- Если это барыга - то так ему и надо, - говорит тот же чувак, что согласно кивал головой.
Такие выводы можно вывести из чего угодно. Но только любой вывод будет не точным, потому что точности нет ни в чем. Я мудр, я это понимаю. Я также понимаю, что я ничто, но эти живые глупцы даже не знают этого, они даже не подозревают о том, о чем уже знал я, когда был живым... и собственно из-за этого знания я и лишился жизни. Вся умственная деятельность людей, все их радости и якобы глубокие горести настолько малы и бессмысленны, что людей даже жалко за то непомерное высокомерие, с которым они ищут смыслы в их бессмысленной жизни и гордятся своими достижениями, которые и не достижения вовсе. Абсолютно любому безразличны любые иные эмоции, кроме своих собственных. Я люблю Сэнди, потому что я привык ее любить, и мне от этого хорошо. Я волнуюсь о Сэнди, потому что это мое волнение. И все это на самом деле очень страшно - ты являешься никем, но собственные интересы ставишь выше всего остального. И ты не можешь жить по-другому - ты так устроен. И даже тогда, когда ты целуешь задницу своему боссу или когда об тебя вытирают ноги все, кому не лень - даже тогда ты ставишь свои интересы выше всего остального. Правда, эгоизм этих интересов специфичен, но это уже другой разговор.
Женщина сдается. Она диктует дату и время моей смерти своему чванливому коллеге, тот записывает. Зеваки постепенно расходятся - никакого зрелища не будет. Кого-то действительно трогает моя смерть, в основном женщин, но, думаю, это вызвано не столько моим довольно молодым возрастом, сколько отрубленными ногами и лужей крови вокруг меня.
Я задаюсь вопросом - а сможет ли неизвестный вторж... хотя, чего мне боятся... сможет ли внетелесный придурок вселиться в мое мертвое тело? Или же в мою еще думающую, но представляющую собой физическое ничто сущность?
Возникает еще один вопрос - где другие покойники? Каждый день кто-то в Сан-Франциско умирает, и если я существую после смерти, значит, существуют и другие покойники. Сто миллиардов покойников, некогда бродившие по этой земле... где вы? Почему я один? Неужели я закупорен в своей пустоте? И мне никак не выйти в контакт с другими покойниками? А вдруг мне захочется открыть клуб по интересам?
Чванливый медик попадается мне на глаза. Глаза, конечно, слово неуместное, но я не знаю, чем я вижу... вижу всем собой, наверное...
А могу ли я ходить? Я вышел из своего тела, значит, я могу прийти, например, к Сэнди...
И где она? Что с ней? Неужели после своей смерти (которая, я надеюсь, будет нескоро) она не присоединится ко мне? Что ж, если это так, это очень плохо... Очень и...
Пессимизм прерывает другая, потрясающая мысль. Вдруг внетелесный придурок - и есть какой-нибудь покойник? И этому покойнику стало настолько скучно, что стал управлять чужими телами и превращать все происходящее в абсурд... Черт, если это так, то я... я тоже могу вселяться в тела живых людей и без их спроса читать их мысли и управлять ими. Я... я бы не стал творить ту херню, которую творил внетелесный придурок. Я бы заботился о своей Сэнди, вселялся бы в тела людей, представляющих ей угрозу, и делал бы из них ее союзников.
Моя сущность будто бы помещена в сосуд с живым возбуждением. Я смотрю на чванливого медика, который помещает все что от меня осталось в мешок, и решаю потренироваться на нем.
Я не знаю, как это работает, поэтому решаю довериться своей интуиции. Я просто представляю, что оказываюсь в теле медика.
Лабиринт разнообразных ощущений, чувств, окружающей реальности. Мигалки, голоса, отвращение от трупа, проблемы с оплатой жилья, желание совокупиться с коллегой, Бен Басс - все, из чего состоял чванливый медик по имени Бен Басс, рушится на меня, как лавина на какого-нибудь альпиниста. Я понимаю, что необходимо время, чтобы начать ориентироваться в чужой голове...
…и Бен Басс, похоже, меня не замечает. Я вижу его глазами, как он аккуратно протягивает мешок под мои отрубленные ноги. Никогда не думал, что меня будут хоронить по частям.
Бен меня не замечает, а я, пока ни в чем не разобравшись, решаю сосредоточиться на самом приятном, что есть в его сознании.
Я отодвигаю бесформенную, но понятную мне волну медицинских терминов (я же все-таки учился на врача) и продвигаюсь к своему, вернее, к Бенову желанию трахнуть свою коллегу. Я понимаю, что коллегу зовут Барбара Батчер. Я смотрю на Барбару не глазами Бена, а, скорее, смотрю сквозь его глаза, и вижу его фантазии. Барбара, голая, делает непотребные вещи, самой потребной из которой является минет, делает все эти вещи одновременно, и все это действо происходит в разных временных плоскостях. Я чувствую себя стариком без личной жизни, подглядывающим за молодой парой в замочную скважину.
Всю эту похотливую вакханалию прерывает кулак какого-то мужика с неприятным голосом. Этот безликий неприятный мужик бьет моего подопытного Бена, бьет руками и ногами. Картинка смутная, как давно забытый сон, но достаточно убедительная. После избиения желание заняться любовью с Барбарой ослабевает, но не пропадает. Я понимаю, что избиения в реальности не было, но зная биографию Бена, оно гипотетически возможно. Барбара, исходя из мыслей Бена - верная и любящая жена. Я вспоминаю о внетелесном придурке, надеюсь, что мысль о внетелесном придурке не останется в чужой голове, затем мысленно приказываю Бену наброситься на Барбару и сорвать с нее одежду, но Бен в это время кладет в машину скорой помощи мешок с моими ногами, кладет довольно небрежно, и кладет рядом с мешком с моим еще не остывшим туловищем. Я мысленно приказываю Бену хотя бы ущипнуть Барбару за попу, но Бен явно не ощущает моих команд. Я выхожу из его тела, переосмысливаю все, что видел, и понимаю, что я не только мертв, но и могу читать чужие мысли - но чужими телами управлять не могу.
И это мне не нравится.
Время идет мучительно медленно. Совсем скоро моя кровь исчезнет с трамвайных путей, как исчезает все в этом мире. И где, кстати, находятся все исчезнувшие вещи?
Хм. Да, я наивен. Я наивно полагал, что после смерти стал мудрее. В сравнении с живыми людьми - возможно, но сейчас нет смысла на них ориентироваться. У них свой мир, а у меня - свой. Страшно звучит, но, похоже, после смерти моя жизнь только начинается.
Я смогу перенимать болезни других на себя. Смогу вселить надежду всем безнадежным. Стану невидимым героем для своей планеты. Сделаю столько добра, что в мою честь назовут новую религию. Да, я стану воплощением добра, но для начала мне нужно научиться управлять чужими телами…
…нет, для начала мне нужно убедиться, что с моей Сэнди все в порядке.
Я представляю, что вижу ее...
В следующее мгновение я оказываюсь в переполненном аэропорте Лос-Анджелеса. Моя Сэнди сидит с пушистым засранцем на руках. Два чемодана стоят перед ней. Я долго вглядываюсь в лицо, которое уже никогда не смогу поцеловать, и вижу, что Сэнди хочется спать. Вижу по векам - они, наверное, на сотую долю миллиметра ниже, чем обычно. Сэнди кажется очень спокойной - но я-то знаю, что Сэнди волнуется, и волнуется сильно, как волнуется человек, не теряющий надежды, как человек, уверенный, что вот-вот услышит родной своему сердцу голос. Но, дорогая, этот родной человек, который мог улавливать твои неуловимые чувства, уже никогда не сможет тебе позвонить. Теперь нет на земле человека, который бы смог в твоем спокойном лице увидеть то, что никто другой даже при всех воображениях мира не смог бы увидеть... Бедная, бедная моя девочка! Я бы рыдал, будь у меня глаза. Последний раз я плакал лет в пятнадцать, еще на Украине. И теперь-то я знаю, что никогда не заплачу вновь. То ничто, из которого я состою, горит пронзительной болью. Эта боль кажется душевной, легкой, приятно волнующей - но на самом деле она непереносима. Будто бы весь я - это боль от раны в колене еще принадлежащего мне тела. Я не могу оторваться от Сэнди, я бессилен как тогда, когда не мог оторваться от своего искореженного трупа.
Моя маленькая девочка! Умерла тетя Лорен, а теперь умер я. Не осталось у Сэнди тех родственников, в присутствии которых она могла бы быть собой. И моя девочка ничего об этом не знает! Кто-то обязательно ей расскажет, и наверняка это будет тот, кто плевать хотел на ту душевную боль, что Сэнди испытает.
Я хочу вселиться в голову Сэнди, дать ей понять, что я жив и всегда буду рядом, но... но не могу. Я знаю, о чем она думает, и для этого мне не обязательно проникать в ее голову. Но только изнутри можно дать понять Сэнди, что после смерти жизнь не заканчивается. Но я не могу. Вселиться в голову Сэнди - это вандализм. Голова моей Сэнди - это не голова чванливого Бена Басса. Это не голова любого другого живого трупа. Моя Сэнди - это человек. И я уважаю ее мысли...
Я не стану проникать в мысли Сэнди. Я просто буду с ней, в надежде, что когда она узнает о моей смерти, мне удастся забрать себе ту боль, что в клочья разорвет ее творческую душу...
Сэнди кому-то звонит. Я знаю, кому именно, но все же решаю проверить. Я думаю о своем телефоне и переношусь в машину скорой помощи, которая, по всей видимости, еще не доехала до морга. Бен и Барбара сидят рядом, в руках у Бена заляпанный кровью телефон.
- Ответь лучше ты, - просит Бен.
Теперь телефон в руках Барбары.
- Ему звонит "любимая", - говорит Барбара. - Жена, наверное.
- Или любовница. Эта прерогатива копов - разговаривать с родственниками убитых.
- И обыскивать труп в поисках улик... Что здесь делает телефон?
- Кто-то из копов пошутил... Ответь, пожалуйста, его любимая волнуется.
Я возвращаюсь к Сэнди. Что бы ни было в прошлом, что бы ни произошло в дальнейшем, я знаю - этот телефонный разговор будет самым болезненным воспоминанием для меня и для моей Сэнди.
- Кто это? - Я слышу голос Сэнди, смотрю в ее глаза. Что-то огромное хочет вырваться наружу, но я понимаю, что оно навсегда останется внутри.
Я вижу, как меняется лицо моей Сэнди. Чертово любопытство заставляет меня на долю секунды переместись в машину скорой помощи.
-...нашли сегодня утром. Документов при нем не было... - говорит Барбара с профессиональной неловкостью.
Я возвращаюсь обратно к Сэнди. Хочу быть с ней и не хочу лишний раз убеждаться в собственной смерти. Глаза моей девочки блестят, я чувствую, как ореол надежды вокруг нее угасает и ненавижу весь мир за то, что она не может почувствовать меня.
- Черные волосы? Да... может быть…
Буквально вижу крохотную надежду в блестящих глазах. Сэнди все еще верит, что это труп какого-то незнакомца. Он украл мой телефон, угнал мою машину, а затем имел несчастье получить две пули и угодить под трамвай. А я, Олег Ривник, живой и невредимый, еду к своей жене в аэропорт Лос-Анджелес, и мне ничто не угрожает... С непередаваемой невыносимостью хочется, чтобы так оно и было.
И просто хочется обрести свое тело...
- Я приеду на опознание, - говорит моя Сэнди. - Сегодня. Назовите, пожалуйста, адрес.
Стоило мне об этом подумать, как мой дух или моя сущность, как бы она не называлась, обретает телесные очертания. Я смотрю на свои призрачные руки и вижу, что одежда на мне та же, что была в момент смерти. Я стою на полу и не проваливаюсь, я могу ходить. Я делаю вполне человеческие шаги, приближаюсь к Сэнди, протягиваю свою руку, говорю:
- Сэнди, милая моя.
Блестящие, почти стеклянные глаза смотрят сквозь меня.
- Моя миссис Страсть... Твой мистер Ревность, он здесь...
Сэнди садится на стул, садится так, как садятся люди, понимающие, что если они останутся на ногах, то непременно упадут в обморок. В правой руке она держит телефон, в левой - недовольного урчащего Гейси. Он смотрит прямо мне в глаза, и я спрашиваю себя - а видят ли покойников коты?
Я хочу, чтобы ты меня почувствовала, думаю я.
Я знаю, в мире покойников любая мысль превращается в исполненное желание, и это своего рода награда за потерю тела.
- Сэнди, дорогая моя, я люблю тебя...
Сэнди с чемоданами проходит сквозь меня.
Я такое же ничто, как и живой человек...
Кто-то из сотрудников аэропорта останавливает мою Сэнди, спрашивает что-то про Гейси, говорит какой-то бред про особые условия перелета с животными. Сэнди говорит, что она никуда не летит. Я проникаю в голову этого сотрудника, понимаю, что он хочет спать и хочет есть, и так же хочет, чтобы ближайший запланированный полет окончился где-нибудь в пучинах Тихого океана – чужая размеренная жизнь кажется ему невообразимо скучной.
Он по-своему прав, думаю я, вот только может ли жизнь после смерти быть такой же скучной, как и до нее? Думаю, это зависит от человека. Или от покойника.
Теперь нет разницы между этими понятиями.
И, вероятнее всего, ее никогда и не было.
10
Следуешь за любимой, понимаешь ее боль и ничего не можешь с этим поделать. Следуешь, понимаешь и ничего не делаешь...
Я хочу быть всегда рядом с Сэнди, хоть и толку в этом ровным счетом никакого. Мне нужно разобраться в устройстве этой "второй жизни", долгая ли она... а то вдруг меня настигнет небытие. В то время, когда я считал себя мудрым, я успел убедить себя, что новая жизнь будет продолжаться вечно. Какой же я дурак...
Единственный, кто любит и ненавидит тебя сильнее других - ты сам. Сам себе судья, сам себе идолопоклонник.
Я задаюсь вопросом - кем мог быть тот внетелесный придурок? Теперь я знаю, что это какой-то покойник, но кто стал бы мстить мне с того света? У меня-то всего один враг, и он пока живой… хорошо, два врага, один живой, второго недавно посадили.
А может... Папочка увлекается спиритуализмом? Он решил пощекотать нам с Сэнди нервы, и для этого договорился с одним из особенно шизанутых покойников. Конечно, я в каком-то роде живу после смерти, поэтому многие идеи эзотерической направленности, и вместе с ними все бредни креационистов, которые я презирал, когда был жив, теперь вызывают у меня куда более почтительный интерес. Папочка... его жадность... договор с покойниками... Да, это возможно - покойника ведь не купишь деньгами. Лишь одно меня смущает. Да, Папочка меня презирает в самом презрительном смысле этого слова, но он не может желать мне смерти. А если может, то получается, что он и Сэнди подставил под удар. Она же чуть не бросилась с обрыва. Нет, Папочка хоть и кряхтящий маразмом старый мешок с деньгами, но он не убийца. Это вариант, конечно, возможен, но он очень уж маловероятен.
Когда осознаешь, что живешь после смерти, невольно допускаешь любой, даже самый бредовый вариант. Все становится возможным - и это на самом деле грустно. Никаких правил, никаких ограничений, никакого превозмогания ради сладкой победы. Хаос и пустота. Тьма и мир иллюзий.
Если не Папочка, тогда искусствовед. Запертый в тюрьме, он, однако, смог все организовать. И...
Нет, все не так. Причины кроются в другом. Я только что вспоминаю слова, которые губами Клэр произнес внетелесный придурок:
"Потому что ты ни в чем не виноват"
Это была месть. Внетелесный придурок с кем-то меня перепутал. Поэтому он не позволил полицейским арестовать меня за убийство Пауэрса.
Черт... Я хоть и обрел подобие физической оболочки, но от умственных усилий болит не только голова, я болею весь. Это ощущение можно сравнить с многокилометровой полосой препятствий. Будто бы я ее преодолел, и преодолел дважды.
Такие выводы можно вывести из чего угодно. Но только любой вывод будет не точным, потому что точности нет ни в чем. Я мудр, я это понимаю. Я также понимаю, что я ничто, но эти живые глупцы даже не знают этого, они даже не подозревают о том, о чем уже знал я, когда был живым... и собственно из-за этого знания я и лишился жизни. Вся умственная деятельность людей, все их радости и якобы глубокие горести настолько малы и бессмысленны, что людей даже жалко за то непомерное высокомерие, с которым они ищут смыслы в их бессмысленной жизни и гордятся своими достижениями, которые и не достижения вовсе. Абсолютно любому безразличны любые иные эмоции, кроме своих собственных. Я люблю Сэнди, потому что я привык ее любить, и мне от этого хорошо. Я волнуюсь о Сэнди, потому что это мое волнение. И все это на самом деле очень страшно - ты являешься никем, но собственные интересы ставишь выше всего остального. И ты не можешь жить по-другому - ты так устроен. И даже тогда, когда ты целуешь задницу своему боссу или когда об тебя вытирают ноги все, кому не лень - даже тогда ты ставишь свои интересы выше всего остального. Правда, эгоизм этих интересов специфичен, но это уже другой разговор.
Женщина сдается. Она диктует дату и время моей смерти своему чванливому коллеге, тот записывает. Зеваки постепенно расходятся - никакого зрелища не будет. Кого-то действительно трогает моя смерть, в основном женщин, но, думаю, это вызвано не столько моим довольно молодым возрастом, сколько отрубленными ногами и лужей крови вокруг меня.
Я задаюсь вопросом - а сможет ли неизвестный вторж... хотя, чего мне боятся... сможет ли внетелесный придурок вселиться в мое мертвое тело? Или же в мою еще думающую, но представляющую собой физическое ничто сущность?
Возникает еще один вопрос - где другие покойники? Каждый день кто-то в Сан-Франциско умирает, и если я существую после смерти, значит, существуют и другие покойники. Сто миллиардов покойников, некогда бродившие по этой земле... где вы? Почему я один? Неужели я закупорен в своей пустоте? И мне никак не выйти в контакт с другими покойниками? А вдруг мне захочется открыть клуб по интересам?
Чванливый медик попадается мне на глаза. Глаза, конечно, слово неуместное, но я не знаю, чем я вижу... вижу всем собой, наверное...
А могу ли я ходить? Я вышел из своего тела, значит, я могу прийти, например, к Сэнди...
И где она? Что с ней? Неужели после своей смерти (которая, я надеюсь, будет нескоро) она не присоединится ко мне? Что ж, если это так, это очень плохо... Очень и...
Пессимизм прерывает другая, потрясающая мысль. Вдруг внетелесный придурок - и есть какой-нибудь покойник? И этому покойнику стало настолько скучно, что стал управлять чужими телами и превращать все происходящее в абсурд... Черт, если это так, то я... я тоже могу вселяться в тела живых людей и без их спроса читать их мысли и управлять ими. Я... я бы не стал творить ту херню, которую творил внетелесный придурок. Я бы заботился о своей Сэнди, вселялся бы в тела людей, представляющих ей угрозу, и делал бы из них ее союзников.
Моя сущность будто бы помещена в сосуд с живым возбуждением. Я смотрю на чванливого медика, который помещает все что от меня осталось в мешок, и решаю потренироваться на нем.
Я не знаю, как это работает, поэтому решаю довериться своей интуиции. Я просто представляю, что оказываюсь в теле медика.
Лабиринт разнообразных ощущений, чувств, окружающей реальности. Мигалки, голоса, отвращение от трупа, проблемы с оплатой жилья, желание совокупиться с коллегой, Бен Басс - все, из чего состоял чванливый медик по имени Бен Басс, рушится на меня, как лавина на какого-нибудь альпиниста. Я понимаю, что необходимо время, чтобы начать ориентироваться в чужой голове...
…и Бен Басс, похоже, меня не замечает. Я вижу его глазами, как он аккуратно протягивает мешок под мои отрубленные ноги. Никогда не думал, что меня будут хоронить по частям.
Бен меня не замечает, а я, пока ни в чем не разобравшись, решаю сосредоточиться на самом приятном, что есть в его сознании.
Я отодвигаю бесформенную, но понятную мне волну медицинских терминов (я же все-таки учился на врача) и продвигаюсь к своему, вернее, к Бенову желанию трахнуть свою коллегу. Я понимаю, что коллегу зовут Барбара Батчер. Я смотрю на Барбару не глазами Бена, а, скорее, смотрю сквозь его глаза, и вижу его фантазии. Барбара, голая, делает непотребные вещи, самой потребной из которой является минет, делает все эти вещи одновременно, и все это действо происходит в разных временных плоскостях. Я чувствую себя стариком без личной жизни, подглядывающим за молодой парой в замочную скважину.
Всю эту похотливую вакханалию прерывает кулак какого-то мужика с неприятным голосом. Этот безликий неприятный мужик бьет моего подопытного Бена, бьет руками и ногами. Картинка смутная, как давно забытый сон, но достаточно убедительная. После избиения желание заняться любовью с Барбарой ослабевает, но не пропадает. Я понимаю, что избиения в реальности не было, но зная биографию Бена, оно гипотетически возможно. Барбара, исходя из мыслей Бена - верная и любящая жена. Я вспоминаю о внетелесном придурке, надеюсь, что мысль о внетелесном придурке не останется в чужой голове, затем мысленно приказываю Бену наброситься на Барбару и сорвать с нее одежду, но Бен в это время кладет в машину скорой помощи мешок с моими ногами, кладет довольно небрежно, и кладет рядом с мешком с моим еще не остывшим туловищем. Я мысленно приказываю Бену хотя бы ущипнуть Барбару за попу, но Бен явно не ощущает моих команд. Я выхожу из его тела, переосмысливаю все, что видел, и понимаю, что я не только мертв, но и могу читать чужие мысли - но чужими телами управлять не могу.
И это мне не нравится.
Время идет мучительно медленно. Совсем скоро моя кровь исчезнет с трамвайных путей, как исчезает все в этом мире. И где, кстати, находятся все исчезнувшие вещи?
Хм. Да, я наивен. Я наивно полагал, что после смерти стал мудрее. В сравнении с живыми людьми - возможно, но сейчас нет смысла на них ориентироваться. У них свой мир, а у меня - свой. Страшно звучит, но, похоже, после смерти моя жизнь только начинается.
Я смогу перенимать болезни других на себя. Смогу вселить надежду всем безнадежным. Стану невидимым героем для своей планеты. Сделаю столько добра, что в мою честь назовут новую религию. Да, я стану воплощением добра, но для начала мне нужно научиться управлять чужими телами…
…нет, для начала мне нужно убедиться, что с моей Сэнди все в порядке.
Я представляю, что вижу ее...
В следующее мгновение я оказываюсь в переполненном аэропорте Лос-Анджелеса. Моя Сэнди сидит с пушистым засранцем на руках. Два чемодана стоят перед ней. Я долго вглядываюсь в лицо, которое уже никогда не смогу поцеловать, и вижу, что Сэнди хочется спать. Вижу по векам - они, наверное, на сотую долю миллиметра ниже, чем обычно. Сэнди кажется очень спокойной - но я-то знаю, что Сэнди волнуется, и волнуется сильно, как волнуется человек, не теряющий надежды, как человек, уверенный, что вот-вот услышит родной своему сердцу голос. Но, дорогая, этот родной человек, который мог улавливать твои неуловимые чувства, уже никогда не сможет тебе позвонить. Теперь нет на земле человека, который бы смог в твоем спокойном лице увидеть то, что никто другой даже при всех воображениях мира не смог бы увидеть... Бедная, бедная моя девочка! Я бы рыдал, будь у меня глаза. Последний раз я плакал лет в пятнадцать, еще на Украине. И теперь-то я знаю, что никогда не заплачу вновь. То ничто, из которого я состою, горит пронзительной болью. Эта боль кажется душевной, легкой, приятно волнующей - но на самом деле она непереносима. Будто бы весь я - это боль от раны в колене еще принадлежащего мне тела. Я не могу оторваться от Сэнди, я бессилен как тогда, когда не мог оторваться от своего искореженного трупа.
Моя маленькая девочка! Умерла тетя Лорен, а теперь умер я. Не осталось у Сэнди тех родственников, в присутствии которых она могла бы быть собой. И моя девочка ничего об этом не знает! Кто-то обязательно ей расскажет, и наверняка это будет тот, кто плевать хотел на ту душевную боль, что Сэнди испытает.
Я хочу вселиться в голову Сэнди, дать ей понять, что я жив и всегда буду рядом, но... но не могу. Я знаю, о чем она думает, и для этого мне не обязательно проникать в ее голову. Но только изнутри можно дать понять Сэнди, что после смерти жизнь не заканчивается. Но я не могу. Вселиться в голову Сэнди - это вандализм. Голова моей Сэнди - это не голова чванливого Бена Басса. Это не голова любого другого живого трупа. Моя Сэнди - это человек. И я уважаю ее мысли...
Я не стану проникать в мысли Сэнди. Я просто буду с ней, в надежде, что когда она узнает о моей смерти, мне удастся забрать себе ту боль, что в клочья разорвет ее творческую душу...
Сэнди кому-то звонит. Я знаю, кому именно, но все же решаю проверить. Я думаю о своем телефоне и переношусь в машину скорой помощи, которая, по всей видимости, еще не доехала до морга. Бен и Барбара сидят рядом, в руках у Бена заляпанный кровью телефон.
- Ответь лучше ты, - просит Бен.
Теперь телефон в руках Барбары.
- Ему звонит "любимая", - говорит Барбара. - Жена, наверное.
- Или любовница. Эта прерогатива копов - разговаривать с родственниками убитых.
- И обыскивать труп в поисках улик... Что здесь делает телефон?
- Кто-то из копов пошутил... Ответь, пожалуйста, его любимая волнуется.
Я возвращаюсь к Сэнди. Что бы ни было в прошлом, что бы ни произошло в дальнейшем, я знаю - этот телефонный разговор будет самым болезненным воспоминанием для меня и для моей Сэнди.
- Кто это? - Я слышу голос Сэнди, смотрю в ее глаза. Что-то огромное хочет вырваться наружу, но я понимаю, что оно навсегда останется внутри.
Я вижу, как меняется лицо моей Сэнди. Чертово любопытство заставляет меня на долю секунды переместись в машину скорой помощи.
-...нашли сегодня утром. Документов при нем не было... - говорит Барбара с профессиональной неловкостью.
Я возвращаюсь обратно к Сэнди. Хочу быть с ней и не хочу лишний раз убеждаться в собственной смерти. Глаза моей девочки блестят, я чувствую, как ореол надежды вокруг нее угасает и ненавижу весь мир за то, что она не может почувствовать меня.
- Черные волосы? Да... может быть…
Буквально вижу крохотную надежду в блестящих глазах. Сэнди все еще верит, что это труп какого-то незнакомца. Он украл мой телефон, угнал мою машину, а затем имел несчастье получить две пули и угодить под трамвай. А я, Олег Ривник, живой и невредимый, еду к своей жене в аэропорт Лос-Анджелес, и мне ничто не угрожает... С непередаваемой невыносимостью хочется, чтобы так оно и было.
И просто хочется обрести свое тело...
- Я приеду на опознание, - говорит моя Сэнди. - Сегодня. Назовите, пожалуйста, адрес.
Стоило мне об этом подумать, как мой дух или моя сущность, как бы она не называлась, обретает телесные очертания. Я смотрю на свои призрачные руки и вижу, что одежда на мне та же, что была в момент смерти. Я стою на полу и не проваливаюсь, я могу ходить. Я делаю вполне человеческие шаги, приближаюсь к Сэнди, протягиваю свою руку, говорю:
- Сэнди, милая моя.
Блестящие, почти стеклянные глаза смотрят сквозь меня.
- Моя миссис Страсть... Твой мистер Ревность, он здесь...
Сэнди садится на стул, садится так, как садятся люди, понимающие, что если они останутся на ногах, то непременно упадут в обморок. В правой руке она держит телефон, в левой - недовольного урчащего Гейси. Он смотрит прямо мне в глаза, и я спрашиваю себя - а видят ли покойников коты?
Я хочу, чтобы ты меня почувствовала, думаю я.
Я знаю, в мире покойников любая мысль превращается в исполненное желание, и это своего рода награда за потерю тела.
- Сэнди, дорогая моя, я люблю тебя...
Сэнди с чемоданами проходит сквозь меня.
Я такое же ничто, как и живой человек...
Кто-то из сотрудников аэропорта останавливает мою Сэнди, спрашивает что-то про Гейси, говорит какой-то бред про особые условия перелета с животными. Сэнди говорит, что она никуда не летит. Я проникаю в голову этого сотрудника, понимаю, что он хочет спать и хочет есть, и так же хочет, чтобы ближайший запланированный полет окончился где-нибудь в пучинах Тихого океана – чужая размеренная жизнь кажется ему невообразимо скучной.
Он по-своему прав, думаю я, вот только может ли жизнь после смерти быть такой же скучной, как и до нее? Думаю, это зависит от человека. Или от покойника.
Теперь нет разницы между этими понятиями.
И, вероятнее всего, ее никогда и не было.
10
Следуешь за любимой, понимаешь ее боль и ничего не можешь с этим поделать. Следуешь, понимаешь и ничего не делаешь...
Я хочу быть всегда рядом с Сэнди, хоть и толку в этом ровным счетом никакого. Мне нужно разобраться в устройстве этой "второй жизни", долгая ли она... а то вдруг меня настигнет небытие. В то время, когда я считал себя мудрым, я успел убедить себя, что новая жизнь будет продолжаться вечно. Какой же я дурак...
Единственный, кто любит и ненавидит тебя сильнее других - ты сам. Сам себе судья, сам себе идолопоклонник.
Я задаюсь вопросом - кем мог быть тот внетелесный придурок? Теперь я знаю, что это какой-то покойник, но кто стал бы мстить мне с того света? У меня-то всего один враг, и он пока живой… хорошо, два врага, один живой, второго недавно посадили.
А может... Папочка увлекается спиритуализмом? Он решил пощекотать нам с Сэнди нервы, и для этого договорился с одним из особенно шизанутых покойников. Конечно, я в каком-то роде живу после смерти, поэтому многие идеи эзотерической направленности, и вместе с ними все бредни креационистов, которые я презирал, когда был жив, теперь вызывают у меня куда более почтительный интерес. Папочка... его жадность... договор с покойниками... Да, это возможно - покойника ведь не купишь деньгами. Лишь одно меня смущает. Да, Папочка меня презирает в самом презрительном смысле этого слова, но он не может желать мне смерти. А если может, то получается, что он и Сэнди подставил под удар. Она же чуть не бросилась с обрыва. Нет, Папочка хоть и кряхтящий маразмом старый мешок с деньгами, но он не убийца. Это вариант, конечно, возможен, но он очень уж маловероятен.
Когда осознаешь, что живешь после смерти, невольно допускаешь любой, даже самый бредовый вариант. Все становится возможным - и это на самом деле грустно. Никаких правил, никаких ограничений, никакого превозмогания ради сладкой победы. Хаос и пустота. Тьма и мир иллюзий.
Если не Папочка, тогда искусствовед. Запертый в тюрьме, он, однако, смог все организовать. И...
Нет, все не так. Причины кроются в другом. Я только что вспоминаю слова, которые губами Клэр произнес внетелесный придурок:
"Потому что ты ни в чем не виноват"
Это была месть. Внетелесный придурок с кем-то меня перепутал. Поэтому он не позволил полицейским арестовать меня за убийство Пауэрса.
Черт... Я хоть и обрел подобие физической оболочки, но от умственных усилий болит не только голова, я болею весь. Это ощущение можно сравнить с многокилометровой полосой препятствий. Будто бы я ее преодолел, и преодолел дважды.
