Потискал ее Федор, что ли, не за то место, а боярышня ему и отказала?
Бабы! Кругом они виноваты!
Устинье сейчас и не до вины своей сомнительной было, и не до Федора, пропадом он пропади!
- Бабушка!
Рада была Устинья и счастлива до слез.
Успела прабабушка! Приехала!
Хоть и усталая донельзя, и из саней, считай, не вышла – выпала, хоть и покривился боярин Алексей… да и пусть его.
- Успела я, внученька. А ты чего стоишь, Алешка, ровно примороженный? Хоть дойти помоги!
Боярин вздохнул, да и пошел помогать.
Откажи такой…
Впрочем, не пожалел он. Агафья, пока боярин почти на руках вносил ее в дом, пару слов шепнуть ему успела.
- Не переживай, Алешка, не расстрою я твоих планов, может, и помогу еще. Все ж палаты царские, честь великая Усте выпала!
Алексей и дух перевел.
Понятно же, и царевич, и честь… так это нормальному мужчине понятно, а у баб вечно какие-то глупости начинаются.
Не тот, не такой, не мил, не люб… оно понятно, розгами посечь, так мигом чушь из бабы вылетит, но ты поди, разъясни о том волхве. Или про розги заикнись! То-то ей радости будет, только косточки твои на зубах захрустят! Смешно и подумать даже!
Вот кто другой, а Агафья могла бы свадьбу царевичеву расстроить, и шугануть его могла бы, ровно таракана, и Устинью забрать, куда пожелает… а преград ей и нет никаких. Что тут сделаешь?
В храм пойдешь? На свою же родню донесешь?
Иди-иди, в подвалах-то пыточных всем весело будет, все порадуются.
Сделать что с вредной бабкой? А что с ней сделаешь, с волхвой? Можно ее одолеть, но уж точно не боярину, то ему не по силам.
Но когда не против она, а помощь обещает, тут и боярин ее видеть рад-радехонек, поди, с такой союзницей он дочку замуж точно выдаст!
- Царевичу Устинья люба.
Могла бы Агафья сказать многое. И про Устинью спросить, и про самого царевича, и про чувства их, да ни к чему это было. Знает боярин свое дело – вот и пусть его, и достаточно с него будет. Услышал боярин, что хотел в ее словах, а остальное ему и не надобно.
- Хорошо, когда так. Я Усте помогу, чтобы на отборе ее не сглазили, не испортили. Сам понимаешь, злых да завистливых и так много, а там – втрое будет. Вдесятеро.
Боярин волхву дотащил, на лавку сгрузил.
- Благодарствую, бабушка Агафья.
Волхва кивнула, да к Усте повернулась.
- Готова ты, детка? Все ж невесту для царевича выбирают, не для конюха какого, туда попасть – честь великая.
- Не все готово, бабушка, ну так ты мне поможешь, - отозвалась Устинья, выметая из головы боярина последние подозрения.
А вдруг и от баб польза бывает?
Ладно, сейчас он еще жену сюда пошлет. Она-то за своей бабкой и приглядит, и ему донесет, ежели чего. Будет у него время пресечь непотребное что. И о других новостях пока сказать надобно, раз уж приехала бабка вредная, пусть и от нее польза будет. Испокон веков на свадьбу старались колдуна какого пригласить, да где ж его сейчас возьмешь? А у него, вот, волхва будет, поди, еще и почище колдуна.*
*- насчет колдуна – чистая правда, был обычай, прим. авт.
- Свадьба у нас. Илья женится.
- И это хорошо, - отозвалась Агафья. – Пусть женится, совет да любовь.
Боярину то и надо услышать было. Повернулся, да и пошел по делам своим. Пусть бабы тут без него болтают, поди, разговоры их слушать – уши подвянут да отвалятся.
- Боря! Поговорить нам надобно!
Борис на брата в упор посмотрел. Хотел он Феденьку к себе позвать, прочесать поперек шерсти, но когда сам пришел? Тем лучше!
- Надобно, Феденька, еще как надобно! Скажи мне, давно ты насильником заделался?
Федор как стоял, так и икнул. Глупо и громко. Только кадык дернулся.
А нечего тут!
К царю в кабинет ворвался, важные дела решать помешал, еще и за вчерашнее добавки мало получил? Так сейчас будет тебе с лихвой!
- Я?! Я не насиловал!
- Ты мне, Феденька, сказки тут не рассказывай. Устинью Заболоцкую кто вечор приневолить пытался? Кто ее в закоулок тащил, хотя боярышне то не нравилось!
Федор только насупился.
- Ей бы понравилось!
Борис сощурился на него презрительно, как на таракана раздавленного – Федя этот взгляд ненавидел всегда.
- Так все тати говорят! Ты мне, Феденька, учти, когда люб ты боярышне – хорошо: отбор проведем, как положено, потом поженитесь, да и заживете рядком да ладком. А когда не люб…
- Люб я ей!
- Она тебе сама про то сказала?
Федор даже в затылке зачесал.
А ведь… и не было такого! Ни разу ему Устинья о любви своей не говорила.
- Она говорила, что поближе меня узнать хочет.
- Вот ты и решил боярышне все показать, чем похвастаться можешь? Еще и добавить?
- Ты…
- Кто тебе помогал вечор? Истерман?
Федя невольно головой кивнул, потом уж…
- Не виноват Руди, я его попросил…
- А он и рад твоим гадостям потворствовать?
- Да я… что б ты понимал!
Глупостей Борис и подавно выслушивать не собирался. Значит, мальчишка себя неотразимым возомнил, а свита мало того, что потворствует, еще и его пакости прикрывает? Р-разберемся.
- Помолчи, Феденька, да послушай меня. Узнаю, что девок неволишь – будешь отцом. Святым. Понял?
Федор кивнул угрюмо.
Понятно все. Испугалась Устя его напора, а тут Борис. Ну и… по старой памяти вступился. Благородный он. Ноги б ему переломать за такое благородство, но то Федору не по плечу, и никогда не будет. Царь Борис, или не царь, а только Федьки он на голову выше, как бы не на две.
- Понял.
- Вот и иди тогда. Не засти солнышко.
Федор и пошел. Что ему еще-то делать оставалось?
- ТЫ!!!
Когда две бабы друг на друга ровно две кошки смотрят, умный-то мужчина завсегда в сторону отойдет. А то и вообще… куда подальше! Чего ему тут заминать?
В кошачью драку ты не полезешь, ну так и сюда не лезь. Целее будешь!
Платон в сторону и отошел, а царица и ведьма друг на друга глазами так сверкали – как еще платье на них не занялось.
Первой ведьма начала.
- Смотри сюда, Любавушка! Хорошо смотри!
Руки вперед вытянула, муфту теплую с них стряхнула, и оказалось, что руки у нее язвами по локоть покрыты. Царица только охнула.
- Что ж… это как такое?!
- Вечор лучилось. Аркан мой порвали.
- Аркан? К…ак?!
Знала Любава, о ком говорила, побледнела, за горло схватилась.
Ведьма ей помогать не кинулась, фыркнула гневно.
- Как – не знаю, кто – не ведаю. Абы кому такое не под силу, так что забудь обо мне на время, покамест не вылечу руки, не смогу быть тебе полезной! Поняла ли, р-родственничка?
Любава головой кивнула, ровно кукла-марионетка. И все же…
- А Заболоцкая?
Ведьма аж ногой топнула, взвизгнула от ярости.
- Ты сдурела, что ли?! – не обращались так к царице давно уж, вот она и опешила. А ведьма не растерялась, словами ее гвоздила. – Невесть кто сильный на Ладоге объявился, колдовство мое снял, связь порвал, да не простую, сама знаешь, чем ее крепили!
Любава на лавку опустилась, задышала, ровно рыба, из воды вытащенная. Не подумала она о таком.
- Сиди смирно! Для такой силы и я, и ты – букашки! Смахнет – не заметит!
Невдомек было ведьме, что не колдовством Устя сильна в тот момент была – любовью. Чувством, которое через всю жизнь пронесла, в смерть забрала, она в тот момент всю себя отдавала, что ей цепи? Горы бы свернула Устинья для любимого, не заметила, только с подола пыль отряхнула.
Но ведьме-то и невдомек, это племя собой жертвовать не станет, скорее, кем другим. И себя отдавать тоже…
- Я…
- Молчи! Не получилось с порчей, и не надобно покамест! У тебя и подручных достанет, а меня не трогай! Не то все на тебя завяжу, перекину!
Угроза получилась серьезная, Любаву аж передернуло.
- Мать тебя…
- Плевать! Мне еще подставиться не хватало! Делай что хочешь, а меня в ближайшее время не трожь!
Хлопнула ведьма дверью и прочь унеслась, руки изуродованные в мех кутая. Любава зашипела злобно, блюдо с яблочками мелкими со стола спихнула зазвенело оно, покатилось…
- Гадина!!!
Придется с Заболоцкой покамест своими силами управляться. А то и правда подождать? Кто ж это такой на Ладоге объявился, что ведьмы чернокнижной сильнее?
КТО?!
- Мишка! Ишь ты, как зазнался, старых друзей признавать не хочет!
Михайла аж дернулся от неожиданности.
Знал он этот голос, и человека знал, еще со старых времен, будь он неладен, тварь такая! Не ожидал только, что наглости у него хватит, и что не повесили его…
- Ты…
- Я, Мишенька, я. А ты, смотрю, раздобрел, заматерел, боярином смотришь…
- Чего тебе надо, Сивый?
Михайлу понять можно было.
Много где он побывал, как из дома ушел, вот и в разбойничьей ватаге пришлось. Только сбежал он оттуда быстро, а Сивый… мужичонка, прозванный так за цвет волос – грязно-сивых, длинных, да еще и вшивых, остался.
Михайла думал уж, не увидятся они никогда!
Поди ты – выползло из-под коряги! Еще и рот разевает!
- Чего мне надобно? А пригласи-ка ты меня в кабак, поговорим о чем хорошем? Чай я, серебро-то есть у тебя, не оставишь старого приятеля своей заботой?
Михайла бы приятеля заботам палачей оставил. Остановила мысль другая, разумная. Это никогда не поздно. А вдруг его куда приспособить получится?
Надо попробовать.
- Ну, пошли. Покормлю тебя, да расскажешь, чего хочешь.
Сивый ухмыльнулся.
И не сомневался он, что так будет, правда, думал, что трусит Михайла. Вдруг делишки его вскроются? Тогда уж не отвертишься!
Ничего, Сивый рад будет помолчать о делишках приятеля. А тот ему серебра в карман насыплет, к примеру. Сивому уж по дорогам бродить надоело, остепеняться пора, дом свой купить, дело какое завести… повезло Михайле – так пусть своей удачей с другом поделится. Не убудет с него. Так-то.
К свадьбе готовиться – дело сложное, хлопотное… и царевичи тут всякие не к месту, да и не ко времени. Жаль только, не скажешь им о таком, как обидятся, еще больше вреда от них будет.
Пришлось боярину и Федора чуть не у ворот встречать, и коня его под уздцы к крыльцу вести, и кланяться…
- Поздорову ли, царевич?
- Устю видеть хочу. Позови ее.
- Соизволь, царевич, пройти, откушать, что Бог послал, а и Устя сейчас придет, только косу переплетет.
Федор откушивать не стал, конечно, не до того ему, по горнице ровно зверь дикий метался. Потом дверца отворилась, Устя вошла.
- Устенька!
Подошел, за руки взял крепко, в глаза посмотрел. Спокойные глаза, серые, ровно небо осеннее, а что там, за тучами, и не понять.
А Устя думала сейчас, что рука у нее болит, как отмороженная, иголками ее колет, и след до сих пор заметен… больно, да только Федор того и не заметил даже.
- Почему ты со мной вчера не осталась?
Устя на Федора посмотрела внимательно. И ведь серьезно спрашивает! И в голову ему не приходит, что не в радость он. Ей вчера с родителями, с братом, сестрой хорошо было. Явился этот недоумок со сворой своей, всех в разные стороны растащил, ее ненужным весельем измучил, потом вообще поволок за сарай какой-то тискать, как девку дворовую, и когда б не Борис, еще что дальше было бы? Все же сильный он, Устя слабее…
И даже в голову не приходит ему, что не в радость он. Просто не в радость.
Царевич он! А она уж от того должна от счастья светиться, что он свое внимание к ней обратил!
Тьфу, недоумок! Вот как есть – так и есть!
- Ты меня, царевич, напугал вчера. И больно сделал… синяки показать?
Не все синяки были от Федора получены, там и от Бориса достало, но у царя-то хоть оправдание есть. Ему-то и правда плохо было, а Федька просто свинья бессовестная.
Устя рукав вверх подернула, Федор синие пятна увидел.
- Больно?
- Больно, - извинений Устя не ждала. Но и того, что Федор руку ее схватит и в синяк губищами своими вопьется, ровно пиявка… это что такое? Поцелуй?
И смотрит так… жадно, голодно…
Такой брезгливостью Устинью затопило, что не сдержалась, руку вырвала.
- Да как смеешь ты!
Никогда Федору такого не говорили. Царевич он! Все смеет! И сейчас застыл, рот открыл от неожиданности.
- А…
- Я тебе девка сенная, что ты со мной так обращаешься?! Отец во мне властен, а ты покамест не жених даже!
До чего ж хороша была в эту секунду Устинья. Стоит, глазами сверкает, ручки маленькие в кулачки сжаты… и видно, что ярость то непритворная… так бы и схватил, зацеловал… Федор уж и шаг вперед сделал, руку протянул…
БАБАМММММ!
Не могла Агафья ничем другим внучке помочь. А вот таз медный уронила хорошо, с душой роняла… не то, что Федор – тигр в прыжке опамятовал бы, да остановился.
Так царевич и застыл.
Устя выдохнула, зашипела уж вовсе зло.
- Не слышишь ты меня, царевич? Ну так когда еще раз такое повторится… да лучше в монастырь я пойду, чем на отбор этот проклятый! Не рабыня я, не холопка какая, чтобы такое терпеть! Не смей, слышишь?! Не смей!
Развернулась – и только коса в дверях мелькнула с алой лентой вплетенной. А Федор так и остался стоять, дурак дураком.
В монастырь?
Не сметь…
Ах ты ж… погоди ужо! Верно все, покамест в тебе только отец волен, а не я. Ну так после свадьбы другой разговор пойдет… все мы поправим. Как же приятно будет тебя под себя гнуть, подчинять, ломать… мелькнула на миг картина – он, с плетью, Устинья в углу, на коленях… Федора аж жаром пробило.
Да!
Так и будет, только время дай, рыбка ты моя золотая…
«Рыбка золотая» в эту минуту так зло шипела, что ее б любая змея за свою приняла, еще и косилась бы уважительно.
- Бабушшшшшка! Шшшшшшшшто мне ссссс малоумком этим сссссделать?
Агафья только головой покачала.
- Что хочешь делай, а только замуж за него нельзя. Совсем нельзя, никому.
- Почему? Бабушка?
- Порченый он. И детей от такого не будет никогда, и с разумом у него не то что-то, и с телом… когда б его посмотреть хорошенько, ответила бы. Да тебе то и не надобно.
- Надобно. Знать бы мне, родился он таким, али его потом испортили.
- От рождения, - Агафья и не засомневалась. – Такое-то мне видно, отдельно от своей беды он, поди, и прожить не сможет, с рождения она в нем.
- Болезнь? Порча? Еще что-то?
Агафья только головой качнула.
- Не могу я точнее сказать. Когда б его в рощу отвезти, да посмотреть хорошенько, разобраться можно, только он туда и не войдет даже! Плохо… не плохо ему там будет! Помрет, болезный!
- Бабушка?
- Весь он перекрученный, перекореженный… не черный, нет, не колдун, не ведьмак, нет в нем силы никакой, но что неладно с ним, я тебе точно не скажу покамест. И детей не будет у него никогда. Хотя есть у меня предположение одно, но о таком и подумать-то противно.
- Что, бабушка?
- У нас такого и ведьмы стараются не делать, а на иноземщине есть такое, слышала я. Когда царю или владетелю какому наследник надобен… у близкого человека жизнь отнимают, его чаду отдают. Есть у них ритуалы такие. Черные, страшные… после такого и в прорубь головой можно, все одно, душу погубил, второй раз ее не лишишься, нет уже.
- Ох, бабушка… неуж такое есть?
- Есть, Устя. Не рассказала бы я тебе, но просили меня никаких знаний от тебя не таить. И этих тоже.
- А Федор может от такого быть рожден?
Агафья задумалась.
- Не знаю, Устя. Не видывала я такого никогда, не делала. Может, жизнь в нем как-то и поддерживали, а может, и это сделали. Ритуал-то известен, баба бреется, мужик, и родственник их. Или от бабы, или от мужика, лишь бы кровное родство было. Человек в жертву приносится, в ту же ночь и новая жизнь зачинается. Вот такая… искаженная.
Бабы! Кругом они виноваты!
***
Устинье сейчас и не до вины своей сомнительной было, и не до Федора, пропадом он пропади!
- Бабушка!
Рада была Устинья и счастлива до слез.
Успела прабабушка! Приехала!
Хоть и усталая донельзя, и из саней, считай, не вышла – выпала, хоть и покривился боярин Алексей… да и пусть его.
- Успела я, внученька. А ты чего стоишь, Алешка, ровно примороженный? Хоть дойти помоги!
Боярин вздохнул, да и пошел помогать.
Откажи такой…
Впрочем, не пожалел он. Агафья, пока боярин почти на руках вносил ее в дом, пару слов шепнуть ему успела.
- Не переживай, Алешка, не расстрою я твоих планов, может, и помогу еще. Все ж палаты царские, честь великая Усте выпала!
Алексей и дух перевел.
Понятно же, и царевич, и честь… так это нормальному мужчине понятно, а у баб вечно какие-то глупости начинаются.
Не тот, не такой, не мил, не люб… оно понятно, розгами посечь, так мигом чушь из бабы вылетит, но ты поди, разъясни о том волхве. Или про розги заикнись! То-то ей радости будет, только косточки твои на зубах захрустят! Смешно и подумать даже!
Вот кто другой, а Агафья могла бы свадьбу царевичеву расстроить, и шугануть его могла бы, ровно таракана, и Устинью забрать, куда пожелает… а преград ей и нет никаких. Что тут сделаешь?
В храм пойдешь? На свою же родню донесешь?
Иди-иди, в подвалах-то пыточных всем весело будет, все порадуются.
Сделать что с вредной бабкой? А что с ней сделаешь, с волхвой? Можно ее одолеть, но уж точно не боярину, то ему не по силам.
Но когда не против она, а помощь обещает, тут и боярин ее видеть рад-радехонек, поди, с такой союзницей он дочку замуж точно выдаст!
- Царевичу Устинья люба.
Могла бы Агафья сказать многое. И про Устинью спросить, и про самого царевича, и про чувства их, да ни к чему это было. Знает боярин свое дело – вот и пусть его, и достаточно с него будет. Услышал боярин, что хотел в ее словах, а остальное ему и не надобно.
- Хорошо, когда так. Я Усте помогу, чтобы на отборе ее не сглазили, не испортили. Сам понимаешь, злых да завистливых и так много, а там – втрое будет. Вдесятеро.
Боярин волхву дотащил, на лавку сгрузил.
- Благодарствую, бабушка Агафья.
Волхва кивнула, да к Усте повернулась.
- Готова ты, детка? Все ж невесту для царевича выбирают, не для конюха какого, туда попасть – честь великая.
- Не все готово, бабушка, ну так ты мне поможешь, - отозвалась Устинья, выметая из головы боярина последние подозрения.
А вдруг и от баб польза бывает?
Ладно, сейчас он еще жену сюда пошлет. Она-то за своей бабкой и приглядит, и ему донесет, ежели чего. Будет у него время пресечь непотребное что. И о других новостях пока сказать надобно, раз уж приехала бабка вредная, пусть и от нее польза будет. Испокон веков на свадьбу старались колдуна какого пригласить, да где ж его сейчас возьмешь? А у него, вот, волхва будет, поди, еще и почище колдуна.*
*- насчет колдуна – чистая правда, был обычай, прим. авт.
- Свадьба у нас. Илья женится.
- И это хорошо, - отозвалась Агафья. – Пусть женится, совет да любовь.
Боярину то и надо услышать было. Повернулся, да и пошел по делам своим. Пусть бабы тут без него болтают, поди, разговоры их слушать – уши подвянут да отвалятся.
***
- Боря! Поговорить нам надобно!
Борис на брата в упор посмотрел. Хотел он Феденьку к себе позвать, прочесать поперек шерсти, но когда сам пришел? Тем лучше!
- Надобно, Феденька, еще как надобно! Скажи мне, давно ты насильником заделался?
Федор как стоял, так и икнул. Глупо и громко. Только кадык дернулся.
А нечего тут!
К царю в кабинет ворвался, важные дела решать помешал, еще и за вчерашнее добавки мало получил? Так сейчас будет тебе с лихвой!
- Я?! Я не насиловал!
- Ты мне, Феденька, сказки тут не рассказывай. Устинью Заболоцкую кто вечор приневолить пытался? Кто ее в закоулок тащил, хотя боярышне то не нравилось!
Федор только насупился.
- Ей бы понравилось!
Борис сощурился на него презрительно, как на таракана раздавленного – Федя этот взгляд ненавидел всегда.
- Так все тати говорят! Ты мне, Феденька, учти, когда люб ты боярышне – хорошо: отбор проведем, как положено, потом поженитесь, да и заживете рядком да ладком. А когда не люб…
- Люб я ей!
- Она тебе сама про то сказала?
Федор даже в затылке зачесал.
А ведь… и не было такого! Ни разу ему Устинья о любви своей не говорила.
- Она говорила, что поближе меня узнать хочет.
- Вот ты и решил боярышне все показать, чем похвастаться можешь? Еще и добавить?
- Ты…
- Кто тебе помогал вечор? Истерман?
Федя невольно головой кивнул, потом уж…
- Не виноват Руди, я его попросил…
- А он и рад твоим гадостям потворствовать?
- Да я… что б ты понимал!
Глупостей Борис и подавно выслушивать не собирался. Значит, мальчишка себя неотразимым возомнил, а свита мало того, что потворствует, еще и его пакости прикрывает? Р-разберемся.
- Помолчи, Феденька, да послушай меня. Узнаю, что девок неволишь – будешь отцом. Святым. Понял?
Федор кивнул угрюмо.
Понятно все. Испугалась Устя его напора, а тут Борис. Ну и… по старой памяти вступился. Благородный он. Ноги б ему переломать за такое благородство, но то Федору не по плечу, и никогда не будет. Царь Борис, или не царь, а только Федьки он на голову выше, как бы не на две.
- Понял.
- Вот и иди тогда. Не засти солнышко.
Федор и пошел. Что ему еще-то делать оставалось?
***
- ТЫ!!!
Когда две бабы друг на друга ровно две кошки смотрят, умный-то мужчина завсегда в сторону отойдет. А то и вообще… куда подальше! Чего ему тут заминать?
В кошачью драку ты не полезешь, ну так и сюда не лезь. Целее будешь!
Платон в сторону и отошел, а царица и ведьма друг на друга глазами так сверкали – как еще платье на них не занялось.
Первой ведьма начала.
- Смотри сюда, Любавушка! Хорошо смотри!
Руки вперед вытянула, муфту теплую с них стряхнула, и оказалось, что руки у нее язвами по локоть покрыты. Царица только охнула.
- Что ж… это как такое?!
- Вечор лучилось. Аркан мой порвали.
- Аркан? К…ак?!
Знала Любава, о ком говорила, побледнела, за горло схватилась.
Ведьма ей помогать не кинулась, фыркнула гневно.
- Как – не знаю, кто – не ведаю. Абы кому такое не под силу, так что забудь обо мне на время, покамест не вылечу руки, не смогу быть тебе полезной! Поняла ли, р-родственничка?
Любава головой кивнула, ровно кукла-марионетка. И все же…
- А Заболоцкая?
Ведьма аж ногой топнула, взвизгнула от ярости.
- Ты сдурела, что ли?! – не обращались так к царице давно уж, вот она и опешила. А ведьма не растерялась, словами ее гвоздила. – Невесть кто сильный на Ладоге объявился, колдовство мое снял, связь порвал, да не простую, сама знаешь, чем ее крепили!
Любава на лавку опустилась, задышала, ровно рыба, из воды вытащенная. Не подумала она о таком.
- Сиди смирно! Для такой силы и я, и ты – букашки! Смахнет – не заметит!
Невдомек было ведьме, что не колдовством Устя сильна в тот момент была – любовью. Чувством, которое через всю жизнь пронесла, в смерть забрала, она в тот момент всю себя отдавала, что ей цепи? Горы бы свернула Устинья для любимого, не заметила, только с подола пыль отряхнула.
Но ведьме-то и невдомек, это племя собой жертвовать не станет, скорее, кем другим. И себя отдавать тоже…
- Я…
- Молчи! Не получилось с порчей, и не надобно покамест! У тебя и подручных достанет, а меня не трогай! Не то все на тебя завяжу, перекину!
Угроза получилась серьезная, Любаву аж передернуло.
- Мать тебя…
- Плевать! Мне еще подставиться не хватало! Делай что хочешь, а меня в ближайшее время не трожь!
Хлопнула ведьма дверью и прочь унеслась, руки изуродованные в мех кутая. Любава зашипела злобно, блюдо с яблочками мелкими со стола спихнула зазвенело оно, покатилось…
- Гадина!!!
Придется с Заболоцкой покамест своими силами управляться. А то и правда подождать? Кто ж это такой на Ладоге объявился, что ведьмы чернокнижной сильнее?
КТО?!
***
- Мишка! Ишь ты, как зазнался, старых друзей признавать не хочет!
Михайла аж дернулся от неожиданности.
Знал он этот голос, и человека знал, еще со старых времен, будь он неладен, тварь такая! Не ожидал только, что наглости у него хватит, и что не повесили его…
- Ты…
- Я, Мишенька, я. А ты, смотрю, раздобрел, заматерел, боярином смотришь…
- Чего тебе надо, Сивый?
Михайлу понять можно было.
Много где он побывал, как из дома ушел, вот и в разбойничьей ватаге пришлось. Только сбежал он оттуда быстро, а Сивый… мужичонка, прозванный так за цвет волос – грязно-сивых, длинных, да еще и вшивых, остался.
Михайла думал уж, не увидятся они никогда!
Поди ты – выползло из-под коряги! Еще и рот разевает!
- Чего мне надобно? А пригласи-ка ты меня в кабак, поговорим о чем хорошем? Чай я, серебро-то есть у тебя, не оставишь старого приятеля своей заботой?
Михайла бы приятеля заботам палачей оставил. Остановила мысль другая, разумная. Это никогда не поздно. А вдруг его куда приспособить получится?
Надо попробовать.
- Ну, пошли. Покормлю тебя, да расскажешь, чего хочешь.
Сивый ухмыльнулся.
И не сомневался он, что так будет, правда, думал, что трусит Михайла. Вдруг делишки его вскроются? Тогда уж не отвертишься!
Ничего, Сивый рад будет помолчать о делишках приятеля. А тот ему серебра в карман насыплет, к примеру. Сивому уж по дорогам бродить надоело, остепеняться пора, дом свой купить, дело какое завести… повезло Михайле – так пусть своей удачей с другом поделится. Не убудет с него. Так-то.
***
К свадьбе готовиться – дело сложное, хлопотное… и царевичи тут всякие не к месту, да и не ко времени. Жаль только, не скажешь им о таком, как обидятся, еще больше вреда от них будет.
Пришлось боярину и Федора чуть не у ворот встречать, и коня его под уздцы к крыльцу вести, и кланяться…
- Поздорову ли, царевич?
- Устю видеть хочу. Позови ее.
- Соизволь, царевич, пройти, откушать, что Бог послал, а и Устя сейчас придет, только косу переплетет.
Федор откушивать не стал, конечно, не до того ему, по горнице ровно зверь дикий метался. Потом дверца отворилась, Устя вошла.
- Устенька!
Подошел, за руки взял крепко, в глаза посмотрел. Спокойные глаза, серые, ровно небо осеннее, а что там, за тучами, и не понять.
А Устя думала сейчас, что рука у нее болит, как отмороженная, иголками ее колет, и след до сих пор заметен… больно, да только Федор того и не заметил даже.
- Почему ты со мной вчера не осталась?
Устя на Федора посмотрела внимательно. И ведь серьезно спрашивает! И в голову ему не приходит, что не в радость он. Ей вчера с родителями, с братом, сестрой хорошо было. Явился этот недоумок со сворой своей, всех в разные стороны растащил, ее ненужным весельем измучил, потом вообще поволок за сарай какой-то тискать, как девку дворовую, и когда б не Борис, еще что дальше было бы? Все же сильный он, Устя слабее…
И даже в голову не приходит ему, что не в радость он. Просто не в радость.
Царевич он! А она уж от того должна от счастья светиться, что он свое внимание к ней обратил!
Тьфу, недоумок! Вот как есть – так и есть!
- Ты меня, царевич, напугал вчера. И больно сделал… синяки показать?
Не все синяки были от Федора получены, там и от Бориса достало, но у царя-то хоть оправдание есть. Ему-то и правда плохо было, а Федька просто свинья бессовестная.
Устя рукав вверх подернула, Федор синие пятна увидел.
- Больно?
- Больно, - извинений Устя не ждала. Но и того, что Федор руку ее схватит и в синяк губищами своими вопьется, ровно пиявка… это что такое? Поцелуй?
И смотрит так… жадно, голодно…
Такой брезгливостью Устинью затопило, что не сдержалась, руку вырвала.
- Да как смеешь ты!
Никогда Федору такого не говорили. Царевич он! Все смеет! И сейчас застыл, рот открыл от неожиданности.
- А…
- Я тебе девка сенная, что ты со мной так обращаешься?! Отец во мне властен, а ты покамест не жених даже!
До чего ж хороша была в эту секунду Устинья. Стоит, глазами сверкает, ручки маленькие в кулачки сжаты… и видно, что ярость то непритворная… так бы и схватил, зацеловал… Федор уж и шаг вперед сделал, руку протянул…
БАБАМММММ!
Не могла Агафья ничем другим внучке помочь. А вот таз медный уронила хорошо, с душой роняла… не то, что Федор – тигр в прыжке опамятовал бы, да остановился.
Так царевич и застыл.
Устя выдохнула, зашипела уж вовсе зло.
- Не слышишь ты меня, царевич? Ну так когда еще раз такое повторится… да лучше в монастырь я пойду, чем на отбор этот проклятый! Не рабыня я, не холопка какая, чтобы такое терпеть! Не смей, слышишь?! Не смей!
Развернулась – и только коса в дверях мелькнула с алой лентой вплетенной. А Федор так и остался стоять, дурак дураком.
В монастырь?
Не сметь…
Ах ты ж… погоди ужо! Верно все, покамест в тебе только отец волен, а не я. Ну так после свадьбы другой разговор пойдет… все мы поправим. Как же приятно будет тебя под себя гнуть, подчинять, ломать… мелькнула на миг картина – он, с плетью, Устинья в углу, на коленях… Федора аж жаром пробило.
Да!
Так и будет, только время дай, рыбка ты моя золотая…
***
«Рыбка золотая» в эту минуту так зло шипела, что ее б любая змея за свою приняла, еще и косилась бы уважительно.
- Бабушшшшшка! Шшшшшшшшто мне ссссс малоумком этим сссссделать?
Агафья только головой покачала.
- Что хочешь делай, а только замуж за него нельзя. Совсем нельзя, никому.
- Почему? Бабушка?
- Порченый он. И детей от такого не будет никогда, и с разумом у него не то что-то, и с телом… когда б его посмотреть хорошенько, ответила бы. Да тебе то и не надобно.
- Надобно. Знать бы мне, родился он таким, али его потом испортили.
- От рождения, - Агафья и не засомневалась. – Такое-то мне видно, отдельно от своей беды он, поди, и прожить не сможет, с рождения она в нем.
- Болезнь? Порча? Еще что-то?
Агафья только головой качнула.
- Не могу я точнее сказать. Когда б его в рощу отвезти, да посмотреть хорошенько, разобраться можно, только он туда и не войдет даже! Плохо… не плохо ему там будет! Помрет, болезный!
- Бабушка?
- Весь он перекрученный, перекореженный… не черный, нет, не колдун, не ведьмак, нет в нем силы никакой, но что неладно с ним, я тебе точно не скажу покамест. И детей не будет у него никогда. Хотя есть у меня предположение одно, но о таком и подумать-то противно.
- Что, бабушка?
- У нас такого и ведьмы стараются не делать, а на иноземщине есть такое, слышала я. Когда царю или владетелю какому наследник надобен… у близкого человека жизнь отнимают, его чаду отдают. Есть у них ритуалы такие. Черные, страшные… после такого и в прорубь головой можно, все одно, душу погубил, второй раз ее не лишишься, нет уже.
- Ох, бабушка… неуж такое есть?
- Есть, Устя. Не рассказала бы я тебе, но просили меня никаких знаний от тебя не таить. И этих тоже.
- А Федор может от такого быть рожден?
Агафья задумалась.
- Не знаю, Устя. Не видывала я такого никогда, не делала. Может, жизнь в нем как-то и поддерживали, а может, и это сделали. Ритуал-то известен, баба бреется, мужик, и родственник их. Или от бабы, или от мужика, лишь бы кровное родство было. Человек в жертву приносится, в ту же ночь и новая жизнь зачинается. Вот такая… искаженная.
