Стёбхаус форева
Ёрники
Мы нынче бражники да ёрники,
на нас упала благодать,
сидим себе в уютном дворике
и просим что-нибудь подать.
Вокруг народ торгует бойко,
иконки, свечки, то да сё,
а три бродяжки и опойки
кричат, мол, клали мы на всё.
Сияют медью купола,
гуляют дяденьки с кадилами,
мадонна с неба снизошла,
именовала всех дебилами.
Гул в проводах
Не ищите меня в эторнэте,
в социальных лукавых сетях,
я теперь на далёкой планете,
в поднебесье порхающий птах.
Я теперь каждый миг суперновый,
может, кот, может, пёсик чуть-чуть,
может, праведник крутоголовый,
может, просто кручёная круть.
У меня на неделе семь пятниц,
у меня каждый день медный звон,
осьминог я в раю каракатиц
или, может, гуляющий слон.
Не ищите меня в эторнэте,
я теперь светлый луч в облаках,
вольный ветер, гуляющий в свете,
металлический гул в проводах.
Золотой аккаунт
Прикуплю аккаунт золотой,
замастрячу песенок на SUNO.
Все подружки в шоке – о, крутой!
А я весь такой – туманно лунный.
А я весь гламурно утончённый,
с тёмно-синей глубиной очей,
с музой неземною обручённый
лирик, меланхолик, книгочей.
И пойдут вокруг восторги, писки,
кофе-брейк, автографы, бомонд,
это ж новый, верещат, Вертинский,
это ж наш голимый генофонд.
Засияю звёздочкой на небе,
выпаду в тираж и - нарасхват,
о насущном не печалясь хлебе
преумножу славу во сто крат.
Поэт и читатель
Сто тысяч солнц в один зрачок,
разряды молний во второй,
словив новаторский толчок
поэт рифмует - дым горой!
В лучах метафор и приколов,
в игре туманных цветоформ,
читатель в статусе престолов
спустился с облачных платформ.
Экзотик с шиком, блеском, лоском,
движок с октановым числом,
из-под тельняшки, что в полоску
пипец наколка – два в одном!
- Сто тысяч ямбов в вашу глотку!
Вдогонку бренди и хорей.
Пусть вашу лунную походку
продует северный борей!
Нам ваша хроника по нраву,
мы к ней питаем пиетет,
лубок рублёный и корявый
рифмуй до одури - поэт!
Поэт к такому не готов,
он – озадачен, ошарашен,
порастерял всю гамму слов,
он представлял себя иначе.
Стерва
Муза наша – та ещё стерва,
у неё сверху сисек – звезда,
тут кудрявится цуцик на нервах,
а она - ни за что, никогда…
Постновогодний синдром
Новый Год ныряет в стримы
да со скоростью экспресса,
а народ с тоски голимой
мастерит себе эспрессо.
Но эспрессо – не поможет,
не спасёт – американо!
Грусть-тоска, что душу гложет
начинает с полстакана.
Бей подобное подобным,
хором истины глаголют,
сотня капель высшей пробы
и поправят, и помогут.
Из гранёного, большого,
пробирая до основы,
в три глотка, даю вам слово,
тот рецепт поможет снова.
Марсо и Дюрсо
Глен Марсо вкушал Дюрсо.
Виноградное Абрау
смаковал под мурр… и мяу…
Сквозь бокал глядел на солнце,
видел золото на донце.
Каплю счастья на язык –
- о, приди по фазе сдвиг!
Скаламбурил, отчебучил,
навернул да нахлобучил…
Жало
Век земной пролетел,
впереди мир загробный.
Всё копил, всё корпел
преуспевший да злобный.
В горний мир захотел,
человеку подобный
и услышал пострел
ночью голос утробный:
- Не стяжай чудеса
на полях околесиц
и не тычь в Небеса
хитромудростью лестниц.
Под прискорбный конец
прикуси своё жало.
Схоронись в погребец
да начни всё сначала.
А, грехи? Что грехи?
У кого их не мало?
Вырывать – так не грех,
а поганое жало.
А грехи – отмоли,
лбом стучи – чего проще?
Не лукавь, не юли,
а рыдай денно-нощно.
Корзина
Ох, качнуло меня влево,
а вчера качало вправо,
медиана – королева
рассчиталась – и упала.
Просчитали меня сверху,
вычислили снизу,
на корзиночку мою
наложили визу.
В царстве средних величин,
я теперь – не первый,
от таких лихих причин
ох, смурной и нервный.
Полёт во сне и наяву. Чёрный юмор
В накрахмаленной постели
созерцаю душу в теле.
А она – возьми да выйди!
Будто я её обидел.
И порхает в бледном флёре
на Небесном на Фаворе.
Может сжалится, вернётся?
Старичок вздохнёт, проснётся.
А не то ему навеки
Ангелок прикроет веки.
Будут тело и кровать
скорбно в комнате стоять.
Вечеринка с мухоморами
В новеньком передничке
кашеварит ведьмочка.
Леший к ней намылился
в гости, то да сё.
Вечер с разговорами,
с чаем, с мухоморами,
а на печке с филином
старый кот Басё.
Ведьма любит сказочки,
рюшечки, подвязочки,
у неё на платьице
лютик-василёк.
Кипяток заварится,
Мухомор ошпарится,
леший заявляется
к ведьме на порог.
В сборе вся компашка,
чмоки-обнимашки,
плюшечки-ватрушки,
медный самовар.
Леший шёлком стелется,
принимая зельице,
хвалит не нахвалится
- ох, крутой отвар!
В старенькой избушке,
кругом ходят кружки,
шутки, песни, пляски,
сплетни без огласки.
У весёлой ведьмы
праздник не последний,
мухомор насушен,
на огне отвар.
Мяо, Мао и Жэньминь Жибао
Открою Дзен,
беляшик схаваю,
и цельный день
в инете плаваю.
А тут тебе –
что только хошь!
Пусть и не ищешь,
а – найдёшь.
Не чуешь ты
подвох великий,
судьбу свою
в невинном клике.
А фишка нынче
такова –
за клик в ответе
- голова.
Не брат теперь
скромняга Дзен,
а, вроде как –
вертлявый член.
А в целом,
истина проста,
как та слезиночка
- чиста.
Не суй свой ч… нос
куда не просят,
не то прижмёт,
откупоросит.
Смекай, кумекай,
не ленись,
связался с Дзеном
и молись.
Неправда Дзен
и Цзы, и Дао,
а правду пишет
Жэньминь Жибао.
А вообще,
мурлычит Мяо,
учи, сынок
цитатник Мао.
О пользе употребления
Кто сотворил
нам этот сюр,
и впарил фишкой
от кутюр?
Лукавый пир
да кабала
- верши сатир
свои дела!
В потёмках жить
- серьёзный шаг.
Одним - легко,
другим – никак.
Но жить и пить
- всем тьмам упрёк,
греби душа
- на огонёк.
На любой кошелёк
Фуникулёр – запараллелен,
как только вверх, то сразу вниз,
в постклептотрансовом апреле
за ваши деньги – наш каприз.
За ваши деньги – лыко в стрОку,
и креатив, и все дела,
и чёрт те чё, и бантик сбоку,
и всем савраскам - удила.
Под наш бюджет – ваш кошелёк,
полна нюансов совместимость,
всего лишь маленький штришок,
гляди – и счастье приключилось.
Гляди – и новенький роман,
без околесиц и по плану
и автор горд, и книгоман
рукою хлопнул по карману.
Божий дар и яичница
Поэта муза раскачала,
он креативил, рифмовал,
припомнил лыко да мочало
и в умилении торчал.
Ему мерещились все лавры
и неподъёмный гонорар,
гремят оркестры, бьют литавры,
поэт в себе почуял дар.
Неспешно утро наступило,
румяный завтрак подоспел
и чудеса небесной силы
поэт яичницей заел.
Новый хит
Бровь дугой, колечком ус,
клинышком бородка,
не гасконец, не француз
- лунная походка.
В жилистых руках – арбуз
и бутылка водки,
дорогой целебный груз
для лужёной глотки.
Волоку дары туда,
где мужская сходка,
где от жажды - не вода,
а арбуз да водка.
Глянет солнце из-за гор
пробуравит тучу,
запоёт мужицкий хор
- о, бесаме мучо!
Да и я не лыком шит,
гаркну – мамамия!
И познает новый хит
старая стихия.
Горожане и крестьяне
Весенний сев. Крестьянин в поле.
Грызёт савраска удила.
Поводыря мужицкой доли,
маманя в муках родила.
Ему вовек пахать и сеять,
под солнцем жарким спину гнуть,
за бороной сто вёрст отмерить
да под берёзкой прикорнуть.
Вот, то ли дело – горожане,
ай ти, ай кью и все дела,
и москвичи, и парижане
лишь сливки любят из села.
Корней мужицких не припомнят,
не уважают сельский труд.
Они - богемы и бомонды
во глубине столичных м… чуд.
Тайланда
Я уеду в Тайланду
пиво пить, дудеть в дуду.
Там в чумазой Тайланде
счастье плавает в воде.
Мне по нраву Тайланда,
море, вкусная еда.
В расчудесной Тайланде
весь такой я – при дуде!
Как в кино
Что в лоб, что по лбу – всё одно,
сюжет извечный – лоб и грабли,
бодаем дуб, в глазах черно,
дрожи и плачь несчастный паблик!
Пробить дыру в стене бетонной
отяжелевшей головой,
нырнуть в корыто с беладонной
и заорать – я есмь живой!
Хоть что-нибудь, но – экстремально,
пусть с кем попало – всё равно,
лишь запредельно, зазеркально,
как в тарантиновом кино.
Внешность обманчива
Разряд весенних обострений,
парады скрещенных рогов,
на шизика косится френик
а умник тешит дураков.
И так всё остро, ярко, смачно,
от сих до сих – большой разброс,
гремим грозой боёв кулачных,
а, если любим, то – в засос.
Уж, если злы, то – навсегда,
а разойдёмся – так навеки,
парнокопытная беда,
а с виду, вроде - человеки.
Самсусам
Крыша едет – туту!
За рулём тараканы,
кольца, серьги, тату,
попугаи, банданы.
В голове мыслей нет,
ум враги захватили,
навели пистолет,
ромом белым поили.
Я теперь таракан,
со сверкающей фиксой,
угоню шарабан
с силиконовой биксой.
Мне понравилось плыть
на попутной волне,
мне теперь надо быть
самсусатым вполне.
Быть в разгульной среде,
бесшабашной и пьяной,
в безнадёжный судьбе
головным тараканом.
Конь в пальто
Удивился дед Пихто
- конь каньдёхает в пальто!
Рядом с ним хвостом виляет,
та, которая не лает.
Их спросили облака
- не хотите ль молока?
И ответил конь в пальто
- молоко-то нам пошто?
- Дед Пихто поди-ка знает,
кто тут молоко лакает?
Вон сияет он в окне,
в благородной седине.
И ответил дед Пихто
- молочко нам само то!
С ним Луна души не чает,
вишь, головкою качает!
В облаках Луна мелькает,
конь с кобылою гуляет.
И дивится дед Пихто
- не стреножил их никто!
Рубака
Я рублю рубаи
- как дрова топором,
расщепляю слои
- остроносым пером,
у меня что ни день
– сотня новых лубков,
не берёт меня лень
- я рубиться готов!
Эпидемия величия
Грезящие собственным величием,
мрачные таскают всюду личности,
тут и там - и где только возможно
строгой жутью светятся их рожи.
Жертвы биполярной гениальности
ненавидят проблески нормальности,
им в своём бреду тепло, уютно,
а за ним написанное – смутно.
Параноики вопят о графоманах,
графоманы кроют меломанов,
и все вместе, ну, до неприличия
тычут во все щели бред величия.
За пустое место смертно бьются,
языки, как жала – гордо вьются.
Пусть бы с Неба манна снизошла,
закормила манию дотла.
Жажда свободы
О, как я жаждую свободы!
От лицемерия и фальши,
что короли, что нищеброды
- пошли бы все куда подальше!
Куда подальше - всю дремучесть,
всю целомудренную рать,
прорваться к Монике Белуччи
зажать в кустах – и целовать!
Под сладкий стон и чьи-то крики,
гипюры платья разодрать,
идите вы подальше – фрики,
нам с Моникой - на вас плевать!
О, эти губы, шея, ушки,
о, эта грудь в моей ладони,
я, словно выстрел царской пушки
и квинтэссенция агоний!
Конкурсная трагедия
Принесла душа стихи на конкурс,
милые, наивные, смешные
и махровый канцелярский охлос,
вскинул долу очи роговые.
- Тут серьёзно всё! Тут седые мэтры!
Тут рубаи рубят - как дрова!
А у вас - рифмованные ветры,
солнце, смех да в поле мурава!
Понеслось! Кликуши забурлили!
Подлые завыли голоса,
зенки алчные бесстыжие налили,
всё в котёл, всё - божия роса!
И айда-пошёл, пиши - пропало!
закружила злая круговерть,
тут – нема, а там вас не стояло,
из-под ног ушла земная твердь!
Лязгают клычищи да рога,
засверкали морды да глазищи,
то гляди, голодная яга
в печь отправит или что почище.
Растерзали нежное творение,
перегрызли горло робкой лани,
и лежит она в посмертном положении
в небо простирая свои длани.
Над душою небушко рыдало
проливало слёзы на чело,
а мурло в кошмарах пребывало
и скулило, выло и скребло.
Герой нашего времени
Не ропщу я, живу, как умею,
утром – серость, к вечеру блеск,
сотворю что-нибудь – бронзовею,
муза кинет - как цуцик облез.
Полюбил что ли я прозу жизни
или маюсь да лямку тяну?
Офис, дом, чипсы «Лэйз», телевизор,
этот мир под себя я не гну.
По сетям социальным раскинусь
да ловлю виртуальный кураж,
то крутым и реальным прикинусь,
то в печальный уйду антураж.
Не жалею, не жду, не надеюсь,
не мечтаю о вольных ветрах,
потихоньку толстею, седею,
в одиноких томлюсь вечерах.
Ёрники
Мы нынче бражники да ёрники,
на нас упала благодать,
сидим себе в уютном дворике
и просим что-нибудь подать.
Вокруг народ торгует бойко,
иконки, свечки, то да сё,
а три бродяжки и опойки
кричат, мол, клали мы на всё.
Сияют медью купола,
гуляют дяденьки с кадилами,
мадонна с неба снизошла,
именовала всех дебилами.
Гул в проводах
Не ищите меня в эторнэте,
в социальных лукавых сетях,
я теперь на далёкой планете,
в поднебесье порхающий птах.
Я теперь каждый миг суперновый,
может, кот, может, пёсик чуть-чуть,
может, праведник крутоголовый,
может, просто кручёная круть.
У меня на неделе семь пятниц,
у меня каждый день медный звон,
осьминог я в раю каракатиц
или, может, гуляющий слон.
Не ищите меня в эторнэте,
я теперь светлый луч в облаках,
вольный ветер, гуляющий в свете,
металлический гул в проводах.
Золотой аккаунт
Прикуплю аккаунт золотой,
замастрячу песенок на SUNO.
Все подружки в шоке – о, крутой!
А я весь такой – туманно лунный.
А я весь гламурно утончённый,
с тёмно-синей глубиной очей,
с музой неземною обручённый
лирик, меланхолик, книгочей.
И пойдут вокруг восторги, писки,
кофе-брейк, автографы, бомонд,
это ж новый, верещат, Вертинский,
это ж наш голимый генофонд.
Засияю звёздочкой на небе,
выпаду в тираж и - нарасхват,
о насущном не печалясь хлебе
преумножу славу во сто крат.
Поэт и читатель
Сто тысяч солнц в один зрачок,
разряды молний во второй,
словив новаторский толчок
поэт рифмует - дым горой!
В лучах метафор и приколов,
в игре туманных цветоформ,
читатель в статусе престолов
спустился с облачных платформ.
Экзотик с шиком, блеском, лоском,
движок с октановым числом,
из-под тельняшки, что в полоску
пипец наколка – два в одном!
- Сто тысяч ямбов в вашу глотку!
Вдогонку бренди и хорей.
Пусть вашу лунную походку
продует северный борей!
Нам ваша хроника по нраву,
мы к ней питаем пиетет,
лубок рублёный и корявый
рифмуй до одури - поэт!
Поэт к такому не готов,
он – озадачен, ошарашен,
порастерял всю гамму слов,
он представлял себя иначе.
Стерва
Муза наша – та ещё стерва,
у неё сверху сисек – звезда,
тут кудрявится цуцик на нервах,
а она - ни за что, никогда…
Постновогодний синдром
Новый Год ныряет в стримы
да со скоростью экспресса,
а народ с тоски голимой
мастерит себе эспрессо.
Но эспрессо – не поможет,
не спасёт – американо!
Грусть-тоска, что душу гложет
начинает с полстакана.
Бей подобное подобным,
хором истины глаголют,
сотня капель высшей пробы
и поправят, и помогут.
Из гранёного, большого,
пробирая до основы,
в три глотка, даю вам слово,
тот рецепт поможет снова.
Марсо и Дюрсо
Глен Марсо вкушал Дюрсо.
Виноградное Абрау
смаковал под мурр… и мяу…
Сквозь бокал глядел на солнце,
видел золото на донце.
Каплю счастья на язык –
- о, приди по фазе сдвиг!
Скаламбурил, отчебучил,
навернул да нахлобучил…
Глава 2. Стёбхаус модерна
Жало
Век земной пролетел,
впереди мир загробный.
Всё копил, всё корпел
преуспевший да злобный.
В горний мир захотел,
человеку подобный
и услышал пострел
ночью голос утробный:
- Не стяжай чудеса
на полях околесиц
и не тычь в Небеса
хитромудростью лестниц.
Под прискорбный конец
прикуси своё жало.
Схоронись в погребец
да начни всё сначала.
А, грехи? Что грехи?
У кого их не мало?
Вырывать – так не грех,
а поганое жало.
А грехи – отмоли,
лбом стучи – чего проще?
Не лукавь, не юли,
а рыдай денно-нощно.
Корзина
Ох, качнуло меня влево,
а вчера качало вправо,
медиана – королева
рассчиталась – и упала.
Просчитали меня сверху,
вычислили снизу,
на корзиночку мою
наложили визу.
В царстве средних величин,
я теперь – не первый,
от таких лихих причин
ох, смурной и нервный.
Полёт во сне и наяву. Чёрный юмор
В накрахмаленной постели
созерцаю душу в теле.
А она – возьми да выйди!
Будто я её обидел.
И порхает в бледном флёре
на Небесном на Фаворе.
Может сжалится, вернётся?
Старичок вздохнёт, проснётся.
А не то ему навеки
Ангелок прикроет веки.
Будут тело и кровать
скорбно в комнате стоять.
Вечеринка с мухоморами
В новеньком передничке
кашеварит ведьмочка.
Леший к ней намылился
в гости, то да сё.
Вечер с разговорами,
с чаем, с мухоморами,
а на печке с филином
старый кот Басё.
Ведьма любит сказочки,
рюшечки, подвязочки,
у неё на платьице
лютик-василёк.
Кипяток заварится,
Мухомор ошпарится,
леший заявляется
к ведьме на порог.
В сборе вся компашка,
чмоки-обнимашки,
плюшечки-ватрушки,
медный самовар.
Леший шёлком стелется,
принимая зельице,
хвалит не нахвалится
- ох, крутой отвар!
В старенькой избушке,
кругом ходят кружки,
шутки, песни, пляски,
сплетни без огласки.
У весёлой ведьмы
праздник не последний,
мухомор насушен,
на огне отвар.
Мяо, Мао и Жэньминь Жибао
Открою Дзен,
беляшик схаваю,
и цельный день
в инете плаваю.
А тут тебе –
что только хошь!
Пусть и не ищешь,
а – найдёшь.
Не чуешь ты
подвох великий,
судьбу свою
в невинном клике.
А фишка нынче
такова –
за клик в ответе
- голова.
Не брат теперь
скромняга Дзен,
а, вроде как –
вертлявый член.
А в целом,
истина проста,
как та слезиночка
- чиста.
Не суй свой ч… нос
куда не просят,
не то прижмёт,
откупоросит.
Смекай, кумекай,
не ленись,
связался с Дзеном
и молись.
Неправда Дзен
и Цзы, и Дао,
а правду пишет
Жэньминь Жибао.
А вообще,
мурлычит Мяо,
учи, сынок
цитатник Мао.
О пользе употребления
Кто сотворил
нам этот сюр,
и впарил фишкой
от кутюр?
Лукавый пир
да кабала
- верши сатир
свои дела!
В потёмках жить
- серьёзный шаг.
Одним - легко,
другим – никак.
Но жить и пить
- всем тьмам упрёк,
греби душа
- на огонёк.
На любой кошелёк
Фуникулёр – запараллелен,
как только вверх, то сразу вниз,
в постклептотрансовом апреле
за ваши деньги – наш каприз.
За ваши деньги – лыко в стрОку,
и креатив, и все дела,
и чёрт те чё, и бантик сбоку,
и всем савраскам - удила.
Под наш бюджет – ваш кошелёк,
полна нюансов совместимость,
всего лишь маленький штришок,
гляди – и счастье приключилось.
Гляди – и новенький роман,
без околесиц и по плану
и автор горд, и книгоман
рукою хлопнул по карману.
Божий дар и яичница
Поэта муза раскачала,
он креативил, рифмовал,
припомнил лыко да мочало
и в умилении торчал.
Ему мерещились все лавры
и неподъёмный гонорар,
гремят оркестры, бьют литавры,
поэт в себе почуял дар.
Неспешно утро наступило,
румяный завтрак подоспел
и чудеса небесной силы
поэт яичницей заел.
Новый хит
Бровь дугой, колечком ус,
клинышком бородка,
не гасконец, не француз
- лунная походка.
В жилистых руках – арбуз
и бутылка водки,
дорогой целебный груз
для лужёной глотки.
Волоку дары туда,
где мужская сходка,
где от жажды - не вода,
а арбуз да водка.
Глянет солнце из-за гор
пробуравит тучу,
запоёт мужицкий хор
- о, бесаме мучо!
Да и я не лыком шит,
гаркну – мамамия!
И познает новый хит
старая стихия.
Горожане и крестьяне
Весенний сев. Крестьянин в поле.
Грызёт савраска удила.
Поводыря мужицкой доли,
маманя в муках родила.
Ему вовек пахать и сеять,
под солнцем жарким спину гнуть,
за бороной сто вёрст отмерить
да под берёзкой прикорнуть.
Вот, то ли дело – горожане,
ай ти, ай кью и все дела,
и москвичи, и парижане
лишь сливки любят из села.
Корней мужицких не припомнят,
не уважают сельский труд.
Они - богемы и бомонды
во глубине столичных м… чуд.
Тайланда
Я уеду в Тайланду
пиво пить, дудеть в дуду.
Там в чумазой Тайланде
счастье плавает в воде.
Мне по нраву Тайланда,
море, вкусная еда.
В расчудесной Тайланде
весь такой я – при дуде!
Как в кино
Что в лоб, что по лбу – всё одно,
сюжет извечный – лоб и грабли,
бодаем дуб, в глазах черно,
дрожи и плачь несчастный паблик!
Пробить дыру в стене бетонной
отяжелевшей головой,
нырнуть в корыто с беладонной
и заорать – я есмь живой!
Хоть что-нибудь, но – экстремально,
пусть с кем попало – всё равно,
лишь запредельно, зазеркально,
как в тарантиновом кино.
Внешность обманчива
Разряд весенних обострений,
парады скрещенных рогов,
на шизика косится френик
а умник тешит дураков.
И так всё остро, ярко, смачно,
от сих до сих – большой разброс,
гремим грозой боёв кулачных,
а, если любим, то – в засос.
Уж, если злы, то – навсегда,
а разойдёмся – так навеки,
парнокопытная беда,
а с виду, вроде - человеки.
Самсусам
Крыша едет – туту!
За рулём тараканы,
кольца, серьги, тату,
попугаи, банданы.
В голове мыслей нет,
ум враги захватили,
навели пистолет,
ромом белым поили.
Я теперь таракан,
со сверкающей фиксой,
угоню шарабан
с силиконовой биксой.
Мне понравилось плыть
на попутной волне,
мне теперь надо быть
самсусатым вполне.
Быть в разгульной среде,
бесшабашной и пьяной,
в безнадёжный судьбе
головным тараканом.
Конь в пальто
Удивился дед Пихто
- конь каньдёхает в пальто!
Рядом с ним хвостом виляет,
та, которая не лает.
Их спросили облака
- не хотите ль молока?
И ответил конь в пальто
- молоко-то нам пошто?
- Дед Пихто поди-ка знает,
кто тут молоко лакает?
Вон сияет он в окне,
в благородной седине.
И ответил дед Пихто
- молочко нам само то!
С ним Луна души не чает,
вишь, головкою качает!
В облаках Луна мелькает,
конь с кобылою гуляет.
И дивится дед Пихто
- не стреножил их никто!
Рубака
Я рублю рубаи
- как дрова топором,
расщепляю слои
- остроносым пером,
у меня что ни день
– сотня новых лубков,
не берёт меня лень
- я рубиться готов!
Эпидемия величия
Грезящие собственным величием,
мрачные таскают всюду личности,
тут и там - и где только возможно
строгой жутью светятся их рожи.
Жертвы биполярной гениальности
ненавидят проблески нормальности,
им в своём бреду тепло, уютно,
а за ним написанное – смутно.
Параноики вопят о графоманах,
графоманы кроют меломанов,
и все вместе, ну, до неприличия
тычут во все щели бред величия.
За пустое место смертно бьются,
языки, как жала – гордо вьются.
Пусть бы с Неба манна снизошла,
закормила манию дотла.
Жажда свободы
О, как я жаждую свободы!
От лицемерия и фальши,
что короли, что нищеброды
- пошли бы все куда подальше!
Куда подальше - всю дремучесть,
всю целомудренную рать,
прорваться к Монике Белуччи
зажать в кустах – и целовать!
Под сладкий стон и чьи-то крики,
гипюры платья разодрать,
идите вы подальше – фрики,
нам с Моникой - на вас плевать!
О, эти губы, шея, ушки,
о, эта грудь в моей ладони,
я, словно выстрел царской пушки
и квинтэссенция агоний!
Конкурсная трагедия
Принесла душа стихи на конкурс,
милые, наивные, смешные
и махровый канцелярский охлос,
вскинул долу очи роговые.
- Тут серьёзно всё! Тут седые мэтры!
Тут рубаи рубят - как дрова!
А у вас - рифмованные ветры,
солнце, смех да в поле мурава!
Понеслось! Кликуши забурлили!
Подлые завыли голоса,
зенки алчные бесстыжие налили,
всё в котёл, всё - божия роса!
И айда-пошёл, пиши - пропало!
закружила злая круговерть,
тут – нема, а там вас не стояло,
из-под ног ушла земная твердь!
Лязгают клычищи да рога,
засверкали морды да глазищи,
то гляди, голодная яга
в печь отправит или что почище.
Растерзали нежное творение,
перегрызли горло робкой лани,
и лежит она в посмертном положении
в небо простирая свои длани.
Над душою небушко рыдало
проливало слёзы на чело,
а мурло в кошмарах пребывало
и скулило, выло и скребло.
Герой нашего времени
Не ропщу я, живу, как умею,
утром – серость, к вечеру блеск,
сотворю что-нибудь – бронзовею,
муза кинет - как цуцик облез.
Полюбил что ли я прозу жизни
или маюсь да лямку тяну?
Офис, дом, чипсы «Лэйз», телевизор,
этот мир под себя я не гну.
По сетям социальным раскинусь
да ловлю виртуальный кураж,
то крутым и реальным прикинусь,
то в печальный уйду антураж.
Не жалею, не жду, не надеюсь,
не мечтаю о вольных ветрах,
потихоньку толстею, седею,
в одиноких томлюсь вечерах.
