Он, кстати, успел сказать, что искусствоведа посадили в тюрьму из-за связи с мафией - искусствоведа уже не получится обвинить в наших бедах. Но все это уже не важно - важно, что я убил Пауэрса, воткнул в его глаз вилку и не понимаю, почему оказался способным на такое.
Затем я себя поправляю:
- У меня есть одна версия, но прежде, чем я ее озвучу, я должен узнать, что именно побудило тебя сжечь свои картины.
Сэнди говорит, говорит спокойно, но медленно, словно бы сомневается в том, что говорит:
- Мне... мне показалось это правильным. Я была уверена в том, что делаю. Я думала, что ради этого я и рисовала все свои картины - ради того, чтобы их сжечь. А сейчас... когда говорю с тобой... когда думаю обо всем этом... я же не могла все это совершить, правда?
Сэнди задает вопрос с надеждой.
Я не отвечаю - я знаю, что порой Сэнди впадает в творческие истерики, но даже если перемножить все ее истерики, то получившейся величины все равно бы не хватило для того, чтобы в голову Сэнди пришла мысль предать огню все свои картины.
- Ты не мог никого убить, - говорит Сэнди. - Я не могла сжечь картины. Однако... - Она указывает на пепел. В студии, кстати, гарью не пахнет, пахнет как обычно, красками.
- Ты сожгла картины, но затем ты хотела, так же, как и я, забрать все наши вещи. Зачем?
- Тогда мне показалось это правильным, - вновь говорит Сэнди.
Затем задумывается.
- Скажи мне, что мы не сговариваясь сошли с ума, - просит моя Сэнди.
- Хотелось бы в это верить, - говорю я. - Но это не так. Мы не сошли с ума. Просто кто-то вселяется в наши - и в чужие тела - и делает с ними все, что хочет.
Сэнди улыбается. Даже в этой ситуации - улыбается. Я обнимаю ее. Я настолько тронут, что едва не плачу.
- И ты мне говоришь, что мы не сошли с ума?
Форд Фокус мчится по ночным дорогам. Мчится уже несколько часов. Город Ангелов теперь находится ближе, чем родной для Сэнди Город У Залива . Полная луна мрачно смотрит на нас с высоты бордово-синего неба. Гейси сжимается в клубок на заднем сидении кабриолета между двумя чемоданами и тремя неприлично возвышающимися над машиной мольбертами. Сэнди смотрит на меня. Я смотрю на дорогу и не вижу... ничего.
Куда мы едем? От чего мы бежим? Не может ли то, от чего мы пытаемся скрыться, настигнуть нас в другом месте и в неподходящее, как всегда, время? Сэнди успела понадеяться, что все, что с нами происходит - странный розыгрыш Клэр и Папочки. Они, наши славные родственники, накачали нас наркотиком, вызывающим состояние параноидального бреда, и в реальности Сэнди не сжигала свои картины, а я - не убивал Пауэрса. Хотелось бы в это верить, наверное раз в пятый, отвечаю я и слежу за пустой дорогой, слежу и умудряюсь радоваться – ведь все водители, очевидно, разъехались по своим домам, чтобы не мешать нам бежать...
Куда?
Глаза Сэнди расширяются, она испуганно на меня смотрит. Действительно испуганно – без спокойствия на лице, то есть без синдромов свойственного только ей испуга. Сейчас моя Сэнди пугается так, как пугается обыкновенный человек.
Такие эмоции на лице моей Сэнди означают, что испытываемый ею страх превышает всевозможные пределы. Я останавливаюсь у обочины и тихо пытаюсь узнать, что за чертовщина вызвала в ее лице столь пугающие перемены.
Сэнди не отвечает. Она старательно отводит глаза, но я успеваю заметить, что глаза ее блестят.
- Милая моя Сэнди, - начинаю я. - Я убил человека и избил старика. О чем бы ты не подумала и что бы ты не сделала, не думаю, что это будет страшнее моих деяний.
- Будет, - всхлипывает Сэнди.
- Если и будет, то это не твоя вина.
Сэнди смотрит на меня, она хочет знать, верю ли я сам в то, о чем говорю, или нет.
- Нами кто-то управляет, и после всего того, что с нами случилось, будет глупо считать эту мысль бредом.
- Ага.
Сэнди шмыгает носом и говорит:
- Прости меня, Олег.
- За что?
Сэнди поворачивается ко мне боком, лицом к заднему сиденью, просовывает руку между мольбертами и чешет недовольно урчащего Гейси за ухом. Не то, чтобы она решила успокоить кота, просто ищет повод не встречаться со мной глазами, удрученно думаю я.
- Нам нужно вернуться назад.
- Зачем?
Сэнди не хочет отвечать - или просто долго собирается с ответом. Я вспоминаю, как на заправке мы перепроверили наши чемоданы и убедились, что все необходимое взяли с собой, и говорю об этом Сэнди.
- Не в этом дело. Ривьера.
- Кто такой Ривьера? - спрашиваю я и про себя думаю, что это имя я где-то слышал.
- Бандит. Он вроде бы владел магазинами Бинко.
Я понимаю, что слышал о Ривьере от Пауэрса и машинально морщусь - вспоминаю торчащую из глаза вилку.
- Ты знакома с Ривьерой?
- Не помню.
Это звучит крайне бредово - но я уже устал удивляться бреду.
- Что это значит?
- Вот.
Сэнди протягивает мне телефон. На дисплее отображается ряд сообщений с анонимного аккаунта - это hooklove, конечно же - с требованием заплатить сто тысяч долларов - компенсацию за моральный ущерб, причиненный Роберту Брайану Фостеру, который из-за Сэнди (да, там так и написано) угодил за решетку. Аккаунт анонимный, подписи Ривьеры в последнем сообщении нет.
- Откуда ты знаешь, что это Ривьера?
- Я уверена, что это он. Я общалась с ним сегодня до твоего приезда.
- Почему ты ранее об этом не рассказала?
- Я только сейчас вспомнила.
Я начинаю думать, что в Сэнди вселился внетелесный придурок, и понимаю, что если Сэнди захочет меня убить, то мне придется ей не мешать. Я не хочу вредить ее телу.
- Фостер...Фостер... - говорю я и вспоминаю слова Пауэрса.
- Это искусствовед?
Сэнди кивает и говорит:
- Позавчера его посадили. Его подозревают в связях с мафией. Но Ривьера пишет, что виновата во всем я. И самое странное, что я не знаю, правда ли это или нет.
- Не менее странно что ты знаешь имя искусствоведа. – Данный вывод я делаю, просматривая сообщения от Ривьеры.
- Я не знаю, откуда во мне это знание. Не от Ривьеры точно. Но я знаю, что все обстоит именно так, как я говорю.
- Ясно. Зачем нам возвращаться? Ты хочешь заплатить Ривьере? Будто бы у нас есть сто тысяч.
Лицо Сэнди обретает новое выражение, я не успеваю разглядеть его, оно сменяется на ставшее привычным испуганное. На ее номер приходит сообщение.
- Вот почему мы должны вернуться. Ривьера говорил мне об этом.
Сэнди отдает мне телефон.
- Извини, что раньше об этом не вспомнила.
Я вижу в сообщении фотографию.
- Мы должны ей помочь.
Знакомый мрак флуоресцентных ламп, свечи в центре пентаграммы.
- У нас нет денег, - говорю я Сэнди. - Придется звонить Папочке.
На вращающейся стене с нарисованной пентаграммой висит голая Клэр - висит так же, как висел в свое время я. Кожаные ремни стягивают бросающийся даже в этом полумраке искусственный загар. Палец фотографирующего закрывает левый нижний угол - палец черный и блестящий, будто бы в латексе.
Будто бы?..
- Это ничего не меняет, - говорю я Сэнди, отдаю ей телефон и выезжаю на дорогу. Город Ангелов становится еще ближе, чем ставший близким мне Город У Залива.
Трамвай
- Что ты делаешь?
- Еду вперед, ты же видишь.
- Мою сестру пытают! Мы должны ехать к Папочке за деньгами!
- Мы ничем не сможем ей помочь.
- Я звоню ему.
Я так понимаю, Сэнди имеет в виду моего дорогого тестя. Она набирает номер и хочет поднести телефон к уху, но не подносит - моя рука хватает ее запястье.
- Не стоит. Это не поможет.
Сэнди смотрит на меня и не понимает, что ей нужно сказать, так же, как не понимаю и я.
Я вновь торможу у пустынной обочины. Ветер бьет нам в лицо. Пыль кружится под колесами Форда и ногами Сэнди - Сэнди вышла из машины.
- Ты куда? - спрашиваю я.
Я чувствую себя сумасшедшим, обманутым и беззащитным. К первым двум состояниям я привык, но вот третье появилось только что. Мне кто-то неведомый вливает в горло расплавленный свинец - я не могу остановить Сэнди и не могу кричать ей вслед. Сэнди бредет к какому-то обрыву. Мне страшно. Я боюсь, что внетелесный придурок мучает меня с какой-то определенной целью, но этот придурок не понимает, что самоубийство Сэнди означает конец моим мучениями - мой конец.
Не трогай ее, прошу тебя, думаю я на тот случай, если придурок уже находится в моем теле. Возьми лучше меня. Меня, меня, меня, убей меня...
Сэнди замирает на самом краю обрыва. Затвердевший в горле воображаемый свинец наконец проваливается в желудок, и я кричу:
- Сэнди, дорогая! Сэнди, любимая, вернись ко мне!
Сэнди слушается меня. Медленно идет к машине, с лицом примерной школьницы, впервые в жизни прогулявшей уроки.
- Что я делаю? - Сэнди выглядит спокойной, то есть такой, какой я привык ее видеть. Ее глаза что-то ищут в моем лице, поэтому в этом виде спокойствия я вижу потерянность.
Ко мне приходит понимание. Я знаю, что я должен сделать. Я говорю об этом Сэнди.
- Зачем?
- Я не знаю, как от него избавиться. А если я пойду на его условия, возможно, он оставит нас в покое.
- Мы ведь даже не знаем, кто он!
Я про себя думаю, что Сэнди должна остаться невредимой. Только при этом условии я согласен играть в эти игры. Тут же приходит мысль, что в условиях полной беззащитности глупо ставить кому-то условия.
- Олег, не делай этого, - умоляет Сэнди. - Давай скроемся в Лос-Анджелесе.
- Нас найдут в любой точке мира и убьют нашими же руками.
Сэнди видит мою непреклонность. Ей ничего не остается, как спросить:
- Я звоню Папочке?
Я поражаюсь, как легко внетелесный придурок меняет наши с Сэнди роли местами. Я думаю, что небезопасно называть, пусть и про себя, неизвестного вторженца внетелесным придурком и стараюсь усмирить неприязнь к нему. Я киваю головой.
- А если он откажется?
Я усмехаюсь.
- Он не откажется.
Словно только это и требовалось. На телефон Сэнди приходит сообщение - СМС, а не пищалка hooklove. Пишет Папочка, и пишет, что чемодан с деньгами находится на переднем сидении его коллекционного Роллс-Ройлса.
- Как нам теперь дальше жить? - тихо спрашивает Сэнди. - Даже наши мысли находятся в опасности...
Я пожимаю плечами и вновь обращаюсь ко внетелес... к неизвестному вторженцу, обращаюсь несколько минут, чтобы увеличить вероятность прочтения им моих мыслей. Мысленно прошу вторженца включить моей рукой радио в машине, если моя просьба будет им одобрена - или ударить меня по щеке, если у меня нет никаких прав просить его о чем бы то ни было. Все это время Сэнди смотрит на меня спокойно - но со неуловимым страхом в глазах, который по силам уловить только мне.
Сэнди смотрит мне в глаза, затем вздрагивает. Кто-то поет: "I am the voice inside your head you refuse to hear" . Я облегченно вздыхаю и выключаю радио.
- Прости, включил случайно.
Затем тщательно прожевываю слова, перед тем, как их произнести:
- Я поеду к Папочке один.
- А я? Ты меня бросишь здесь одну? - спрашивает Сэнди, спрашивает и улыбается, сама улыбается собственному, столь глупому вопросу.
Я целую Сэнди в губы, целую как обычно долго, затем шепотом говорю:
- Сейчас сюда приедет такси. Тебя отвезут в аэропорт.
Сэнди непонимающе смотрит на меня, затем спрашивает:
- Ты подружился с этим...эээ...духом?
- Я налаживаю с ним контакт. - Произнося эту фразу вслух, я ощущаю какое-то хорошее чувство, что-то среднее между облегчением и надеждой.
И с этим чувством в душе молча обнимаю свою Сэнди, пока возле нашей машины не останавливается канареечного цвета такси.
Сэнди должна попасть в аэропорт. В Международный аэропорт Лос-Анджелес. Уверен, что если с неизвестным вторженцем удастся договориться, проблем с посадкой на рейс у нас не будет. Я мысленно прошу вторженца о сотрудничестве, пока прощаюсь с Сэнди. И прощаюсь с ней долго, говорю ей ободряющие, но пустые фразы, все мое нутро противится ее отъезду. Я молю неизвестного вторженца не вселяться в Сэнди, или в водителя такси, или в водителя встречной машины. Я хочу убедиться, что моя Сэнди будет в безопасности, но не знаю, как это сделать. Может, мы имеем дело с непостижимой сущностью, тогда требовать от нее руководствоваться общечеловеческой логикой поистине глупо. Я не знаю, ничего не знаю, я просто надеюсь, что с моей Сэнди будет все в порядке, иначе то, что я делаю, просто бессмысленно.
А что я делаю? Я еду к Папочке, в пригород Сан-Франциско, к его несчастным виноградникам. Еду долго, дорога кажется бесконечной. Папочкин особняк находится рядом с Дэйли Сити, что, разумеется, ближе, чем наш с Сэнди домик на Пасифик Хайтс - но рядом нет Сэнди, я не знаю, что с ней, в груди пустота, а в голове бардак. И дорога кажется бесконечно долгой. Бесконечно, бесконечно долгой...
Я хочу спать. Ночь подходит к концу, в гранатовое зарево окрашивается горизонт, все живое вокруг, кроме меня, конечно же, начинает пробуждается. Я еду по инерции, слушаю политическую ахинею, которую несет ведущая местной радиостанции. Я не выключаю радио в надежде, что тупость межполитических проблем, в которых, очевидно, виноваты все, кроме нас, разбудит во мне раздражительность, и заодно разбудит меня остального. Но я клюю носом. Как в тумане проношусь мимо Пескадеро, мимо Лобитоса, мимо Эль Гранады. Наверное, только боль за Сэнди не позволяет мне уткнуться головою в руль.
Скоро Дэйли Сити, подбадриваю я себя. Скоро будет Папочка с деньгами. Молю неизвестного вторженца о свободе от бреда, в который он меня втянул.
Спустя вязкие полчаса я оказываюсь у ворот Папочкиного особняка. Мордоворот в черном пиджаке узнает меня, ничего не говорит в свой наушник, просто открывает ворота. Я не удивляюсь этому, а радуюсь - шансы, что я избегу Папочкиного кряхтения составляют сейчас примерно сто процентов. Машину оставляю за воротами и несусь к коллекционному Роллс Ройсу. Нахожу чемодан на обтянутом блестящей кожей переднем сидении. Открываю чемодан и облегченно вздыхаю - там не Папочкины вонючие носки, а действительно деньги, и денег много. Сколько именно денег я не знаю, не пересчитываю, закрываю чемодан, беру его под мышку и иду обратно к своему Форд Фокусу. Киваю охраннику, тот никак не реагирует.
Я кладу чемодан в багажник, сажусь в машину и завожу мотор. Теперь мне нужно... найти... Ривьеру?
Но где?
Мой телефон звонит, едва этот вопрос оказывается в моей лишенной сна голове. Я поднимаю трубку:
- Да.
- Вези деньги на Герреро-стрит, это в Мишен Дистрикте.
Я узнаю голос женщины в латексе. Мне этот голос никогда не забыть. Я спрашиваю:
- Номер дома или какие-нибудь ориентиры?
Женщина в латексе загадочно смеется - и эта не та загадочность, которая интригует. Эта загадочность пугает.
- Через минуту ты поймешь.
Женщина в латексе вешает трубку. Я набираю на навигаторе Герреро-стрит и отъезжаю от Папочкиного особняка.
Едва ворота закрываются, как в моей голове отчетливо проносится низкий женский голос, спрашивающий: "Может, съешь что-нибудь?"
Я понимаю, что имела в виду женщина в латексе. Она сейчас пытает Клэр в том же месте, где пытала меня. Мне почему-то не жалко Клэр, я думаю, что мне будет жалко Сэнди, если она узнает, что с Клэр что-нибудь случилось...если, конечно, с Клэр что-нибудь случится.
Я еду и стараюсь не думать ни о чем. Не думать ни о чем. Мысли - это зло. Чувства - еще хуже.
Чужое одобрение проскальзывает в моем усталом теле. Я понимаю, что внетелесный при... не сорваться бы... неизвестный вторженец соглашается со мной.
Затем я себя поправляю:
- У меня есть одна версия, но прежде, чем я ее озвучу, я должен узнать, что именно побудило тебя сжечь свои картины.
Сэнди говорит, говорит спокойно, но медленно, словно бы сомневается в том, что говорит:
- Мне... мне показалось это правильным. Я была уверена в том, что делаю. Я думала, что ради этого я и рисовала все свои картины - ради того, чтобы их сжечь. А сейчас... когда говорю с тобой... когда думаю обо всем этом... я же не могла все это совершить, правда?
Сэнди задает вопрос с надеждой.
Я не отвечаю - я знаю, что порой Сэнди впадает в творческие истерики, но даже если перемножить все ее истерики, то получившейся величины все равно бы не хватило для того, чтобы в голову Сэнди пришла мысль предать огню все свои картины.
- Ты не мог никого убить, - говорит Сэнди. - Я не могла сжечь картины. Однако... - Она указывает на пепел. В студии, кстати, гарью не пахнет, пахнет как обычно, красками.
- Ты сожгла картины, но затем ты хотела, так же, как и я, забрать все наши вещи. Зачем?
- Тогда мне показалось это правильным, - вновь говорит Сэнди.
Затем задумывается.
- Скажи мне, что мы не сговариваясь сошли с ума, - просит моя Сэнди.
- Хотелось бы в это верить, - говорю я. - Но это не так. Мы не сошли с ума. Просто кто-то вселяется в наши - и в чужие тела - и делает с ними все, что хочет.
Сэнди улыбается. Даже в этой ситуации - улыбается. Я обнимаю ее. Я настолько тронут, что едва не плачу.
- И ты мне говоришь, что мы не сошли с ума?
Форд Фокус мчится по ночным дорогам. Мчится уже несколько часов. Город Ангелов теперь находится ближе, чем родной для Сэнди Город У Залива . Полная луна мрачно смотрит на нас с высоты бордово-синего неба. Гейси сжимается в клубок на заднем сидении кабриолета между двумя чемоданами и тремя неприлично возвышающимися над машиной мольбертами. Сэнди смотрит на меня. Я смотрю на дорогу и не вижу... ничего.
Куда мы едем? От чего мы бежим? Не может ли то, от чего мы пытаемся скрыться, настигнуть нас в другом месте и в неподходящее, как всегда, время? Сэнди успела понадеяться, что все, что с нами происходит - странный розыгрыш Клэр и Папочки. Они, наши славные родственники, накачали нас наркотиком, вызывающим состояние параноидального бреда, и в реальности Сэнди не сжигала свои картины, а я - не убивал Пауэрса. Хотелось бы в это верить, наверное раз в пятый, отвечаю я и слежу за пустой дорогой, слежу и умудряюсь радоваться – ведь все водители, очевидно, разъехались по своим домам, чтобы не мешать нам бежать...
Куда?
Глаза Сэнди расширяются, она испуганно на меня смотрит. Действительно испуганно – без спокойствия на лице, то есть без синдромов свойственного только ей испуга. Сейчас моя Сэнди пугается так, как пугается обыкновенный человек.
Такие эмоции на лице моей Сэнди означают, что испытываемый ею страх превышает всевозможные пределы. Я останавливаюсь у обочины и тихо пытаюсь узнать, что за чертовщина вызвала в ее лице столь пугающие перемены.
Сэнди не отвечает. Она старательно отводит глаза, но я успеваю заметить, что глаза ее блестят.
- Милая моя Сэнди, - начинаю я. - Я убил человека и избил старика. О чем бы ты не подумала и что бы ты не сделала, не думаю, что это будет страшнее моих деяний.
- Будет, - всхлипывает Сэнди.
- Если и будет, то это не твоя вина.
Сэнди смотрит на меня, она хочет знать, верю ли я сам в то, о чем говорю, или нет.
- Нами кто-то управляет, и после всего того, что с нами случилось, будет глупо считать эту мысль бредом.
- Ага.
Сэнди шмыгает носом и говорит:
- Прости меня, Олег.
- За что?
Сэнди поворачивается ко мне боком, лицом к заднему сиденью, просовывает руку между мольбертами и чешет недовольно урчащего Гейси за ухом. Не то, чтобы она решила успокоить кота, просто ищет повод не встречаться со мной глазами, удрученно думаю я.
- Нам нужно вернуться назад.
- Зачем?
Сэнди не хочет отвечать - или просто долго собирается с ответом. Я вспоминаю, как на заправке мы перепроверили наши чемоданы и убедились, что все необходимое взяли с собой, и говорю об этом Сэнди.
- Не в этом дело. Ривьера.
- Кто такой Ривьера? - спрашиваю я и про себя думаю, что это имя я где-то слышал.
- Бандит. Он вроде бы владел магазинами Бинко.
Я понимаю, что слышал о Ривьере от Пауэрса и машинально морщусь - вспоминаю торчащую из глаза вилку.
- Ты знакома с Ривьерой?
- Не помню.
Это звучит крайне бредово - но я уже устал удивляться бреду.
- Что это значит?
- Вот.
Сэнди протягивает мне телефон. На дисплее отображается ряд сообщений с анонимного аккаунта - это hooklove, конечно же - с требованием заплатить сто тысяч долларов - компенсацию за моральный ущерб, причиненный Роберту Брайану Фостеру, который из-за Сэнди (да, там так и написано) угодил за решетку. Аккаунт анонимный, подписи Ривьеры в последнем сообщении нет.
- Откуда ты знаешь, что это Ривьера?
- Я уверена, что это он. Я общалась с ним сегодня до твоего приезда.
- Почему ты ранее об этом не рассказала?
- Я только сейчас вспомнила.
Я начинаю думать, что в Сэнди вселился внетелесный придурок, и понимаю, что если Сэнди захочет меня убить, то мне придется ей не мешать. Я не хочу вредить ее телу.
- Фостер...Фостер... - говорю я и вспоминаю слова Пауэрса.
- Это искусствовед?
Сэнди кивает и говорит:
- Позавчера его посадили. Его подозревают в связях с мафией. Но Ривьера пишет, что виновата во всем я. И самое странное, что я не знаю, правда ли это или нет.
- Не менее странно что ты знаешь имя искусствоведа. – Данный вывод я делаю, просматривая сообщения от Ривьеры.
- Я не знаю, откуда во мне это знание. Не от Ривьеры точно. Но я знаю, что все обстоит именно так, как я говорю.
- Ясно. Зачем нам возвращаться? Ты хочешь заплатить Ривьере? Будто бы у нас есть сто тысяч.
Лицо Сэнди обретает новое выражение, я не успеваю разглядеть его, оно сменяется на ставшее привычным испуганное. На ее номер приходит сообщение.
- Вот почему мы должны вернуться. Ривьера говорил мне об этом.
Сэнди отдает мне телефон.
- Извини, что раньше об этом не вспомнила.
Я вижу в сообщении фотографию.
- Мы должны ей помочь.
Знакомый мрак флуоресцентных ламп, свечи в центре пентаграммы.
- У нас нет денег, - говорю я Сэнди. - Придется звонить Папочке.
На вращающейся стене с нарисованной пентаграммой висит голая Клэр - висит так же, как висел в свое время я. Кожаные ремни стягивают бросающийся даже в этом полумраке искусственный загар. Палец фотографирующего закрывает левый нижний угол - палец черный и блестящий, будто бы в латексе.
Будто бы?..
- Это ничего не меняет, - говорю я Сэнди, отдаю ей телефон и выезжаю на дорогу. Город Ангелов становится еще ближе, чем ставший близким мне Город У Залива.
Трамвай
- Что ты делаешь?
- Еду вперед, ты же видишь.
- Мою сестру пытают! Мы должны ехать к Папочке за деньгами!
- Мы ничем не сможем ей помочь.
- Я звоню ему.
Я так понимаю, Сэнди имеет в виду моего дорогого тестя. Она набирает номер и хочет поднести телефон к уху, но не подносит - моя рука хватает ее запястье.
- Не стоит. Это не поможет.
Сэнди смотрит на меня и не понимает, что ей нужно сказать, так же, как не понимаю и я.
Я вновь торможу у пустынной обочины. Ветер бьет нам в лицо. Пыль кружится под колесами Форда и ногами Сэнди - Сэнди вышла из машины.
- Ты куда? - спрашиваю я.
Я чувствую себя сумасшедшим, обманутым и беззащитным. К первым двум состояниям я привык, но вот третье появилось только что. Мне кто-то неведомый вливает в горло расплавленный свинец - я не могу остановить Сэнди и не могу кричать ей вслед. Сэнди бредет к какому-то обрыву. Мне страшно. Я боюсь, что внетелесный придурок мучает меня с какой-то определенной целью, но этот придурок не понимает, что самоубийство Сэнди означает конец моим мучениями - мой конец.
Не трогай ее, прошу тебя, думаю я на тот случай, если придурок уже находится в моем теле. Возьми лучше меня. Меня, меня, меня, убей меня...
Сэнди замирает на самом краю обрыва. Затвердевший в горле воображаемый свинец наконец проваливается в желудок, и я кричу:
- Сэнди, дорогая! Сэнди, любимая, вернись ко мне!
Сэнди слушается меня. Медленно идет к машине, с лицом примерной школьницы, впервые в жизни прогулявшей уроки.
- Что я делаю? - Сэнди выглядит спокойной, то есть такой, какой я привык ее видеть. Ее глаза что-то ищут в моем лице, поэтому в этом виде спокойствия я вижу потерянность.
Ко мне приходит понимание. Я знаю, что я должен сделать. Я говорю об этом Сэнди.
- Зачем?
- Я не знаю, как от него избавиться. А если я пойду на его условия, возможно, он оставит нас в покое.
- Мы ведь даже не знаем, кто он!
Я про себя думаю, что Сэнди должна остаться невредимой. Только при этом условии я согласен играть в эти игры. Тут же приходит мысль, что в условиях полной беззащитности глупо ставить кому-то условия.
- Олег, не делай этого, - умоляет Сэнди. - Давай скроемся в Лос-Анджелесе.
- Нас найдут в любой точке мира и убьют нашими же руками.
Сэнди видит мою непреклонность. Ей ничего не остается, как спросить:
- Я звоню Папочке?
Я поражаюсь, как легко внетелесный придурок меняет наши с Сэнди роли местами. Я думаю, что небезопасно называть, пусть и про себя, неизвестного вторженца внетелесным придурком и стараюсь усмирить неприязнь к нему. Я киваю головой.
- А если он откажется?
Я усмехаюсь.
- Он не откажется.
Словно только это и требовалось. На телефон Сэнди приходит сообщение - СМС, а не пищалка hooklove. Пишет Папочка, и пишет, что чемодан с деньгами находится на переднем сидении его коллекционного Роллс-Ройлса.
- Как нам теперь дальше жить? - тихо спрашивает Сэнди. - Даже наши мысли находятся в опасности...
Я пожимаю плечами и вновь обращаюсь ко внетелес... к неизвестному вторженцу, обращаюсь несколько минут, чтобы увеличить вероятность прочтения им моих мыслей. Мысленно прошу вторженца включить моей рукой радио в машине, если моя просьба будет им одобрена - или ударить меня по щеке, если у меня нет никаких прав просить его о чем бы то ни было. Все это время Сэнди смотрит на меня спокойно - но со неуловимым страхом в глазах, который по силам уловить только мне.
Сэнди смотрит мне в глаза, затем вздрагивает. Кто-то поет: "I am the voice inside your head you refuse to hear" . Я облегченно вздыхаю и выключаю радио.
- Прости, включил случайно.
Затем тщательно прожевываю слова, перед тем, как их произнести:
- Я поеду к Папочке один.
- А я? Ты меня бросишь здесь одну? - спрашивает Сэнди, спрашивает и улыбается, сама улыбается собственному, столь глупому вопросу.
Я целую Сэнди в губы, целую как обычно долго, затем шепотом говорю:
- Сейчас сюда приедет такси. Тебя отвезут в аэропорт.
Сэнди непонимающе смотрит на меня, затем спрашивает:
- Ты подружился с этим...эээ...духом?
- Я налаживаю с ним контакт. - Произнося эту фразу вслух, я ощущаю какое-то хорошее чувство, что-то среднее между облегчением и надеждой.
И с этим чувством в душе молча обнимаю свою Сэнди, пока возле нашей машины не останавливается канареечного цвета такси.
Сэнди должна попасть в аэропорт. В Международный аэропорт Лос-Анджелес. Уверен, что если с неизвестным вторженцем удастся договориться, проблем с посадкой на рейс у нас не будет. Я мысленно прошу вторженца о сотрудничестве, пока прощаюсь с Сэнди. И прощаюсь с ней долго, говорю ей ободряющие, но пустые фразы, все мое нутро противится ее отъезду. Я молю неизвестного вторженца не вселяться в Сэнди, или в водителя такси, или в водителя встречной машины. Я хочу убедиться, что моя Сэнди будет в безопасности, но не знаю, как это сделать. Может, мы имеем дело с непостижимой сущностью, тогда требовать от нее руководствоваться общечеловеческой логикой поистине глупо. Я не знаю, ничего не знаю, я просто надеюсь, что с моей Сэнди будет все в порядке, иначе то, что я делаю, просто бессмысленно.
А что я делаю? Я еду к Папочке, в пригород Сан-Франциско, к его несчастным виноградникам. Еду долго, дорога кажется бесконечной. Папочкин особняк находится рядом с Дэйли Сити, что, разумеется, ближе, чем наш с Сэнди домик на Пасифик Хайтс - но рядом нет Сэнди, я не знаю, что с ней, в груди пустота, а в голове бардак. И дорога кажется бесконечно долгой. Бесконечно, бесконечно долгой...
Я хочу спать. Ночь подходит к концу, в гранатовое зарево окрашивается горизонт, все живое вокруг, кроме меня, конечно же, начинает пробуждается. Я еду по инерции, слушаю политическую ахинею, которую несет ведущая местной радиостанции. Я не выключаю радио в надежде, что тупость межполитических проблем, в которых, очевидно, виноваты все, кроме нас, разбудит во мне раздражительность, и заодно разбудит меня остального. Но я клюю носом. Как в тумане проношусь мимо Пескадеро, мимо Лобитоса, мимо Эль Гранады. Наверное, только боль за Сэнди не позволяет мне уткнуться головою в руль.
Скоро Дэйли Сити, подбадриваю я себя. Скоро будет Папочка с деньгами. Молю неизвестного вторженца о свободе от бреда, в который он меня втянул.
Спустя вязкие полчаса я оказываюсь у ворот Папочкиного особняка. Мордоворот в черном пиджаке узнает меня, ничего не говорит в свой наушник, просто открывает ворота. Я не удивляюсь этому, а радуюсь - шансы, что я избегу Папочкиного кряхтения составляют сейчас примерно сто процентов. Машину оставляю за воротами и несусь к коллекционному Роллс Ройсу. Нахожу чемодан на обтянутом блестящей кожей переднем сидении. Открываю чемодан и облегченно вздыхаю - там не Папочкины вонючие носки, а действительно деньги, и денег много. Сколько именно денег я не знаю, не пересчитываю, закрываю чемодан, беру его под мышку и иду обратно к своему Форд Фокусу. Киваю охраннику, тот никак не реагирует.
Я кладу чемодан в багажник, сажусь в машину и завожу мотор. Теперь мне нужно... найти... Ривьеру?
Но где?
Мой телефон звонит, едва этот вопрос оказывается в моей лишенной сна голове. Я поднимаю трубку:
- Да.
- Вези деньги на Герреро-стрит, это в Мишен Дистрикте.
Я узнаю голос женщины в латексе. Мне этот голос никогда не забыть. Я спрашиваю:
- Номер дома или какие-нибудь ориентиры?
Женщина в латексе загадочно смеется - и эта не та загадочность, которая интригует. Эта загадочность пугает.
- Через минуту ты поймешь.
Женщина в латексе вешает трубку. Я набираю на навигаторе Герреро-стрит и отъезжаю от Папочкиного особняка.
Едва ворота закрываются, как в моей голове отчетливо проносится низкий женский голос, спрашивающий: "Может, съешь что-нибудь?"
Я понимаю, что имела в виду женщина в латексе. Она сейчас пытает Клэр в том же месте, где пытала меня. Мне почему-то не жалко Клэр, я думаю, что мне будет жалко Сэнди, если она узнает, что с Клэр что-нибудь случилось...если, конечно, с Клэр что-нибудь случится.
Я еду и стараюсь не думать ни о чем. Не думать ни о чем. Мысли - это зло. Чувства - еще хуже.
Чужое одобрение проскальзывает в моем усталом теле. Я понимаю, что внетелесный при... не сорваться бы... неизвестный вторженец соглашается со мной.
