольно того.
Подробности какие черные разузнать?
А что ей те подробности дадут?
Ну, обследует она комнатку, переберет зелья, может даже и прочитает она книгу, а когда повезет, и вреда ей та книга не причинит. Но что боярин колдовством баловался, уже знает она, а что именно применялось?
Да что угодно, после смерти боярина уж много времени прошло, чай, и следы изгладились.
Нет смысла сейчас то искать, не так много у нее сил опосля поиска трудного, а вот кое-что другое сделать надобно обязательно. И тоже сил потребуется много, эх, где ее молодость?
Стара она, и помощников нет у нее сейчас, Добряна не воин, а Устя… хоть и сильный дар у внучки, да только учить ее надобно, покамест от нее толку мало. Все на чувствах делает, вместо капли силы – кувшином свечку тушит…
Прошлась Агафья по коридору, палец облизнула, несколько знаков на стене начертила.
Кровь свою она оставлять тут не будет, а вот слюна подойдет. Как высохнет она, так Агафья через нее вред не сделают, а волхва будет знать, ежели что серьезное с Книгой делать начнут. Ровно уколет ее…
Данила Захарьин, может, и умер, но им вся эта история не кончается. Ежели он мог к Книге приходить, то и сестра его, царица, и племянник, и… кто еще-то?
Вот это Агафье и надобно знать. Свойство такое у Книг Черных, не с одним человеком они связаны, а с целым родом. А уж сколько людей в том роду… хоть один останься, так Книга позовет, станет он чернокнижником.
Еще одно дело прежде, чем уйти, волхва сделала.
Доски ощупала чуткими пальцами, постаралась каждую почувствовать, возраст ее определить. Да не дерева, из которого доску ту сделали на лесопилке, а именно, что самой доски.
Для чего?
А просто все. Когда потайную комнату делали, тогда и боярин Захарьин начинал колдовством заниматься. Не капуста же здесь квашеная хранилась? Нет, конечно. Она в другой стороне, в другом подвале, здесь-то вообще продуктов нет.
Ежели по доскам судить… лет тридцать - сорок комнате, точнее дерево не скажет, оно свой возраст плохо чует, двоится все, мешается. А боярину сколько было?
Чтобы ту комнатку оборудовать, ему надобно ребенком было трудиться начать.
Не его это хозяйство? Может, и было чужое, а потом точно его стало. Свечи в подсвечнике не сальные, не оплывшие, свеженькие они, Агафья это приметила. Явно делал он тут что-то, свечи жег, потом на новые их поменял, явно этого года, свежим воском они пахнут.
Но не он начинал эту комнату строить, нет, не он. Или просто комнату раньше сделали, а боярин ее под свои дела приспособил?
И такое могло быть, да откуда ж больше узнать?
Внутрь бы войти, там попробовать поставец допросить, подставку под книгу ощупать – очень хочется, да нельзя! Никак нельзя!
Хорошо, когда нет там ни ловушек, ни чего другого, а как попадется Агафья кому на крючок, Устинью без помощи оставит? Нет, нельзя ей рисковать. Подождет этот схрон.
Вот, Велигнева бы сюда позвать. Но долго это… его помощник как прибудет, так Агафья ему и скажет. И про Книгу Черную, и про род Захарьиных – много тут чего разузнавать придется.
А ей сегодня полежать бы спокойно, отдышаться. Лет в двадцать она б эту Книгу… нет, и тогда не справилась бы, но хоть такой усталости не чуяла бы.
- Поговорить надобно, - и тут же Михайла в свадебную круговерть включился, не дав ей и слова сказать.
Устя только ногой топнула в бессильной ярости, но понимала, что разговор состоится, Михайла – не Федор, он и хитрее, и подлее, и пролазнее. Он такое утворить может, что Устя потом три раза наплачется.
Поговорить ему надобно!
А ей?
Ее кто-то спросил?
Тьфу, гад!*
*- забавно, но гад – было одним из главных ругательных слов на Руси. А не то, что сейчас. И очень обидным, кстати. Прим. авт.
***
Поздно вечером, когда молодых уже осыпали зерном, хмелем, отвели в опочивальню и заперли там, Устя из дома выскользнула.
Михайла уж ждал ее в условленном месте.
Мерз, к ночи морозом хорошо ударило, с ноги на ногу переминался, притоптывал, уши красные потирал, а не уходил.
- Чего тебе надобно? – Устинья церемониться не собиралась.
- Поговорить хотел, боярышня.
- Слушаю я. Говори.
- Через два дня от сего к вам на подворье боярин Раенский придет. Отбор начнется. Для тебя, понятно, это все ерунда, тебя и так в палаты пригласят.
- Знаю.
- А хочешь ты этого?
- Тебе какое дело, Михайла Ижорский?
- Самое прямое, боярышня. Люба ты мне, поди, сама уж поняла?
- Поняла, - Устинья взгляд в сторону не отводила, смотрела прямо в глаза Михайле, и шалел он от взгляда ее крепче, чем от хмельного вина.
- А коли поняла, чего ты мне жилы тянешь?
Устинья с ответом не замедлилась, не задумалась даже – чего время зря тратить?
- Не люб ты мне, вот и до жил твоих мне дела нет.
Михайла дернулся, как обожгло его.
- Не люб…
Может, и пожалела бы его Устинья. Это ведь еще не тот Михайла, который ее травил, до того ему еще расти и расти… а все равно. Как глаза эти зеленые видит – так и вцепилась бы! Вырвала бы, с кровью!
- Это ты хотел услышать, Михайла?
- Не это, боярышня, да не скажешь ты мне покамест иного. А Федор люб тебе?
- И он мне не люб, - сейчас Устя уже спокойно говорила.
- Как на отбор ты придешь, у тебя другого выбора не останется. Выдадут тебя замуж за Федора, хоть волей, хоть неволею.
- То наше с ним дело.
- Устиньюшка… ну почто ты со мной так? Хочешь, на колени встану, согласись только? Слово скажи – сейчас же из Ладоги уедем! Велика Росса, не найдут нас никогда! Никто, ни за что…
Устя только головой покачала.
И видно ведь, серьезен Михайла, здесь и сейчас от всего ради нее отказаться готов, все бросить. И тогда, в черной жизни ее уехать уговаривал, и тоже бросил бы все – или нашел способ потом вернуться? Хитрый он, подлый и безжалостный, такое любить, как с гадюкой целоваться, рано или поздно цапнет.
- Не надобно мне такое. И ты не надобен.
- Думаешь, с Федором лучше будет?
- Нет, - Устинья ни себе, ни Михайле врать не стала. - Умру я с ним.
- Так что ж тогда?!
- Иди себе, Михайла. Иди. Ты ни о ком окромя себя не задумывался, так я подумаю. Родные у меня, близкие…. Их ради чего я бросить должна?
Михайла даже рот открыл. Родные, близкие – да кого эта ерунда интересовать должна? Он Устинье про любовь свою, про чувства, про сердце, огнем в груди горящее, а она ему… про родных? Он и про своих-то забыл, а уж про чужих думать и вовсе голова заболит.
- Ничего им Федор не сделает.
- Да неужто? Сам ты в слова свои не веришь.
Не верил. Но тут же главное, чтобы Устя верила? А она тоже смотрит так, как будто заранее знает, и что врет Михайла, и где он врет…
- А как убьет он тебя?
- И такое быть может.
- На бойню пойдешь, коровой бессмысленной?
- Тебе что надобно-то, Михайла? Отказ? Получил ты его, ну так успокойся!
- Смотри, боярышня, не пожалеть бы потом.
- Не тревожь меня больше попусту, Ижорский. Для меня что ты, что Федор – какая разница, что рядом с прорубью на льду стоит, все одно – тонуть придется.
Михайла и оскорбиться не успел, как Устя развернулась, только коса в дверях и мелькнула.
- Ну, погоди ж ты у меня! Попомню я тебе еще разговор этот!
Его?!
И с Федором малахольным сравнить?!
Да как у нее язык-то повернулся?!
Бабы!!!
***
И второй день гуляла свадьба, весело гуляла, с душой…
А на третий день, как поехал Илья к родителям жены, на блины, во двор боярин Раенский явился. Платон Митрофанович.
Поклонился хозяину честь по чести, ответный поклон получил, об Устинье разговор завел.
Устя тоже пришла, башмачок, жемчугом шитый, примерила.
Чуточку великоват оказался, нога в нем болталась даже. Боярин на нее покосился неласково.
- Поздорову ли, Устинья Алексеевна?
- Благодарствую, боярин. Никогда не болею я.
- Хорошо. Федор третий день сам не свой, матушка его приболела…
- Царица Любава?
- Она…
- Ох, боярин! Может, помочь чем надобно?
Тревожилась Устинья искренне. Мало ли что… да нет! Не за свекровку переживала она! Та и помрет – не жалко, пусть помирает, хоть каждые три дня, не чуяла Устинья, что простить ее может. И лечить ее не взялась бы.
А вот когда заразное что окажется, да отбор отменят, ой как не ко времени оно будет.
Или Федор решит у матери посидеть заместо дела.
А как она тогда в палаты государевы попадет? Боря на нее рассчитывает! Нужна она государю! Любимому мужчине нужна, вот что важно-то!
Боярин мыслей Устиных не знал, поглядел на лицо встревоженное, да и отозвался уже мирно.
- Возраст, боярышня, никакими пиявками да припарками не полечишь. Немолода уж Любава, оттого и хворает, но сказала она сыну, что для нее его радость – лучшее из лекарств.
Ежели по справедливости, не болела Любава. А просто решила полежать, покамест. Спрятаться. А потом, как ведьма руки вылечит, как успокоится все, так и на людях появиться можно. Но это уж потом…
- Давно ли царица занедужила?
- Да уж дня четыре, или пять даже… - по пальцам боярин посчитал.
Устя губу прикусила, поклонилась. Вышла, дверь за собой прикрыла, задумалась.
Царица?
Ох, получается, занедужила она, как Борис от удавки избавился.
Может такое быть, али нет, мерещится все Устинье, ненависть ей глаза застит?
А боярина Данилу убили… за что?
Подумала Устя, да и к прабабке поспешила. Кое-что они еще сделать могут.
***
На подворье бояр Захарьиных грустно было, темно, траурно.
Окна черным занавешены, шума-гама не слышно веселого, царский управляющий распоряжается покамест. Пока наследников не нашлось, али царь кому своей волей выморочное имущество не отдал. Понятно, есть государыня, есть Федор Иоаннович, но все ж они не Захарьины уже, да и к чему им тот дом? К чему имение? Ежели они из царской семьи, им только пальчиком взмахнуть, пожелать только – и все им будет?
Дворня тоже присмирела, неизвестность на сердце тяжко ложится.
Обещал государь, коли найдется у Данилы Захарьина хоть внебрачный сын, его признать, да покамест не нашелся никто. А что дальше будет?
Как жить-то?
Смутно все, неуверенно…
Бабку, у ворот стоящую, и не заметил никто. Может, будь на подворье людно да суетно, и не справилась бы Агафья всех заморочить, глаза отвести, да на дворе, считай, и не было никого.
Две девки воду несут, один мужик снег сгребает. И все. Вся работа, вся дворня.
Пес дворовый бреханул, волхву почуял – и в конуру спрятался, только нос торчит, очень разумное животное оказалось.
Нет-нет, тут мы лаять не будем, хвост целее будет, да и голова.
Спокойно прошла Агафья по двору, спокойно так же в дом зашла, никто и внимания не обратил. Не волхву видели – кого-то своего, а то и вовсе место пустое. Так отвод глаз и работает: смотришь – и не видишь, а когда и видишь, то все свое, понятное.
А где искать, что искать?
Долго не думала Агафья. Понятно же, некоторые вещи в тайники крепкие прятать надобно, потому как даже смотреть, даже касаться их – смертный приговор. То есть держать такое счастье надобно там, куда никто не заходит, окромя хозяина.
Вот со спальни его и начнем, в крестовой продолжим, опосля еще подумаем.
Но спальня Агафью не порадовала.
Разве что плюнула волхва, глядя на картины иноземные, с бабами голыми. Даниле они чем-то нравились, он все стены теми картинами завешал.
- Тьфу, срамота!
Прошла волхва по покоям боярским, к окружающему прислушалась… нет отзыва. А должен быть, обязан! Чернокнижное дело – оно такое.
От скотного двора воняет, от бочки золотаря воняет, а от чернокнижника – втрое, вчетверо. Только от кожевника запах всем ощутим, а от колдуна – только таким, как Агафья.
Вот, в покоях боярских ничем таким не пахло.
Тайничок маленький нашелся, с письмами разными, которые хозяйственно прибрала Агафья за пазуху, а еще драгоценности и шкатулка с ядами.
Агафья и то, и другое забрала. И деньгами не побрезговала.
Нехорошо так-то?
Не надобны волхвам деньги?
Это вас обманул кто-то. И деньги волхвам надобны, и от добычи не откажутся они, что с бою взято, то свято. А всякие благородства да порядочности не ко врагу относятся, смешно это и нелепо.
Понятно, волхве деньги не нужны, она себе их добудет, как понадобится, только на это время уйдет. А если завтра кого подкупить придется, ежели времени не будет у нее ни на что? Сейчас Агафья о чести не думала. Война идет, а что не объявленная, так от того она еще подлее и злее, и деньги ей пригодятся.
Не для наживы она покойного Захарьина ограбила, для насущной надобности. Странно, что ни сестра, ни племянник тайнички не очистили, да может, и не ведали о нем, или брать некоторые вещи в палаты царские не пожелали.
Но это-то все человеческое. А есть ли чернокнижное что?
Подумала Агафья, и в погреба отправилась. А где еще можно спрятать что плохое? Только там… не на скотном же дворе? Не дурак ведь боярин был?
Или все-таки не причастен он ни к чему? Подвалы она обязательно проверить должна, потом уж и решит окончательно.
***
Часа полтора ходила Агафья по подвалам, да не просто так, а на каждом шагу прислушивалась, принюхивалась, потайные ходы искала. Ворожбу где лучше прятать?
Испокон века преградой были огонь, вода текучая, да мать сыра земля. Огня тут не дождешься, вода ближайшая – Ладога, до нее не дороешься, остается подвал.
Чтобы никто, мимо проходящий, не почуял, не сообразил. Мало ли, кого лихим ветром на двор занесет, кто ворожбу черную учует, да «Слово и дело государево» кликнет? А под землей много чего припрятать можно, под землей и ей тяжко, с ее-то опытом, а уж Устинья и вовсе бы растерялась.
Не попадалось покамест Агафье ничего подозрительного. Как не было, так и нет…
Две захоронки нашлись, но те явно не боярские, бедные они слишком. Явно кто-то из слуг серебро копит. То ли крадет у боярина, то ли еще чего… неинтересно это.
Наконец в одной из комнаток с разным хламом почуяла волхва нечто интересное.
Минут двадцать стену ощупывала, потайную дверь искала, копалась… наконец поддалась одна из досок под ее руками, но входить в маленькую комнатку волхва не стала. С порога осмотрелась.
Совсем комнатка небольшая, может, аршина два в ширину, аршина три в длину.*
*- имеется в виду старый аршин – 0,711 м. Прим. авт.
Там и не помещается, считай, ничего. Жаровня небольшая, стол с книгой – и поставец со склянками разными.*
*- поставец- в смысле невысокий шкаф с полками. Прим. авт.
Агафья и заходить не стала. С порога ее так волной черноты в грудь шибануло, ровно дурной запах, как летом нужник открыть, что и шага она сделать не пожелала. Лучше к такому не соваться, тем паче – одной. Добра не получишь, а вот встрянуть в беду легко и просто, даже волхве, даже опытной и старой.
Черные книги – они всякие бывают, и места свои потаенные чернокнижники защищают, как могут. Так за порог шагнешь – и что получишь? Проклятие – али похлеще чего?
Может, и не прицепится к тебе ничего, ежели сильно повезет.
А может и иначе сложиться. И узнает кто-то чужой, недобрый, про волхву, а там и про семью ее, про Устинью, и потянется черная ниточка.
Нет, иначе она поступит, совсем не так, как вначале думала.
Закрыла Агафья потайную каморку. Что боярин Данила чернокнижием баловался, убедилась она – и довольно того.
Подробности какие черные разузнать?
А что ей те подробности дадут?
Ну, обследует она комнатку, переберет зелья, может даже и прочитает она книгу, а когда повезет, и вреда ей та книга не причинит. Но что боярин колдовством баловался, уже знает она, а что именно применялось?
Да что угодно, после смерти боярина уж много времени прошло, чай, и следы изгладились.
Нет смысла сейчас то искать, не так много у нее сил опосля поиска трудного, а вот кое-что другое сделать надобно обязательно. И тоже сил потребуется много, эх, где ее молодость?
Стара она, и помощников нет у нее сейчас, Добряна не воин, а Устя… хоть и сильный дар у внучки, да только учить ее надобно, покамест от нее толку мало. Все на чувствах делает, вместо капли силы – кувшином свечку тушит…
Прошлась Агафья по коридору, палец облизнула, несколько знаков на стене начертила.
Кровь свою она оставлять тут не будет, а вот слюна подойдет. Как высохнет она, так Агафья через нее вред не сделают, а волхва будет знать, ежели что серьезное с Книгой делать начнут. Ровно уколет ее…
Данила Захарьин, может, и умер, но им вся эта история не кончается. Ежели он мог к Книге приходить, то и сестра его, царица, и племянник, и… кто еще-то?
Вот это Агафье и надобно знать. Свойство такое у Книг Черных, не с одним человеком они связаны, а с целым родом. А уж сколько людей в том роду… хоть один останься, так Книга позовет, станет он чернокнижником.
Еще одно дело прежде, чем уйти, волхва сделала.
Доски ощупала чуткими пальцами, постаралась каждую почувствовать, возраст ее определить. Да не дерева, из которого доску ту сделали на лесопилке, а именно, что самой доски.
Для чего?
А просто все. Когда потайную комнату делали, тогда и боярин Захарьин начинал колдовством заниматься. Не капуста же здесь квашеная хранилась? Нет, конечно. Она в другой стороне, в другом подвале, здесь-то вообще продуктов нет.
Ежели по доскам судить… лет тридцать - сорок комнате, точнее дерево не скажет, оно свой возраст плохо чует, двоится все, мешается. А боярину сколько было?
Чтобы ту комнатку оборудовать, ему надобно ребенком было трудиться начать.
Не его это хозяйство? Может, и было чужое, а потом точно его стало. Свечи в подсвечнике не сальные, не оплывшие, свеженькие они, Агафья это приметила. Явно делал он тут что-то, свечи жег, потом на новые их поменял, явно этого года, свежим воском они пахнут.
Но не он начинал эту комнату строить, нет, не он. Или просто комнату раньше сделали, а боярин ее под свои дела приспособил?
И такое могло быть, да откуда ж больше узнать?
Внутрь бы войти, там попробовать поставец допросить, подставку под книгу ощупать – очень хочется, да нельзя! Никак нельзя!
Хорошо, когда нет там ни ловушек, ни чего другого, а как попадется Агафья кому на крючок, Устинью без помощи оставит? Нет, нельзя ей рисковать. Подождет этот схрон.
Вот, Велигнева бы сюда позвать. Но долго это… его помощник как прибудет, так Агафья ему и скажет. И про Книгу Черную, и про род Захарьиных – много тут чего разузнавать придется.
А ей сегодня полежать бы спокойно, отдышаться. Лет в двадцать она б эту Книгу… нет, и тогда не справилась бы, но хоть такой усталости не чуяла бы.
