Но почему сейчас – так? Почему порчу наслали именно сегодня? Почти сразу после визита в палаты?
Почему?
Устя понимала, что эти две вещи связаны, но не видела скреп. А это важно.
- ВОДЫ!!!
Стоят, как остолбенелые… Устя сама вскочила, кувшин схватила.
Выплеснула на Верку… поздно!
Что делать?
Как помочь?
- Отходит…
Устя аж взвыла от ярости. Будь она волхвой, умей она своей силой управлять…
И тогда ничего сделать не смогла бы. Закон такой.
Кровь, заклятие на крови может преодолеть только сам человек. Только он.
Никому другому его разорвать не под силу. Даже волхвам. Разе что самым древним, самым могущественным. И то – где ж ты найдешь его? Остальные лишь замедлят, время дадут…
Такая она – ворожба на крови. Или сам ты цепь рванешь, или никто. А для того, чтобы ее рвануть, надо над собой подняться, другим человеком стать. Хоть на миг единый.
Не справишься?
А все одно Устя попробовала. Когда дарована ей сила с порога уводить, когда может она…
Горячо-горячо под сердцем стало, огнем полыхнуло. Устя ладони на Веркину грудь положила, черная ниточка от сердца к сердцу потянулась – и опала.
Ровно стена перед ней. Черная, глухая… всякую стену сломать можно, да время надобно. А какое уж тут время, когда отходит она? Когда и сердце уж не бьется… ей бы хоть чуть… Устя пыталась силу влить, Живу позвать…
Бесполезно!
С Фёдором иначе было. И с Дарёной. Совсем не так… там сила лилась невозбранно, а здесь… ну хоть минуту еще! Сломает Устя эту стену, она уж поняла – КАК!
Только минуты и не было.
В таких делах не на секунды счет идет – на доли их малые. А пока добежали, пока услышали…
Верка уже не хрипела и не шевелилась. Только кровавые пузыри на губах вздуваются, лопаются… и из уголков глаз тоже кровь по лицу…
В последний миг только глаза открыла. Хотела что-то сказать… не получилось. Еще один пузырь лопнул – и все стихло. Только голубые глаза, остановившиеся, в потолок смотрят.
Как быстро.
Как страшно…
- УСТЯ!!!
Матушка подбежала, за плечи схватила.
- Устяша, да в уме ли ты?! А как зараза это?!
- Не зараза, - Устя сама едва хрипела. – Не зараза. Порчу на нее навели, маменька.
Вроде и негромко говорила, а как-то все услышали. В стороны так шарахнулись, словно на них переползти могло.
А может, и могло. Это дрянь редкостная, сколько зла в нее ведьма вложила, столько и будет рассеяно. На одну Верку не хватит – еще кого зацепить может. Очень даже запросто. Родню ее, особенно по крови… вот кому бы к ней не подходить! А то и вовсе в церковь…
- Порчу? Да кто ж мог-то?!
Устя головой тряхнула. Она в разум возвращалась, успокаивалась. Дышала ровнее. Теперь и ответить могла спокойнее.
- Матушка, чего тут удивляться. Как батюшка эту дуру пригрел, так она заносливой стала, да кичливой. Небось, кого и оскорбила. Вот и отплатили.
- И так… так страшно?
- А порча вообще выглядит страшно. И действует мгновенно.
- Не видывала я такого, не слыхивала. Чтобы медленным изводом людей губили – это бывает. Но чтобы в миг единый?
Устя ответила, даже не задумываясь.
- И такое бывает, матушка. Когда через кровь действуют. Когда убить хотят сразу. В миг единый. Она ведь недолго мучилась?
- Да уж… страшно-то как, Устиньюшка!
- Не бойся, маменька. Такое легко не сделаешь, сильная ведьма быть должна, жестокая. Условия должны соблюдаться самые разные, кровь должна быть человека, на коего порчу навели. Легко да просто этого не сделаешь. И время должно быть такое… новолуние.
Боярыню то не успокоило. Устя только руками развела.
- За кровью следи, матушка. Не оставляй, не доверяй.
- А тебе, дочка, откуда про то ведомо?
Вот отца тут и не хватало. И судя по взгляду, он на матушку что-то недоброе подумал? Ой, некстати! Не вздумал бы предположить, что та его полюбовницу в могилу свела. Тьфу!
Устя выпрямилась. Плечи расправила…. Пусть ей страх и злоба достанется! На нее отец сейчас руку поднять не решится, побоится царевича. А вот матушке тяжко прийтись может.
- Батюшка, мне бабушка все объяснила. Знает она о таких вещах. Сама не делала, нельзя ей, а вот видывать – видывала.
- Бабка… - едва удержался от грязного ругательства боярин.
Илья молча принес откуда-то кусок полотна, накрыл некогда молодое и красивое тело. Боярин с усилием отвел взгляд от белой ткани, которая на глазах кровью пропитывалась.
- Говорила, давненько такое делали. Может, при ее отце, а то и раньше. Знания из мира уходят не только хорошие, но и плохие. Вот и это… ну так когда ищешь, что хочешь найти можно. Даже дрянь такую! Но это и не каждый сделает, и не каждый узнать сможет, а и узнает… слабый колдун от такого, скорее, сам помрет, а человека разве что прыщами обсыплет.
Боярин чуточку плечи расправил.
- Сам помрет?
- Батюшка, это дело злое, черное, на крови. Для такого надобно душу Рогатому отдать, колдовскую метку от него получить. А то и ритуалы проводить постоянно, силу чужую пить… оххх!
Устя только что не за голову схватилась.
А ведь Илья-то…
Рядом так же Илюшка охнул. Сообразил.
Ежели с него аркан сняли, а колдун за то на Устинью обиделся – могло случиться?
Ой, могло.
Повезло – боярин внимания не обратил, не задумался.
- Откуда ж у нас, в Россе, такая напасть завелась?
- А с чужих земель, батюшка. Там сейчас ведьмам и колдунам несладко приходится, карают их, уничтожают огнем и мечом. Правда, невинных под это больше страдает, но Орден Чистоты Веры так считает, лучше сто невинных сжечь, чем одного колдуна упустить. Невинные-то души к Богу пойдут. А что на земле помучились, так и сразу в рай угодят. На дыбе да на плахе это так утешает!
- А тебе про то откуда ведомо? Бабка опять твоя воду мУтит?
- Батюшка…
- Поговорю я с ней. Чтобы девке голову не морочила, старая… тебе сейчас про что думать надобно?
- Про замужество, батюшка.
- Вот и думай. Иди к себе, и вышивай. Или спряди чего. А вы… Федька, Сенька – взяли тело, понесли. Надобно батюшку позвать, отчитать да похоронить, как положено.
Дворе дюжих холопов без всякой радости тело подняли. Понесли обмывать…
Устя развернулась, да к себе пошла. Села, дальше вышивать попробовала. Платок, ягодами рябины расшитый… игла сорвалась, в палец ткнула. Капля крови набухла. Большая, алая, как самая спелая ягода.
И Устя ее к вышивке прижала.
Канула капля в ягоду, как и не бывало ее. А с губ само собой сорвалось.
- Двери затворяю, засовы запираю. Нет дороги злу, не найдет оно тебя, не достанет. В море синем остров стоит, на острове том камень лежит, на зеленой траве бел-камень Алатырь, из-под него ручей течет, исцеление несет. Той водой умойся, росой оботрись, пробудись, исцелись… а будь слово мое крепко!
А потом чернота накатила.
Устя уже оседала на пол, когда последним усилием скомкала платок, сунула его за пазуху.
И – чернота.
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я плыву в черном уютном океане. Спокойном и уютном.
Мне хорошо.
Откуда-то снаружи доносятся голоса, я не хочу им откликаться. Не буду.
Я знаю, что со мной случилось.
Сегодня я создала свой первый оберег.
Не все волхвы на такое способны. Силы у всех разные, дано всем разное. Вот и мне так же.
Оказалось, я могу.
Я знаю, что за оберег я сделала. Против порчи. Только не всякой.
Вот, к пример, ежели бабе чрево затворили, или лицо вдруг прыщами покрылось, тогда мой оберег поможет. А если на невезение на семь лет прокляли, или дорогу запутали, тогда можно платок при себе хоть сколько носить – не поможет. Не от того он сделан.
Только порча. Только на здоровье.
И я даже знаю, почему так.
Верка.
Несчастная наглая дурочка, которая так гордилась, что спит с боярином. Смешная…
Была смешная.
Не заслужила она…
За меня смерть приняла. Меня хотели извести, в нее заклятье угодило. Именно меня.
Не хочу возвращаться.
Там плохо, там отец, там Фёдор, там…
Там – Боря. Боренька. В той жизни я его и не назвала по имени ни разу. Не насмелилась. Все государь да государь. А может, ему и хотелось иного?
Смотрел он на меня – тепло и весело. Не как на козу говорящую. И было ему хорошо, хоть ненадолго о веригах своих забыть, заботы с плеч скинуть.
Не за то ли на меня порчу наслали?
А если на Бореньку ее нашлют?
Не позволю!
Не дам!
Кровью изойду, костьми лягу… не позволю!!!
Здесь, в море сумрака, хорошо и покойно. Но ТАМ, снаружи, без меня не смогут обойтись. Один останется самый лучший, самый хороший человек в мире. Мой единственный.
Мой любимый.
Этого нельзя допустить.
Я изворачиваюсь всем телом – и вижу высоко над собой, в сплошной черноте, единственную звезду. Это выход. Мне очень надо туда.
И я рвусь вверх, что есть силы.
- Ох ты… растудыть-тудыть!
В бреду такое не услышишь, в монастыре – и то Устинья такой брани не слышала. А были среди монашек всякие…
Бранился как раз поп. Серьезный, осанистый… видимо, стоял он рядом с лавкой, а Устя, как рванулась вперед, так и душа с телом слилась. И тело тоже вперед потянулось.
Вот она его и ударила ненароком.
А… зачем он тут?
И кадило на полу валяется…
- Не умерла я, не надобно меня отпевать!
С другой стороны хихиканье послышалось. Устинья голову повернула – так и есть. Илюшка веселится. Как-то странно, словно бы и не хочет смеяться, а и остановиться не получается.
- Батюшка и не собирался. Испугала ты нас, вошел я в горницу, а ты лежишь. Я и к батюшке бегом… вдруг с тобой то же, что и с Веркой. Пусть хоть святой водой покропит.
Ой, как это бы от язв-то помогло! Но ведь испугался, что смог – сделал.
- Благодарствую, братец милый. Батюшка, благословите?
- Символ веры прочитай, чадо.
Отец Паисий Устинью давненько знал, да мало ли что…
- Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…
И прочитала, и перекрестилась, как положено, и крест поцеловала, и от святой воды не шарахнулась – батюшка дух перевел. Все-так страшно это… когда порча, когда прямо перед тобой человек умирает, от колдовства черного, а ты и сделать-то… что ты сможешь? Перекрестить? Соборовать?
Оно помогает, конечно. Только не всем и не всегда. Верке точно не помогло бы.
- Слава богу, чадо. Что случилось с тобой?
- Верку вспомнила. Как она… и сомлела.
Это священнику тоже понятно было. Девка, все-таки, как тут не сомлеть?
- Молись, чадо. Читай символ веры, а если что «Да воскреснет Бог и расточатся врази его…».
- Благодарствую, батюшка.
Получила Устя еще одно благословение – и священник отправился покойную отпевать, как положено. Страшно, конечно, а все ж чадо Господне, мученической смертью умершее – нельзя в последнем ей отказать. Ох, как бы на кладбище не перекинулось, а пуще того, на него самого.
Три дня ждать?
Псалтырь читать?
Поп только рукой махнул. Сегодня же похороним! По чину там, не по чину… страшно! Понимаете? Страш-но!
Да и приплатил за это боярин, как бы не втрое. А боярышня – а что с ней? Жива, здорова, в вере крепка. Ему того и достаточно.
Брат и сестра вдвоем остались.
Помолчали.
Первым Илья молчание нарушил.
- Устяша, что это было-то?
- То и было, Илюша. Навроде твоего аркана, только тот убивал медленно, а это – быстро.
Илья как представил – аж побледнел.
- И со мной бы… вот ТАК?!
- И с тобой так же. Порче все равно, ей убить надобно.
- Устя… страшно-то как.
Устя поняла – брат полностью подавлен. Не то никогда б она тех слов не услышала. Ни разу Илья в своем страхе не сознавался, только вперед шел и дрался. Или ругался черными словами.
- Страшно, братец. А больше всего то страшно, что не знаем мы врага в лицо.
- Не знаем…
- Кто угодно за этим стоять может. Кто угодно… может, и у нас в гостях эти люди бывали. А может, и родня какая. Страшно это – от каждого удара в спину ждать.
А ведь так она и жила. Больше двадцати лет, только удары в спину, и рядом никого, некому даже поплакаться, некому даже пожалеть ее…
Устя плечи расправила.
Было?
Так больше не сбудется!
- Кто угодно… ты так и не рассказала, что в палатах было.
- Да ничего там такого почти и не было. Фёдор только… пугает он меня, Илюша.
- Пугает?
- Отцу я такого не скажу, не поймет он. Для него коли Фёдор – царевич, то этим все и сказано. А он иногда становится, как одержимый. Безумный какой-то. Что-то такое в нем проступает… не знаю, как и сказать!
- Одержимый?
- Не знаю, Илюша. Никто другой его не боится, ни мать его, вдовая царица, ни брат, ни царица Марина. Не видят они, что ли? Истерман, ближники Фёдоровы… всем, как глаза застит! А мне страшно рядом с ним! Словно змея вокруг запястья обвилась, не так пальцем шевельнешь – вопьется.
- Как же ты замуж за него идти хочешь?
- Я и не хочу. Но сказать такое батюшке? Не насмелюсь.
- Значит, никто другой не боится…
- Кажется мне, Илюша, что Фёдор тебя к себе приблизить пожелает. Отца в палаты царские позвали, матушка при вдовой царице, ну и ты. При Фёдоре. Выгодно, правда же?
И столько тоски было в ее голосе, столько боли…
- Не хочу я, - буркнул Илья. – Не хочу.
- Свою зазнобу чаще видеть будешь.
- Не буду.
- Так и не скажешь, кто она?
- Прости, Устя. Не скажу.
- А вдруг ее супруг порчу навел? Отдал ведьме твой волос, или еще что – она и спроворила?
- Когда б он заподозрил, не жить мне, – ляпнул Илья. – Казнят. - И осекся.
Устя смотрела на него с таким ужасом.
- Илюша…
Не была она дурой.
Измена казнью не карается. Вира – безусловно. Телесное наказание, когда супруг попросит о том. Но не слишком тяжелое. Да, выпороть могут, но не до смерти. Илью бы точно до смерти не пороли.
Неверную супругу могли сослать в монастырь или прядильный дом. *
*- см. Калининский дом в Петербурге, 1720 гг. Но подобные учреждения существовали и ДО того. Прим. авт.
Илье могли устроить церковное покаяние. Могли оженить или запретить разводиться с супругой. Но смертью карали только в одном случае.
И прелюбодея, и изменницу.
Если только…
- Это не Марина? Скажи мне, скажи, что я ошиблась!
Голос Устиньи был почти умоляющим. Почти безжизненным.
Илья вздохнул.
- Устя….
- Нет, пожалуйста, нет…
И столько отчаяния было в серых глазах, столько ужаса, что Илья не выдержал – вспылил. Да что ж такое?! Можно подумать, он сам на виселицу поднялся, сам себе петлю на шею надел?! Чего она смотрит-то так?!
- Устя, ты чего?! Обезумела, что ли?
- Илюша… правда это?
Илья глаза опустил.
Правда.
Даже и не подумалось ничего. Раньше бы ему и в голову не пришло с сестрой о таком разговаривать. Устя же… Тихая, спокойная, скромная…
А сейчас говорит, как с ровней. Что-то в нем сдвинулось, поменялось после аркана.
- Правда, сестрица.
- Ты ее… любишь?
И снова – непонятное что-то. Еще месяцем раньше Илья бы кого хочешь в своей любви заверял. Горло бы за нее перегрыз. А сегодня что?
- Не знаю, Устя. Это как огонь. Черный, прекрасный… и меня к нему тянет. Неудержимо.
Устя невольно руку опустила, груди коснулась.
Неужто?
Черный огонек там горел, ровно и уверенно. Никуда не делся.
- Илюша… казнят. И ее, и тебя, смертью мучительной.
А в памяти – как Семушка умирал.
Глаза его отчаянные, кровь на губе запеклась…
Прости, царица. Не виноватый я, и ты не виноватая… прости.
И ее голос ответный, сорванный от слез… они весь день текли, не унимались.
Почему?
Устя понимала, что эти две вещи связаны, но не видела скреп. А это важно.
- ВОДЫ!!!
Стоят, как остолбенелые… Устя сама вскочила, кувшин схватила.
Выплеснула на Верку… поздно!
Что делать?
Как помочь?
- Отходит…
Устя аж взвыла от ярости. Будь она волхвой, умей она своей силой управлять…
И тогда ничего сделать не смогла бы. Закон такой.
Кровь, заклятие на крови может преодолеть только сам человек. Только он.
Никому другому его разорвать не под силу. Даже волхвам. Разе что самым древним, самым могущественным. И то – где ж ты найдешь его? Остальные лишь замедлят, время дадут…
Такая она – ворожба на крови. Или сам ты цепь рванешь, или никто. А для того, чтобы ее рвануть, надо над собой подняться, другим человеком стать. Хоть на миг единый.
Не справишься?
А все одно Устя попробовала. Когда дарована ей сила с порога уводить, когда может она…
Горячо-горячо под сердцем стало, огнем полыхнуло. Устя ладони на Веркину грудь положила, черная ниточка от сердца к сердцу потянулась – и опала.
Ровно стена перед ней. Черная, глухая… всякую стену сломать можно, да время надобно. А какое уж тут время, когда отходит она? Когда и сердце уж не бьется… ей бы хоть чуть… Устя пыталась силу влить, Живу позвать…
Бесполезно!
С Фёдором иначе было. И с Дарёной. Совсем не так… там сила лилась невозбранно, а здесь… ну хоть минуту еще! Сломает Устя эту стену, она уж поняла – КАК!
Только минуты и не было.
В таких делах не на секунды счет идет – на доли их малые. А пока добежали, пока услышали…
Верка уже не хрипела и не шевелилась. Только кровавые пузыри на губах вздуваются, лопаются… и из уголков глаз тоже кровь по лицу…
В последний миг только глаза открыла. Хотела что-то сказать… не получилось. Еще один пузырь лопнул – и все стихло. Только голубые глаза, остановившиеся, в потолок смотрят.
Как быстро.
Как страшно…
- УСТЯ!!!
Матушка подбежала, за плечи схватила.
- Устяша, да в уме ли ты?! А как зараза это?!
- Не зараза, - Устя сама едва хрипела. – Не зараза. Порчу на нее навели, маменька.
Вроде и негромко говорила, а как-то все услышали. В стороны так шарахнулись, словно на них переползти могло.
А может, и могло. Это дрянь редкостная, сколько зла в нее ведьма вложила, столько и будет рассеяно. На одну Верку не хватит – еще кого зацепить может. Очень даже запросто. Родню ее, особенно по крови… вот кому бы к ней не подходить! А то и вовсе в церковь…
- Порчу? Да кто ж мог-то?!
Устя головой тряхнула. Она в разум возвращалась, успокаивалась. Дышала ровнее. Теперь и ответить могла спокойнее.
- Матушка, чего тут удивляться. Как батюшка эту дуру пригрел, так она заносливой стала, да кичливой. Небось, кого и оскорбила. Вот и отплатили.
- И так… так страшно?
- А порча вообще выглядит страшно. И действует мгновенно.
- Не видывала я такого, не слыхивала. Чтобы медленным изводом людей губили – это бывает. Но чтобы в миг единый?
Устя ответила, даже не задумываясь.
- И такое бывает, матушка. Когда через кровь действуют. Когда убить хотят сразу. В миг единый. Она ведь недолго мучилась?
- Да уж… страшно-то как, Устиньюшка!
- Не бойся, маменька. Такое легко не сделаешь, сильная ведьма быть должна, жестокая. Условия должны соблюдаться самые разные, кровь должна быть человека, на коего порчу навели. Легко да просто этого не сделаешь. И время должно быть такое… новолуние.
Боярыню то не успокоило. Устя только руками развела.
- За кровью следи, матушка. Не оставляй, не доверяй.
- А тебе, дочка, откуда про то ведомо?
Вот отца тут и не хватало. И судя по взгляду, он на матушку что-то недоброе подумал? Ой, некстати! Не вздумал бы предположить, что та его полюбовницу в могилу свела. Тьфу!
Устя выпрямилась. Плечи расправила…. Пусть ей страх и злоба достанется! На нее отец сейчас руку поднять не решится, побоится царевича. А вот матушке тяжко прийтись может.
- Батюшка, мне бабушка все объяснила. Знает она о таких вещах. Сама не делала, нельзя ей, а вот видывать – видывала.
- Бабка… - едва удержался от грязного ругательства боярин.
Илья молча принес откуда-то кусок полотна, накрыл некогда молодое и красивое тело. Боярин с усилием отвел взгляд от белой ткани, которая на глазах кровью пропитывалась.
- Говорила, давненько такое делали. Может, при ее отце, а то и раньше. Знания из мира уходят не только хорошие, но и плохие. Вот и это… ну так когда ищешь, что хочешь найти можно. Даже дрянь такую! Но это и не каждый сделает, и не каждый узнать сможет, а и узнает… слабый колдун от такого, скорее, сам помрет, а человека разве что прыщами обсыплет.
Боярин чуточку плечи расправил.
- Сам помрет?
- Батюшка, это дело злое, черное, на крови. Для такого надобно душу Рогатому отдать, колдовскую метку от него получить. А то и ритуалы проводить постоянно, силу чужую пить… оххх!
Устя только что не за голову схватилась.
А ведь Илья-то…
Рядом так же Илюшка охнул. Сообразил.
Ежели с него аркан сняли, а колдун за то на Устинью обиделся – могло случиться?
Ой, могло.
Повезло – боярин внимания не обратил, не задумался.
- Откуда ж у нас, в Россе, такая напасть завелась?
- А с чужих земель, батюшка. Там сейчас ведьмам и колдунам несладко приходится, карают их, уничтожают огнем и мечом. Правда, невинных под это больше страдает, но Орден Чистоты Веры так считает, лучше сто невинных сжечь, чем одного колдуна упустить. Невинные-то души к Богу пойдут. А что на земле помучились, так и сразу в рай угодят. На дыбе да на плахе это так утешает!
- А тебе про то откуда ведомо? Бабка опять твоя воду мУтит?
- Батюшка…
- Поговорю я с ней. Чтобы девке голову не морочила, старая… тебе сейчас про что думать надобно?
- Про замужество, батюшка.
- Вот и думай. Иди к себе, и вышивай. Или спряди чего. А вы… Федька, Сенька – взяли тело, понесли. Надобно батюшку позвать, отчитать да похоронить, как положено.
Дворе дюжих холопов без всякой радости тело подняли. Понесли обмывать…
Устя развернулась, да к себе пошла. Села, дальше вышивать попробовала. Платок, ягодами рябины расшитый… игла сорвалась, в палец ткнула. Капля крови набухла. Большая, алая, как самая спелая ягода.
И Устя ее к вышивке прижала.
Канула капля в ягоду, как и не бывало ее. А с губ само собой сорвалось.
- Двери затворяю, засовы запираю. Нет дороги злу, не найдет оно тебя, не достанет. В море синем остров стоит, на острове том камень лежит, на зеленой траве бел-камень Алатырь, из-под него ручей течет, исцеление несет. Той водой умойся, росой оботрись, пробудись, исцелись… а будь слово мое крепко!
А потом чернота накатила.
Устя уже оседала на пол, когда последним усилием скомкала платок, сунула его за пазуху.
И – чернота.
Глава 13
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я плыву в черном уютном океане. Спокойном и уютном.
Мне хорошо.
Откуда-то снаружи доносятся голоса, я не хочу им откликаться. Не буду.
Я знаю, что со мной случилось.
Сегодня я создала свой первый оберег.
Не все волхвы на такое способны. Силы у всех разные, дано всем разное. Вот и мне так же.
Оказалось, я могу.
Я знаю, что за оберег я сделала. Против порчи. Только не всякой.
Вот, к пример, ежели бабе чрево затворили, или лицо вдруг прыщами покрылось, тогда мой оберег поможет. А если на невезение на семь лет прокляли, или дорогу запутали, тогда можно платок при себе хоть сколько носить – не поможет. Не от того он сделан.
Только порча. Только на здоровье.
И я даже знаю, почему так.
Верка.
Несчастная наглая дурочка, которая так гордилась, что спит с боярином. Смешная…
Была смешная.
Не заслужила она…
За меня смерть приняла. Меня хотели извести, в нее заклятье угодило. Именно меня.
Не хочу возвращаться.
Там плохо, там отец, там Фёдор, там…
Там – Боря. Боренька. В той жизни я его и не назвала по имени ни разу. Не насмелилась. Все государь да государь. А может, ему и хотелось иного?
Смотрел он на меня – тепло и весело. Не как на козу говорящую. И было ему хорошо, хоть ненадолго о веригах своих забыть, заботы с плеч скинуть.
Не за то ли на меня порчу наслали?
А если на Бореньку ее нашлют?
Не позволю!
Не дам!
Кровью изойду, костьми лягу… не позволю!!!
Здесь, в море сумрака, хорошо и покойно. Но ТАМ, снаружи, без меня не смогут обойтись. Один останется самый лучший, самый хороший человек в мире. Мой единственный.
Мой любимый.
Этого нельзя допустить.
Я изворачиваюсь всем телом – и вижу высоко над собой, в сплошной черноте, единственную звезду. Это выход. Мне очень надо туда.
И я рвусь вверх, что есть силы.
- Ох ты… растудыть-тудыть!
***
В бреду такое не услышишь, в монастыре – и то Устинья такой брани не слышала. А были среди монашек всякие…
Бранился как раз поп. Серьезный, осанистый… видимо, стоял он рядом с лавкой, а Устя, как рванулась вперед, так и душа с телом слилась. И тело тоже вперед потянулось.
Вот она его и ударила ненароком.
А… зачем он тут?
И кадило на полу валяется…
- Не умерла я, не надобно меня отпевать!
С другой стороны хихиканье послышалось. Устинья голову повернула – так и есть. Илюшка веселится. Как-то странно, словно бы и не хочет смеяться, а и остановиться не получается.
- Батюшка и не собирался. Испугала ты нас, вошел я в горницу, а ты лежишь. Я и к батюшке бегом… вдруг с тобой то же, что и с Веркой. Пусть хоть святой водой покропит.
Ой, как это бы от язв-то помогло! Но ведь испугался, что смог – сделал.
- Благодарствую, братец милый. Батюшка, благословите?
- Символ веры прочитай, чадо.
Отец Паисий Устинью давненько знал, да мало ли что…
- Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…
И прочитала, и перекрестилась, как положено, и крест поцеловала, и от святой воды не шарахнулась – батюшка дух перевел. Все-так страшно это… когда порча, когда прямо перед тобой человек умирает, от колдовства черного, а ты и сделать-то… что ты сможешь? Перекрестить? Соборовать?
Оно помогает, конечно. Только не всем и не всегда. Верке точно не помогло бы.
- Слава богу, чадо. Что случилось с тобой?
- Верку вспомнила. Как она… и сомлела.
Это священнику тоже понятно было. Девка, все-таки, как тут не сомлеть?
- Молись, чадо. Читай символ веры, а если что «Да воскреснет Бог и расточатся врази его…».
- Благодарствую, батюшка.
Получила Устя еще одно благословение – и священник отправился покойную отпевать, как положено. Страшно, конечно, а все ж чадо Господне, мученической смертью умершее – нельзя в последнем ей отказать. Ох, как бы на кладбище не перекинулось, а пуще того, на него самого.
Три дня ждать?
Псалтырь читать?
Поп только рукой махнул. Сегодня же похороним! По чину там, не по чину… страшно! Понимаете? Страш-но!
Да и приплатил за это боярин, как бы не втрое. А боярышня – а что с ней? Жива, здорова, в вере крепка. Ему того и достаточно.
Брат и сестра вдвоем остались.
Помолчали.
Первым Илья молчание нарушил.
- Устяша, что это было-то?
- То и было, Илюша. Навроде твоего аркана, только тот убивал медленно, а это – быстро.
Илья как представил – аж побледнел.
- И со мной бы… вот ТАК?!
- И с тобой так же. Порче все равно, ей убить надобно.
- Устя… страшно-то как.
Устя поняла – брат полностью подавлен. Не то никогда б она тех слов не услышала. Ни разу Илья в своем страхе не сознавался, только вперед шел и дрался. Или ругался черными словами.
- Страшно, братец. А больше всего то страшно, что не знаем мы врага в лицо.
- Не знаем…
- Кто угодно за этим стоять может. Кто угодно… может, и у нас в гостях эти люди бывали. А может, и родня какая. Страшно это – от каждого удара в спину ждать.
А ведь так она и жила. Больше двадцати лет, только удары в спину, и рядом никого, некому даже поплакаться, некому даже пожалеть ее…
Устя плечи расправила.
Было?
Так больше не сбудется!
- Кто угодно… ты так и не рассказала, что в палатах было.
- Да ничего там такого почти и не было. Фёдор только… пугает он меня, Илюша.
- Пугает?
- Отцу я такого не скажу, не поймет он. Для него коли Фёдор – царевич, то этим все и сказано. А он иногда становится, как одержимый. Безумный какой-то. Что-то такое в нем проступает… не знаю, как и сказать!
- Одержимый?
- Не знаю, Илюша. Никто другой его не боится, ни мать его, вдовая царица, ни брат, ни царица Марина. Не видят они, что ли? Истерман, ближники Фёдоровы… всем, как глаза застит! А мне страшно рядом с ним! Словно змея вокруг запястья обвилась, не так пальцем шевельнешь – вопьется.
- Как же ты замуж за него идти хочешь?
- Я и не хочу. Но сказать такое батюшке? Не насмелюсь.
- Значит, никто другой не боится…
- Кажется мне, Илюша, что Фёдор тебя к себе приблизить пожелает. Отца в палаты царские позвали, матушка при вдовой царице, ну и ты. При Фёдоре. Выгодно, правда же?
И столько тоски было в ее голосе, столько боли…
- Не хочу я, - буркнул Илья. – Не хочу.
- Свою зазнобу чаще видеть будешь.
- Не буду.
- Так и не скажешь, кто она?
- Прости, Устя. Не скажу.
- А вдруг ее супруг порчу навел? Отдал ведьме твой волос, или еще что – она и спроворила?
- Когда б он заподозрил, не жить мне, – ляпнул Илья. – Казнят. - И осекся.
Устя смотрела на него с таким ужасом.
- Илюша…
Не была она дурой.
Измена казнью не карается. Вира – безусловно. Телесное наказание, когда супруг попросит о том. Но не слишком тяжелое. Да, выпороть могут, но не до смерти. Илью бы точно до смерти не пороли.
Неверную супругу могли сослать в монастырь или прядильный дом. *
*- см. Калининский дом в Петербурге, 1720 гг. Но подобные учреждения существовали и ДО того. Прим. авт.
Илье могли устроить церковное покаяние. Могли оженить или запретить разводиться с супругой. Но смертью карали только в одном случае.
И прелюбодея, и изменницу.
Если только…
- Это не Марина? Скажи мне, скажи, что я ошиблась!
Голос Устиньи был почти умоляющим. Почти безжизненным.
Илья вздохнул.
- Устя….
- Нет, пожалуйста, нет…
И столько отчаяния было в серых глазах, столько ужаса, что Илья не выдержал – вспылил. Да что ж такое?! Можно подумать, он сам на виселицу поднялся, сам себе петлю на шею надел?! Чего она смотрит-то так?!
- Устя, ты чего?! Обезумела, что ли?
- Илюша… правда это?
Илья глаза опустил.
Правда.
Даже и не подумалось ничего. Раньше бы ему и в голову не пришло с сестрой о таком разговаривать. Устя же… Тихая, спокойная, скромная…
А сейчас говорит, как с ровней. Что-то в нем сдвинулось, поменялось после аркана.
- Правда, сестрица.
- Ты ее… любишь?
И снова – непонятное что-то. Еще месяцем раньше Илья бы кого хочешь в своей любви заверял. Горло бы за нее перегрыз. А сегодня что?
- Не знаю, Устя. Это как огонь. Черный, прекрасный… и меня к нему тянет. Неудержимо.
Устя невольно руку опустила, груди коснулась.
Неужто?
Черный огонек там горел, ровно и уверенно. Никуда не делся.
- Илюша… казнят. И ее, и тебя, смертью мучительной.
А в памяти – как Семушка умирал.
Глаза его отчаянные, кровь на губе запеклась…
Прости, царица. Не виноватый я, и ты не виноватая… прости.
И ее голос ответный, сорванный от слез… они весь день текли, не унимались.
