Медленно, мы переместили пятерых в дом, который видал лучшие годы. Пол кое-где прогнил, половины досок в крыше не было, но лавки и стол стояли. Приказав Пьеру навести тут порядок, убрав паутину, сорняки и пыль, я и Ари отправилась к последним из двоих раненых. У первого в боку торчала стрела.
— Я попытаюсь вытащить ее. Будет больно, – предупредила я, и протянула ему кору, смазанную беладонной. Тот взял ее в зубы и зажмурился. Я оперлась о стену позади него, и со всей силы рванула. Мужчина закричал, стрела вышла, но без наконечника! Остался в ране, проклятье. Теперь все становилось опаснее. В текстах отца Госса в таких случаях рекомендовали использовать серебряную ложку.
— Ари, спроси Милену, есть ли у кого серебряная ложка. И еще мне нужен раскаленный прут или нож – рану придется прижигать.
Ари сначала кивнул, но пробежав пару шагов, повернулся ко мне:
— Зачем тебе серебро? Ограбить нас хочешь?
— Читала как-то, что серебро от грязи и ядов защищает. Если нет – любую другу металлическую ложку тащи, только накали ее над огнем сначала.
— Не надо, — прохрипел мужчина. — Пусть во мне остается. Больно!
Я размяла еще пару листов беладонны в чаше, налила воды, и промокнула тряпку. Поднесла эту тряпку к губам говорящего, и надавила, заставив проглотить пару капель. Беладонна притупляет боль, но, стоит ей погрузить человека в сон, как тот может и не проснуться.
Прибежал Ари. В руках у него была серебряная ложка и нож, еще красный от огня. Я смолола кровохлебку, развела с водой и промыла в растворе ложку и свои руки.
— Держи его, — приказала я мальчишке.
Тот схватил мужчину за плечи. Я отогнула края раны, и залезла в нее ложкой, стараясь поддеть застрявший наконечник. Мужчина кричал и сопротивлялся, но беладонна лишила его сил. Нащупав и подхватив наконечник, я вытянула его, вместе с застоявшейся кровью и ошметками кожи. Нож подостыл, но все еще подходил, чтоб прижечь им рану. Мужчина потерял сознание от боли, но я все равно наказала Ари его не отпускать. Быстро заштопала рану, и, наложила перевязку с корнем бадана и вербейником. Только тогда выдохнула.
— Справимся со следующим, и отнесем к остальным раненым.
Второй мужчина сидел, прижимая живот, на ноги и под него стекала кровь, но насколько глубока рана я не видела. Присев, я суть потрясла его за плечо.
— Эй. Я травница. Могу помочь, если покажешь рану.
Мужчина моргнул, и посмотрел будто бы сквозь меня.
— Покажи рану, — громче попросила я.
Тот посмотрел на себя, будто бы и не помнил, что был ранен. Медленно отвел руки, и я поняла, почему он не двигался.
— Отвернись! — крикнула я Ари, но было поздно. Все внутренности мужчины выпали ему под ноги.
Мне пришлось резко встать и отбежать на пару шагов – меня вырвало. Я стояла, задыхаясь от запаха гари, крови, горевшей плоти и ужаса. Нужно было повернуться, попробовать сделать хоть что-то.
Почему разбойники его не добили?
У меня дрожали руки, когда я вернулась. Мужчина все так же моргал невидящими глазами. Ари упал и отполз. Подняться он не мог – так и сидел в грязи и плакал, заткнув себе рот, чтоб ни звука не было слышно.
Я ничего не могла сделать. Я знала это. В грязи валялось то, что еще утром было частью человека, и исправить это я была не способна. Вымыв руки, я осторожна дала ему пару капель беладонны, чтобы унять боль. Мужчина вцепился в меня и шептал «Помоги! Помоги!» но все тише и тише, и, наконец, умолк.
Ари зарыдал в голос.
— Помоги мне донести мужчину с ранением от стрелы, — прошептала я. Голос куда-то пропал.
— Ты же обещала, что поможешь дяде! Почему ты просто сидела и ничего не сделала. Ты же говорила, что травница! Лгала?!
Дяде. Господи, за что ты наказываешь меня? За неуемную гордыню? Но неужто страдать должны другие, чтоб я получила урок? Я буду смиренно учиться, но прошу, спаси остальных. Ари, Пьер, другие дети – уже видели и потеряли достаточно.
— Я слишком неопытна, чтобы ему помочь. Прости меня, Ари, — я поклонилась мальчику, как кланялась бы знатному господину. Я ничем не могла унять его боль и гнев. — Но того, второго, мы еще можем спасти. Прошу, помоги мне.
Как жестоко эти слова повторяли просьбу только что умершего у меня на руках дяди Ари. Я думала, мальчишка убежит, но он встал и подошел ко мне. Больше он не плакал.
— Чего ждешь?! Сам не донесу.
Подходя дому, я перевернула ногой один из камней. С обратной стороны на нем ползал жирный червяк, и седел жук. Я улыбнулась: хороший знак – живность под камнем у дома больного значит, что они смогут быстро поправиться.
Пьер, и пришедшая ему на помощь пожилая женщина, прибрались как могли. Лавки были чистыми. Стояло несколько тазов с водой, на столе лежал хлопковый отрез.
Увидев Ари, Пьер тут же кинулся к нему.
— Что случилось? — но мальчик лишь нахмурился и качнул головой. Мы опустили раненого на лавку.
— Мне нужны будут еще лавки. Шкуры, или шерстяные одеяла, чтоб укрыть ночью. Нужно растопить очаг. Воды тоже нужно будет больше.
Я подошла к одному ведру. Все мое платье было в грязи и крови. Одеть бы чистое, но где взять? Хотелось сесть в обнимку с этим ведром и рыдать. Почему я вообще решила, что могу кого-то лечить? Глупая, глупая Мария! Как же не хватало матушки, ее теплых объятий и добрых слов, и поддержки.
Но матушки, как и дяди Ари, больше не было. В этой деревне была лишь я, девушка, возомнившая, что что-то знает о лекарском деле. Я опустила лицо в ледяную колодезную воду, прогоняя слабость, страх, и любые чувства. Все это вернутся ночь, а сейчас следует помочь кому возможно.
Я зашивала и прижигала раны. Заваривала настойки крапивы, беладонны, кровохлебки. Конский жавель для ожогов. Полевой осот, крапива или полынь к кровохлебке – заживлять раны и останавливать кровь. Настойку из лаврового листа и спорыша для женщин, чтоб в тяжести не оказались. Фиксировала сломанные руки, ноги. Меняла воду на чистую. Сосредоточилась на простых действиях, повторяя их одно за другим.
Люди все не кончались. К тем, которых принесли мы с Ари, добавились пришедшие сами. Мои запасы трав закончились, а нуждающимся в помощи конца и края видно не было. Где же Пьер с ромашкой, шафраном и мат-и-мачехой. Я ведь посылала его, так? Все сливалось в одно марево. О, вот и травы принесли. Зачем я просила их?
— Мария! — Джон резко развернул меня к себе. Я моргнула.
— Не кричи. Раненым нужен покой.
— Я звал, но ты не слышала, хотя стояла совсем близко. Тебе нужно отдохнуть.
— Нет, я еще не всем помогла, — я пыталась вырваться, но его сильные руки крепко держали меня. Он обнял меня, прижимая к себе.
— Всем. Посмотри внимательно. Мария, остались те, кто и сами о себе могут позаботиться – с ушибами, небольшими ожогами да перепуганные. Скоро рассветет, ты работала весь день и большую часть ночи.
А, так вот почему так темно. Мысли давались с трудом. Джон был прав, нужно было отдохнуть, но ведь еще столько дел.
— Но травы, — обернулась я. Точно ведь хотела с ними что-то сделать.
— Обязательно ли сейчас? Я помогу, если да.
Точно, настойке нужно часов десять, потому и просила сейчас принести.
— Это от ожогов. Настояться должно.
— Сложно с ним и работать?
— Нет. Разобрать, смешать один к двум, залить водой. Сколько в чашу трав помещается, столько воды нужно.
— Хорошо. Ты отлично справилась. Умница. Теперь можешь отложить дела и отдохнуть.
Нет. Они же не смогут без меня! Нужно смотреть, не начнется ли лихорадка – раны были такие серьезные. Важно сразу дать настойку с листьями малины. Есть ли запас у местной травницы? У меня ничего от жара нет. Может, дать настой заранее? Ох, у меня же его нет.
Джон гладил меня по спине, не выпуская из объятий. От него пахло гарью, и почему-то лесом.
— Мария. Ты спасла всех, кого могла. Отдохни. В таком состоянии ты и себе помочь не сможешь.
Ложь. Я покачала головой. Не всех. Я даже не пыталась помочь дяди Ари, так сильно испугалась. И сколько еще не переживут ближайшую неделю, потому что травница из меня никудышная? Нельзя расслабляться и закрывать глаза, любое изменение в состоянии больного может стать решающим.
— Поплачь, я никому не расскажу. А потом идем спать.
Я крепко обняла Джона в ответ, уткнувшись головой в его надежное плечо, и беззвучно заплакала.
— Страшно, — прошептала я.
— Я защищу тебя. Пока ты со мной, ничего не бойся.
Опять ложь. Раньше я не замечала, как много врет этот человек. Разве мог он спасти меня от собственной неопытности и бесполезности? Так почему же так хотелось закрыть глаза и поверить ему?
Джон подхватил меня на руки, и вынес на улицу. Только теперь я поняла, как тошно пахло в полуразвалившимся доме, куда мы перенесли раненых. Свежий воздух будто бы обжигал легкие. Джон донес меня до небольшого костра, где расположился Этьен. От дома мы ушли недалеко, и я расслабилась. Если что – обязательно услышу и тут же вернусь. Только вот сейчас, буквально несколько минут полежи и отдохну.
— Что с ней?
— Испугалась. Устала, — тихо ответил Джон, укладывая меня на шкуры. — Уходить не хотела.
— А девчонка-то сильнее, чем я думал.
Я хотела возразить, но Джон продолжал гладить меня по голове, и это было так приятно, что все слова куда-то разбежались.
— Да. Мария удивительная.
— С ее-то стойкостью, готовностью бросится в неприятности, чтоб помочь, могла бы стать образцовым королевским рыцарем, родись мужчиной. А так пропадет ведь без присмотра.
Вот и отец Госс и матушка так говорили. Присмотр, и брак, и ох, как же сейчас хочется уткнуться в плечо матушки и спрятаться в ее объятиях от всего мира. Я всхлипнула, обняв себя руками.
— Тише, а то проснется.
Я улеглась и притихла. То ли от усталости, то ли от страха сон все никак не шел, но и глаза открыть я не могла – слишком уж веки были тяжелыми.
— Безрассудностью и упрямством Мария напоминает самых отважных рыцарей.
— Я думал, она пропадет в столице. В лучшем случае, окажется в постели какого-нибудь престарелого купца. Но после увиденного сегодня меня начинают посещать безумные мысли, что, может, у нее и получиться.
— Все еще считаешь, что нам не стоило заезжать в деревню?
— Конечно, — я почему-то ожидала, что Этьен поменял свое мнение, и его ответ меня расстроил. — Не кривись так, Джон. Какого благородства ты ждать от вора? И чем я могу помочь? Построить пару новых домов, чтоб жителям было где спать, пока не придут новые разбойники? Люди должны научится защищать себя сами. В наше время другой защиты нет.
Джон молчал так долго, что я почти уснула. Уже проваливаясь в сон, я услышала его ответ:
— Ты не только вор, Этьен. Я видел, как отчаянно ты помогал им. Не слишком-то ты и отличаешься от Марии, которую считаешь наивной девчонкой.
— Не слишком-то ты разбираешься в людях Джон, — закончил разговор Этьен, укладываясь на жесткую землю.
Утром выяснилось, что местные неплохо справились с перебором трав, и настойки против ожогов к вечеру будут готовы. Появились и мешочки с сухими листьями малины. Несколько дней я неотрывно наблюдала за моими подопечными. Пьер и Ари постоянно вились рядом, если не были заняты другими заданиями Милены. Этьен и Джон вместе с мужчинами валили лес и наскоро складывали дома. День повторялся за днем как в тумане. Промывка, обработка, перевязка. Настои от жара, обработка нагноений, буквица, барвинок малый, первоцветы – все шло в обезболивание, после того, как закончилась драгоценная беладонна. Я металась между больными, но даже с помощью Пьера и Ари не успевала следить за всем. Мужчина со стрелой в боку – охотник Берн, и еще двое умерли от нагноения и горячки. Когда казалось, что все мои усилия впустую, что я лишь продляю их агонию, рядом и оказывались Джон и Этьен. Джон поддерживал меня добрыми словами, объятьями и просто своим присутствием. Этьен был куда молчаливее, чем обычно, и со мной особо не пересекался, но всегда оставлял мне еду и воду, ведь сама я в хлопотах часто о них забывала.
Так прошла неделя. В один из дней ко мне присоединилась деревенская травница: дородная женщина по имени Клеменс. После произошедшего она не говорила, но, ухаживая за ранеными, переставала хмуриться. С помощью второго человека сразу стало легче. Деревенские закончили хоронить погибших, разбирать сохранившееся в пожарищах, и даже поставили два новых дома.
— Сегодня сможем поспать под крышей, — мечтательно протянул Этьен. — И поесть домашнюю стряпню, а то от мяса на огне да полевой ботвы с кореньями у меня уже желудок сводит.
— Неженка.
— Сам-то чуть слюни не пустил, когда Милена нас пригласила.
— Стоит ли идти? — забеспокоилась я. — Еды у них и так немного...
— Этьен два дня пропадал в окрестных лесах, так что на ближайшую неделю мяса хватит на всех.
Я согласилась. Собрались в наспех отстроенном сарае – проторном, но пустом. Не было пола - только стены, балки, что стены держат, да крыша с накиданной поверх зеленью. Внутри стоял длинный стол со скамьями. На столе дымились котелки с наваристым супом. Милена и ее помощницы даже успели напечь лепешек на всех. Кто-то принес вина. Старики, женщины, дети и раненые мужчины, кто чувствовал себя получше, сидели за столом, разговаривая. Я подошла к Милене, и попросила небольшую плошку супа принести мне в дом с ранеными.
— Не стоит. За ними присмотрит Клеменс.
— Ей тоже стоит поесть. Нельзя все время находиться среди раненых и умирающих. Это, — я попыталась подобрать подходящее определение. Высасывает душу? Лишает надежды, в собственные силы? Раздавливает тебя, как букашку, за то, что посмела противится божественному замыслу? — ...тяжело.
Милена погладила меня по голове, будто слышала все невысказанные слова.
— Клеменс сейчас тоже нездорова. Такое шумное сборище ей только навредит.
— Нездорова? Что же вы раньше не сказали! Что с ней? Ожоги, раны? Ох, а ведь она целыми днями со мной на ногах проводит, да раненых ворочает.
— Перестань кудахтать, — Милена впихнула мне высокую стопку плошек в руки, — и послушай, что тебе старшие говорят. Что ты, что Пьер с Ари – думаете, все в свои почтенные годы о жизни знаете. У Клеменс болит душа, и ты с твоими травами с этим ничего сделать не сможешь. Иногда грехи поглощают нас, и только молитвами и уединением она сможет вылечить себя, если господь позволит.
— Грехи?! Клеменс ни в чем не виновата...же? — начав с возмущения, я закончила робким вопросом. За тихие дни с молчаливой Клеменс мы притерлись друг к другу. Она была скупа на слова, но щедра на знания – делилась новыми обезболивающими и настойками, как лучше за больными ухаживать и на что в первую очередь обращать внимание. Клеменс любила травничество так же, как и я, и впервые я ощутила родство с другим человеком, кроме матушки. Думать, что Клеменс могла быть как-то причастна к произошедшему не хотелось.
— Кто ты такая, чтоб чужие грехи считать? Услышь тебя какой святой отец, от церкви бы отлучил за самонадеянность. Уныние, Мария, тоже грех. И он разъедает и отравляет душу не слабее разврата или жадности. Так что оставь Клеменс одну. Ей лучше знать, как бороться со своими демонами.
Что-то в этих словах звучало неправильно. Но я не знала, как помочь, и послушала Милену. Расставила плошки и села рядом с Джоном. Тот привычно припирался с Этьеном, на этот раз что-то об оружии.
— Я попытаюсь вытащить ее. Будет больно, – предупредила я, и протянула ему кору, смазанную беладонной. Тот взял ее в зубы и зажмурился. Я оперлась о стену позади него, и со всей силы рванула. Мужчина закричал, стрела вышла, но без наконечника! Остался в ране, проклятье. Теперь все становилось опаснее. В текстах отца Госса в таких случаях рекомендовали использовать серебряную ложку.
— Ари, спроси Милену, есть ли у кого серебряная ложка. И еще мне нужен раскаленный прут или нож – рану придется прижигать.
Ари сначала кивнул, но пробежав пару шагов, повернулся ко мне:
— Зачем тебе серебро? Ограбить нас хочешь?
— Читала как-то, что серебро от грязи и ядов защищает. Если нет – любую другу металлическую ложку тащи, только накали ее над огнем сначала.
— Не надо, — прохрипел мужчина. — Пусть во мне остается. Больно!
Я размяла еще пару листов беладонны в чаше, налила воды, и промокнула тряпку. Поднесла эту тряпку к губам говорящего, и надавила, заставив проглотить пару капель. Беладонна притупляет боль, но, стоит ей погрузить человека в сон, как тот может и не проснуться.
Прибежал Ари. В руках у него была серебряная ложка и нож, еще красный от огня. Я смолола кровохлебку, развела с водой и промыла в растворе ложку и свои руки.
— Держи его, — приказала я мальчишке.
Тот схватил мужчину за плечи. Я отогнула края раны, и залезла в нее ложкой, стараясь поддеть застрявший наконечник. Мужчина кричал и сопротивлялся, но беладонна лишила его сил. Нащупав и подхватив наконечник, я вытянула его, вместе с застоявшейся кровью и ошметками кожи. Нож подостыл, но все еще подходил, чтоб прижечь им рану. Мужчина потерял сознание от боли, но я все равно наказала Ари его не отпускать. Быстро заштопала рану, и, наложила перевязку с корнем бадана и вербейником. Только тогда выдохнула.
— Справимся со следующим, и отнесем к остальным раненым.
Второй мужчина сидел, прижимая живот, на ноги и под него стекала кровь, но насколько глубока рана я не видела. Присев, я суть потрясла его за плечо.
— Эй. Я травница. Могу помочь, если покажешь рану.
Мужчина моргнул, и посмотрел будто бы сквозь меня.
— Покажи рану, — громче попросила я.
Тот посмотрел на себя, будто бы и не помнил, что был ранен. Медленно отвел руки, и я поняла, почему он не двигался.
— Отвернись! — крикнула я Ари, но было поздно. Все внутренности мужчины выпали ему под ноги.
Мне пришлось резко встать и отбежать на пару шагов – меня вырвало. Я стояла, задыхаясь от запаха гари, крови, горевшей плоти и ужаса. Нужно было повернуться, попробовать сделать хоть что-то.
Почему разбойники его не добили?
У меня дрожали руки, когда я вернулась. Мужчина все так же моргал невидящими глазами. Ари упал и отполз. Подняться он не мог – так и сидел в грязи и плакал, заткнув себе рот, чтоб ни звука не было слышно.
Я ничего не могла сделать. Я знала это. В грязи валялось то, что еще утром было частью человека, и исправить это я была не способна. Вымыв руки, я осторожна дала ему пару капель беладонны, чтобы унять боль. Мужчина вцепился в меня и шептал «Помоги! Помоги!» но все тише и тише, и, наконец, умолк.
Ари зарыдал в голос.
— Помоги мне донести мужчину с ранением от стрелы, — прошептала я. Голос куда-то пропал.
— Ты же обещала, что поможешь дяде! Почему ты просто сидела и ничего не сделала. Ты же говорила, что травница! Лгала?!
Дяде. Господи, за что ты наказываешь меня? За неуемную гордыню? Но неужто страдать должны другие, чтоб я получила урок? Я буду смиренно учиться, но прошу, спаси остальных. Ари, Пьер, другие дети – уже видели и потеряли достаточно.
— Я слишком неопытна, чтобы ему помочь. Прости меня, Ари, — я поклонилась мальчику, как кланялась бы знатному господину. Я ничем не могла унять его боль и гнев. — Но того, второго, мы еще можем спасти. Прошу, помоги мне.
Как жестоко эти слова повторяли просьбу только что умершего у меня на руках дяди Ари. Я думала, мальчишка убежит, но он встал и подошел ко мне. Больше он не плакал.
— Чего ждешь?! Сам не донесу.
Подходя дому, я перевернула ногой один из камней. С обратной стороны на нем ползал жирный червяк, и седел жук. Я улыбнулась: хороший знак – живность под камнем у дома больного значит, что они смогут быстро поправиться.
Пьер, и пришедшая ему на помощь пожилая женщина, прибрались как могли. Лавки были чистыми. Стояло несколько тазов с водой, на столе лежал хлопковый отрез.
Увидев Ари, Пьер тут же кинулся к нему.
— Что случилось? — но мальчик лишь нахмурился и качнул головой. Мы опустили раненого на лавку.
— Мне нужны будут еще лавки. Шкуры, или шерстяные одеяла, чтоб укрыть ночью. Нужно растопить очаг. Воды тоже нужно будет больше.
Я подошла к одному ведру. Все мое платье было в грязи и крови. Одеть бы чистое, но где взять? Хотелось сесть в обнимку с этим ведром и рыдать. Почему я вообще решила, что могу кого-то лечить? Глупая, глупая Мария! Как же не хватало матушки, ее теплых объятий и добрых слов, и поддержки.
Но матушки, как и дяди Ари, больше не было. В этой деревне была лишь я, девушка, возомнившая, что что-то знает о лекарском деле. Я опустила лицо в ледяную колодезную воду, прогоняя слабость, страх, и любые чувства. Все это вернутся ночь, а сейчас следует помочь кому возможно.
Я зашивала и прижигала раны. Заваривала настойки крапивы, беладонны, кровохлебки. Конский жавель для ожогов. Полевой осот, крапива или полынь к кровохлебке – заживлять раны и останавливать кровь. Настойку из лаврового листа и спорыша для женщин, чтоб в тяжести не оказались. Фиксировала сломанные руки, ноги. Меняла воду на чистую. Сосредоточилась на простых действиях, повторяя их одно за другим.
Люди все не кончались. К тем, которых принесли мы с Ари, добавились пришедшие сами. Мои запасы трав закончились, а нуждающимся в помощи конца и края видно не было. Где же Пьер с ромашкой, шафраном и мат-и-мачехой. Я ведь посылала его, так? Все сливалось в одно марево. О, вот и травы принесли. Зачем я просила их?
— Мария! — Джон резко развернул меня к себе. Я моргнула.
— Не кричи. Раненым нужен покой.
— Я звал, но ты не слышала, хотя стояла совсем близко. Тебе нужно отдохнуть.
— Нет, я еще не всем помогла, — я пыталась вырваться, но его сильные руки крепко держали меня. Он обнял меня, прижимая к себе.
— Всем. Посмотри внимательно. Мария, остались те, кто и сами о себе могут позаботиться – с ушибами, небольшими ожогами да перепуганные. Скоро рассветет, ты работала весь день и большую часть ночи.
А, так вот почему так темно. Мысли давались с трудом. Джон был прав, нужно было отдохнуть, но ведь еще столько дел.
— Но травы, — обернулась я. Точно ведь хотела с ними что-то сделать.
— Обязательно ли сейчас? Я помогу, если да.
Точно, настойке нужно часов десять, потому и просила сейчас принести.
— Это от ожогов. Настояться должно.
— Сложно с ним и работать?
— Нет. Разобрать, смешать один к двум, залить водой. Сколько в чашу трав помещается, столько воды нужно.
— Хорошо. Ты отлично справилась. Умница. Теперь можешь отложить дела и отдохнуть.
Нет. Они же не смогут без меня! Нужно смотреть, не начнется ли лихорадка – раны были такие серьезные. Важно сразу дать настойку с листьями малины. Есть ли запас у местной травницы? У меня ничего от жара нет. Может, дать настой заранее? Ох, у меня же его нет.
Джон гладил меня по спине, не выпуская из объятий. От него пахло гарью, и почему-то лесом.
— Мария. Ты спасла всех, кого могла. Отдохни. В таком состоянии ты и себе помочь не сможешь.
Ложь. Я покачала головой. Не всех. Я даже не пыталась помочь дяди Ари, так сильно испугалась. И сколько еще не переживут ближайшую неделю, потому что травница из меня никудышная? Нельзя расслабляться и закрывать глаза, любое изменение в состоянии больного может стать решающим.
— Поплачь, я никому не расскажу. А потом идем спать.
Я крепко обняла Джона в ответ, уткнувшись головой в его надежное плечо, и беззвучно заплакала.
— Страшно, — прошептала я.
— Я защищу тебя. Пока ты со мной, ничего не бойся.
Опять ложь. Раньше я не замечала, как много врет этот человек. Разве мог он спасти меня от собственной неопытности и бесполезности? Так почему же так хотелось закрыть глаза и поверить ему?
Джон подхватил меня на руки, и вынес на улицу. Только теперь я поняла, как тошно пахло в полуразвалившимся доме, куда мы перенесли раненых. Свежий воздух будто бы обжигал легкие. Джон донес меня до небольшого костра, где расположился Этьен. От дома мы ушли недалеко, и я расслабилась. Если что – обязательно услышу и тут же вернусь. Только вот сейчас, буквально несколько минут полежи и отдохну.
— Что с ней?
— Испугалась. Устала, — тихо ответил Джон, укладывая меня на шкуры. — Уходить не хотела.
— А девчонка-то сильнее, чем я думал.
Я хотела возразить, но Джон продолжал гладить меня по голове, и это было так приятно, что все слова куда-то разбежались.
— Да. Мария удивительная.
— С ее-то стойкостью, готовностью бросится в неприятности, чтоб помочь, могла бы стать образцовым королевским рыцарем, родись мужчиной. А так пропадет ведь без присмотра.
Вот и отец Госс и матушка так говорили. Присмотр, и брак, и ох, как же сейчас хочется уткнуться в плечо матушки и спрятаться в ее объятиях от всего мира. Я всхлипнула, обняв себя руками.
— Тише, а то проснется.
Я улеглась и притихла. То ли от усталости, то ли от страха сон все никак не шел, но и глаза открыть я не могла – слишком уж веки были тяжелыми.
— Безрассудностью и упрямством Мария напоминает самых отважных рыцарей.
— Я думал, она пропадет в столице. В лучшем случае, окажется в постели какого-нибудь престарелого купца. Но после увиденного сегодня меня начинают посещать безумные мысли, что, может, у нее и получиться.
— Все еще считаешь, что нам не стоило заезжать в деревню?
— Конечно, — я почему-то ожидала, что Этьен поменял свое мнение, и его ответ меня расстроил. — Не кривись так, Джон. Какого благородства ты ждать от вора? И чем я могу помочь? Построить пару новых домов, чтоб жителям было где спать, пока не придут новые разбойники? Люди должны научится защищать себя сами. В наше время другой защиты нет.
Джон молчал так долго, что я почти уснула. Уже проваливаясь в сон, я услышала его ответ:
— Ты не только вор, Этьен. Я видел, как отчаянно ты помогал им. Не слишком-то ты и отличаешься от Марии, которую считаешь наивной девчонкой.
— Не слишком-то ты разбираешься в людях Джон, — закончил разговор Этьен, укладываясь на жесткую землю.
Утром выяснилось, что местные неплохо справились с перебором трав, и настойки против ожогов к вечеру будут готовы. Появились и мешочки с сухими листьями малины. Несколько дней я неотрывно наблюдала за моими подопечными. Пьер и Ари постоянно вились рядом, если не были заняты другими заданиями Милены. Этьен и Джон вместе с мужчинами валили лес и наскоро складывали дома. День повторялся за днем как в тумане. Промывка, обработка, перевязка. Настои от жара, обработка нагноений, буквица, барвинок малый, первоцветы – все шло в обезболивание, после того, как закончилась драгоценная беладонна. Я металась между больными, но даже с помощью Пьера и Ари не успевала следить за всем. Мужчина со стрелой в боку – охотник Берн, и еще двое умерли от нагноения и горячки. Когда казалось, что все мои усилия впустую, что я лишь продляю их агонию, рядом и оказывались Джон и Этьен. Джон поддерживал меня добрыми словами, объятьями и просто своим присутствием. Этьен был куда молчаливее, чем обычно, и со мной особо не пересекался, но всегда оставлял мне еду и воду, ведь сама я в хлопотах часто о них забывала.
Так прошла неделя. В один из дней ко мне присоединилась деревенская травница: дородная женщина по имени Клеменс. После произошедшего она не говорила, но, ухаживая за ранеными, переставала хмуриться. С помощью второго человека сразу стало легче. Деревенские закончили хоронить погибших, разбирать сохранившееся в пожарищах, и даже поставили два новых дома.
— Сегодня сможем поспать под крышей, — мечтательно протянул Этьен. — И поесть домашнюю стряпню, а то от мяса на огне да полевой ботвы с кореньями у меня уже желудок сводит.
— Неженка.
— Сам-то чуть слюни не пустил, когда Милена нас пригласила.
— Стоит ли идти? — забеспокоилась я. — Еды у них и так немного...
— Этьен два дня пропадал в окрестных лесах, так что на ближайшую неделю мяса хватит на всех.
Я согласилась. Собрались в наспех отстроенном сарае – проторном, но пустом. Не было пола - только стены, балки, что стены держат, да крыша с накиданной поверх зеленью. Внутри стоял длинный стол со скамьями. На столе дымились котелки с наваристым супом. Милена и ее помощницы даже успели напечь лепешек на всех. Кто-то принес вина. Старики, женщины, дети и раненые мужчины, кто чувствовал себя получше, сидели за столом, разговаривая. Я подошла к Милене, и попросила небольшую плошку супа принести мне в дом с ранеными.
— Не стоит. За ними присмотрит Клеменс.
— Ей тоже стоит поесть. Нельзя все время находиться среди раненых и умирающих. Это, — я попыталась подобрать подходящее определение. Высасывает душу? Лишает надежды, в собственные силы? Раздавливает тебя, как букашку, за то, что посмела противится божественному замыслу? — ...тяжело.
Милена погладила меня по голове, будто слышала все невысказанные слова.
— Клеменс сейчас тоже нездорова. Такое шумное сборище ей только навредит.
— Нездорова? Что же вы раньше не сказали! Что с ней? Ожоги, раны? Ох, а ведь она целыми днями со мной на ногах проводит, да раненых ворочает.
— Перестань кудахтать, — Милена впихнула мне высокую стопку плошек в руки, — и послушай, что тебе старшие говорят. Что ты, что Пьер с Ари – думаете, все в свои почтенные годы о жизни знаете. У Клеменс болит душа, и ты с твоими травами с этим ничего сделать не сможешь. Иногда грехи поглощают нас, и только молитвами и уединением она сможет вылечить себя, если господь позволит.
— Грехи?! Клеменс ни в чем не виновата...же? — начав с возмущения, я закончила робким вопросом. За тихие дни с молчаливой Клеменс мы притерлись друг к другу. Она была скупа на слова, но щедра на знания – делилась новыми обезболивающими и настойками, как лучше за больными ухаживать и на что в первую очередь обращать внимание. Клеменс любила травничество так же, как и я, и впервые я ощутила родство с другим человеком, кроме матушки. Думать, что Клеменс могла быть как-то причастна к произошедшему не хотелось.
— Кто ты такая, чтоб чужие грехи считать? Услышь тебя какой святой отец, от церкви бы отлучил за самонадеянность. Уныние, Мария, тоже грех. И он разъедает и отравляет душу не слабее разврата или жадности. Так что оставь Клеменс одну. Ей лучше знать, как бороться со своими демонами.
Что-то в этих словах звучало неправильно. Но я не знала, как помочь, и послушала Милену. Расставила плошки и села рядом с Джоном. Тот привычно припирался с Этьеном, на этот раз что-то об оружии.
