И если с Молнеславом будет хотя бы Громобой, то войнарический князь и вовсе собирался в одиночку к лешему на двор, как наверняка заявит его верный десятник.
– Так возьми с собой хоть Огнеца! – предложил Громобой. – Мы ж не в Перуново святилище пойдём, глядишь, лишним не будет.
– И то верно, – поддержал его Молнеслав.
Воеслав, выслушав побратимов, улыбнулся:
– Вот когда время придёт в путь отправляться – тогда и думать станем!
Впрочем, пока впереди была половина осени и б?льшая часть зимы, и думать о том, что ожидает их, по меньшей мере, не раньше Зимолома, было рановато. Прежде следовало управиться с ближайшими заботами.
В Истоке было неспокойно. Вернее, не в самом Истоке, а на княжьем дворе. У младшей жены князя раньше времени начались роды. Все бабки до сих пор в один голос говорили, что Весница должна родить не раньше Макошиной седмицы, однако что-то пошло не так.
Князь в тревоге расхаживал по горнице. Весницу увели в баню – вовремя или нет, но ребёнку надлежало появиться на свет именно там. Прияслав понимал, что помочь ей не может ничем, и от этого бессилия было куда хуже, чем если бы он потерпел поражение в битве. Именно из-за этого он и не находил себе места.
Чадонега беспокоилась из-за происходящего ничуть не меньше мужа. Мало того, что они с Весницей за эти годы стали настоящими подругами, так ещё и сама Чадонега нынче тоже ждала рождения ребёнка. Правда, вот её состояние особых тревог не вызывало. Но бабки промеж собой толковали, что неплохо бы княгине на время уехать из Истока и пожить где-нибудь в тишине и покое. Впрочем, от этих советов Чадонега отмахивалась и говорила, что вдали от мужа тревожиться станет куда сильнее, а это будущему дитяте никак не на пользу.
Бояре, волхвы истокских святилищ, дружина – все словно затаились, ожидая, чем всё закончится. Над детинцем нависла напряжённая тишина. А вот на посаде жизнь шла всё так же, как обычно – в конце концов, большинству простых ремесленников и не было особого дела до княжеской семьи. Тем более, речь шла не о княгине, а о младшей жене князя.
В ожидании прошли вечер, ночь и половина следующего дня. И лишь после полудня к князю явилась одна из бабок, возившихся с Весницей. Выглядела она усталой и расстроенной.
– Видать, не глянулось богам это дитя – мёртвым родилось…
– А… она сама? – Прияслав не решился назвать жену по имени.
– Жива, – выдохнула бабка. – Ну, отлежаться, правда, надобно, сил набраться. А там, глядишь, со временем и ещё дети будут.
Князь не стал даже спрашивать, кого же носила Весница – сына или дочку. Какая разница, ежели дитя всё равно родилось мёртвым? А вот то, что она сама всё же выжила, его обрадовало. Хотя ни к одной из своих жён он не испытывал такой уж страстной любви, всё же потерять кого-то из них ему совсем не хотелось. Правда, наверняка хворать Весница будет ещё долгонько, но всё же… Впрочем, пока он запретил себе думать о чём бы то ни было, касающемся младшей жены, чтобы ненароком не сглазить.
После дожиночных пиров Воеслав сумел, наконец, выбрать время, чтобы заняться тем, что давно влекло его – уединиться в святилище у Семирада и попробовать «поговорить» с Перуновым мечом. Все указания на это время боярам и челяди были даны, на межах с твердичами ничего особенного не происходило, а приезжающие в Велегостье купцы, считавшие своим долгом повидаться с князем, вполне могли подождать пару дней.
Потвора лучше, чем кто бы то ни было, понимала, какое непростое дело предстоит её мужу. Общение с Надвечным Миром даже для волхвов не проходило даром. Потому в те несколько дней, пока Воеслав готовился к этому, она всячески старалась поддерживать его.
В святилище Воеслав отправился с раннего утра. Пока ещё здесь не было ни купцов, ни ремесленников, которых в большом святилище хватало в любое время года, только младшие волхвы наводили порядок. Семирад проводил князя в одну из хоромин, где, собственно, и хранился Перунов меч.
– Вот, княже, здесь тебя никто не побеспокоит.
Он открыл один из сундуков, достал меч в простых, обтянутых тёмной кожей ножнах, подал князю. Воеслав бережно принял меч, вытянул из ножен. И всё, что окружало его, словно растворилось. Семирад понимающе кивнул и вышел, затворив дверь хоромины.
Воеслав, не глядя, опустился прямо на пол возле очага. Меч лежал у него на коленях. Одна рука князя легла на перекрестье, украшенное Перуновым знаком, другая касалась прохладного металла лезвия. Потом, прикрыв глаза, он расслабился и позволил сознанию скользнуть по лучу, каким казался сейчас клинок.
Словно река подхватила его, унося в прошлое. Он видел тех, кому прежде доводилось брать этот меч в руки. Отец. Дед. Прадед – ещё молодой, полный сил – Воеслав чувствовал, да и знал точно, что смотрит в глаза самому себе… Дальше… Дальше… Лица и имена тех, о ком до нынешнего времени дошли лишь рассказы, зачастую обрывочные. Не раз и не два эти лица озаряло сияние Перунова знака. Не раз и не два звучало его собственное имя – в тех прежних жизнях он так же принимал княжескую власть от предшественников, иногда – отца, иногда – старшего брата, не оставившего потомства. И дважды за всё время – не угодные богам князья, из чьих рук меч вырывался, со звоном падая на камни… и сразу вслед за тем – другие, которых называло вече. Память меча сохранила всё.
И вот, наконец, то, с чего всё начиналось. Меч в руках высокого воина, словно окутанного ореолом силы. В голосе звучат отзвуки громовых раскатов, когда он произносит:
– Прими меч сей, Воеслав сын Добыслава, внук Буреслава, правнук Войнара, потомок Дажьбога! Сила Прави да будет с тобой.
И – тот, кому он вручает меч. И снова взгляд в глаза себе самому. И лица побратимов – тех, самых первых, кто, как и он сам, получал меч Прави из рук самого Перуна. Воеслав почти не удивился, узнав тех, с кем судьба свела его и в нынешней жизни.
Потом были битвы, то с врагами, которых во все века хватало их краям, то с порождениями Нави. И время, когда годы тяжким гнётом легли на плечи. Тогда меч и был оставлен здесь, в святилище, чтобы сила Прави могла хранить всю землю войнаричей.
И снова путь через века и поколения – назад, в нынешнее время…
Воеслав не смог бы ответить, было ли увиденное им только памятью меча или же пробудилась и его собственная память о тех, прежних жизнях, так же накрепко сплетённых с силой Перунова знака и служением Прави. Волны памяти медленно колебались, сплетая новое знание. Воеслав пока не знал, зачем оно нужно ему. Но одно понял и принял без вопросов и сомнений: по меньшей мере, через поколение или два среди войнарических князей были отмеченные Перуновым знаком. Почему именно здесь, в этих землях такие воины появлялись так часто, – он не знал, и на этот вопрос Перунов меч ответа дать не мог.
Когда он, наконец, вышел из хоромины, оказалось, что над Велегостьем давно уже стоит ночь. Темноту разгонял лишь свет костра на площадке святилища перед жертвенником.
– Ну что, княже, узнал что хотел? – вопросительно взглянул на него Семирад. Ни у него, ни у стоявшего рядом Буреяра сна не было ни в одном глазу.
– Даже больше, чем ждал, – Воеслав потёр ладонями лицо, усмехнулся. – Чует моё сердце, поутру меня даже известие о врагах под стенами не поднимет…
Волхвы переглянулись. Буреяр уже знал, что оберег войнарического княжества очень не прост. Ясно было и то, что князю, отмеченному Перуновым знаком, меч отзовётся. Но и то, что после этого Воеславу потребуется серьёзный отдых, тоже не вызывало сомнений.
Семирад улыбнулся в бороду:
– Ступай отдыхать, княже, тебе это нужно сейчас. А завтра на ясную голову обдумаешь что увидел.
– Твоя правда, волхве, – откликнулся Воеслав.
– Гриди твои с полудня, почитай, ждут, – заметил Буреяр.
Воеслав улыбнулся. Что гриди наверняка весь день ждали его возле святилища, время от времени сменяя друг друга, было ясно. Он лишь порадовался, что с самого начала отговорил Ратшу ждать его с конями – чувствовал, что сесть в седло сейчас не хватит сил.
Распрощавшись с волхвами, он вышел из святилища. Подумать ему было о чём. А ещё очень хотелось поделиться этим знанием с побратимами.
Милозора с любопытством оглядывалась. Светлояр она покинула впервые, а потому ей интересно было всё. Прощаться с матерью и Ярмилой, с которой она успела подружиться, было грустно, но она утешала себя тем, что уезжает не так уж и далеко.
С таким же любопытством смотрел по сторонам и Неждан. Он упросил отца, чтобы ему позволили тоже поехать вместе с Милозорой. Мать ахала, всплёскивала руками, пыталась отговаривать своего младшенького, однако отец махнул рукой: Неждану шёл двенадцатый год, будущим летом ему предстояло пройти Посвящение, и удерживать его дома бесконечно не имело смысла. Всё равно не нынче – так через год-другой будет уезжать в то же полюдье, поначалу с отцом или братом, а после и самостоятельно. Потому князь просто наказал Молнеславу повнимательней приглядывать за Нежданом, а ему самому – беспрекословно слушаться и старшего брата, и воеводу Торстейна. Северянин ничуть не возражал против присутствия в отряде юного княжича, ему это казалось совершенно естественным.
Звонкие сосновые боры сменялись то дубравами, то прозрачными, будто светившимися берёзовыми рощицами. Дальше, в низинах, спускавшихся к берегу Болотеи, потянулись хмурые ельники. А потом снова начались сосняки. По холмам доцветал вереск, кое-где покрывавший землю сплошным ковром, на который берёзки нет-нет да и роняли золотые капли опадающих листьев.
Дорога между Светлояром и Быстренцом была наезженная – по ней, если случалось, ездили купцы из твердических земель, которым до вражды князей было дело ровно в той мере, в какой она мешала их торговым делам. Потому вдоль всего пути в переходе друг от друга стояли погостья и крепостицы, в которых купеческие обозы или княжеская дружина могли отдохнуть и провести ночь.
Ехали не торопясь. Пару раз Молнеслав позволил себе и своим спутникам отдохнуть в погостьях несколько дней: для Милозоры дальняя поездка всё же была утомительной, да и северяне больше привыкли к корабельным скамьям, чем к путешествиям верхом. Торстейн и его хирдманы, конечно, пытались не подавать виду, что им трудно, но Молнеслав предпочёл поберечь спутников. Спешить пока было некуда, до нудных дождей месяца листопада оставалось ещё достаточно времени, чтобы не только успешно доехать до Быстренца, но и устроиться, и как следует оглядеться там.
Впрочем, и ревун не всегда радовал солнечными днями, случалось, что с полудня и до вечера приходилось ехать под мелким моросящим дождём, после которого напитавшаяся влагой земля раскисала, кони начинали оскальзываться, а повозки – вязнуть в колеях. Тогда, добравшись до очередного погостья, с особенным удовольствием отправлялись в тепло и, случалось, проводили на месте и следующий день, дожидаясь, пока дорога подсохнет.
С предпоследней перед Быстренцом стоянки Молнеслав отправил вперёд гонца. Потому, когда два дня спустя впереди показались могучие быстренецкие валы и стены, путники могли не беспокоиться, что явятся как снег на голову.
В самом деле, воевода Крепихват уже ждал их. Едва взглянув на него, Торстейн сразу почувствовал, что в молодости это был могучий воин. Даже сейчас, когда годы согнули его спину и выбелили волосы, он выделялся среди своих гридей, хотя многие были заметно выше ростом и сияли свежевычищенным оружием и доспехами. Крепихват среди них казался кряжистым старым дубом в окружении молодых ясеней. Светлые глаза смотрели из-под густых бровей внимательно и зорко.
Весело приветствовав гостей, воевода кликнул челядь. Вскоре все приехавшие были устроены, а на поварне вовсю готовились к пиру.
Наутро, когда гости отдохнули, Крепихват повёл своего преемника осматривать крепость. Молнеслав пошёл с ними, хотя он-то Быстренец и без того знал неплохо. Однако чем-то заняться всё равно было нужно, и осмотр укреплений стал не худшим из возможных дел. Неугомонный Неждан, разумеется, увязался с ними.
Быстренец поставлен был так, что проехать от брода в земли раденичей минуя его не получилось бы. Стены его прорезали всего двое ворот: Полевые смотрели в сторону долины и темневшего в отдалении соснового бора, Речные – в сторону брода, откуда поднималась к ним наезженная дорога. Одиночка, конечно, мог попытаться пройти краем берега вверх или вниз по реке и взобраться на береговой откос, но и это было непросто. Ближе к дороге берег плавно перерастал в крутой и высокий крепостной вал, а дальше в нескольких сотнях шагов от брода начинались обрывы, и под ними вода медленно кружилась над глубокими омутами.
– Случись что, эту крепость так просто не возьмёшь, – удовлетворённо заметил Торстейн.
– Твоя правда, – Крепихват улыбнулся. – В прежние времена твердичи раз пробовали, да не солоно хлебавши ушли. При прадеде твоём, княжич, то было, – он взглянул на Молнеслава. – Воевода тогдашний приказал пару телег к Речным воротам притащить да набить их всем, что гореть может. Поставили их в проёме рядком, а потом ворота отворили, в телеги факелы кинули да и вытолкнули прямо на спуск. Кто в воду спрыгнуть успел – уцелел, остальных кого телеги сшибли да подавили, кого обожгло крепко. А телеги посреди брода так и застряли. Ну, твердичи пробовали либо обойти их, либо столкнуть, а только тут со стен брод, ежели что, чуть не весь простреливается. Сколько-то много людей они потеряли, потом, видать, поняли, что толку не добьются, и ушли восвояси.
Здешние гриди нового воеводу и пришедшее с ним пополнение из трёх десятков его хирдманов приняли сразу. Не зря их с конца лета готовили к этому и княжич, и Крепихват. Старый воевода метил, уйдя на покой, остаться всё же здесь, в Быстренце. Что ни говори, а здесь он прожил б?льшую часть жизни, привык. Вот разве что перебрался из терема воеводского двора в дом к старшей дочери. Торстейн его желанию остаться обрадовался: поддержка гридей значила много, но здешнему воеводе предстояло ещё иметь дело с окрестными родами, собирая дань, разбирая тяжбы… А значит, помощь Крепихвата, по крайней мере в первые годы, могла оказаться совсем не лишней.
На самом деле кое-кто из местных поначалу был настроен к новому воеводе совсем не дружески. Всё-таки северянин – чужак, да ещё молод совсем – моложе княжича… Но жена – раденическая княжна, дружеское расположение её брата, а ещё то, что на языке росавичей Торстейн говорил достаточно свободно, немало помогло ему. Потому вскоре даже противники из числа быстренецких бояр привыкли к нему и стали считать за своего. Ремесленному люду и купцам и вовсе важнее было, что и при новом воеводе для них ничего особо не меняется. Оставалось лишь познакомить Торстейна со старейшинами ближних займищ, но для этого у них впереди была вся зима.
Глядя из оконца на озеро, чародей напряжённо думал. В своей способности убедить князя снарядить полки на раденичей он нисколько не сомневался. Однако была одна сложность, забывать о которой уж точно не стоило: Перунов знак, которым отмечен был раденический княжич. Да и его побратимы, тоже носящие знак, коли что, в стороне не останутся. Значит, требовалось как-то рассорить княжича с его побратимами… Задача не из лёгких, да по-иному едва ли получится…
– Так возьми с собой хоть Огнеца! – предложил Громобой. – Мы ж не в Перуново святилище пойдём, глядишь, лишним не будет.
– И то верно, – поддержал его Молнеслав.
Воеслав, выслушав побратимов, улыбнулся:
– Вот когда время придёт в путь отправляться – тогда и думать станем!
Впрочем, пока впереди была половина осени и б?льшая часть зимы, и думать о том, что ожидает их, по меньшей мере, не раньше Зимолома, было рановато. Прежде следовало управиться с ближайшими заботами.
***
В Истоке было неспокойно. Вернее, не в самом Истоке, а на княжьем дворе. У младшей жены князя раньше времени начались роды. Все бабки до сих пор в один голос говорили, что Весница должна родить не раньше Макошиной седмицы, однако что-то пошло не так.
Князь в тревоге расхаживал по горнице. Весницу увели в баню – вовремя или нет, но ребёнку надлежало появиться на свет именно там. Прияслав понимал, что помочь ей не может ничем, и от этого бессилия было куда хуже, чем если бы он потерпел поражение в битве. Именно из-за этого он и не находил себе места.
Чадонега беспокоилась из-за происходящего ничуть не меньше мужа. Мало того, что они с Весницей за эти годы стали настоящими подругами, так ещё и сама Чадонега нынче тоже ждала рождения ребёнка. Правда, вот её состояние особых тревог не вызывало. Но бабки промеж собой толковали, что неплохо бы княгине на время уехать из Истока и пожить где-нибудь в тишине и покое. Впрочем, от этих советов Чадонега отмахивалась и говорила, что вдали от мужа тревожиться станет куда сильнее, а это будущему дитяте никак не на пользу.
Бояре, волхвы истокских святилищ, дружина – все словно затаились, ожидая, чем всё закончится. Над детинцем нависла напряжённая тишина. А вот на посаде жизнь шла всё так же, как обычно – в конце концов, большинству простых ремесленников и не было особого дела до княжеской семьи. Тем более, речь шла не о княгине, а о младшей жене князя.
В ожидании прошли вечер, ночь и половина следующего дня. И лишь после полудня к князю явилась одна из бабок, возившихся с Весницей. Выглядела она усталой и расстроенной.
– Видать, не глянулось богам это дитя – мёртвым родилось…
– А… она сама? – Прияслав не решился назвать жену по имени.
– Жива, – выдохнула бабка. – Ну, отлежаться, правда, надобно, сил набраться. А там, глядишь, со временем и ещё дети будут.
Князь не стал даже спрашивать, кого же носила Весница – сына или дочку. Какая разница, ежели дитя всё равно родилось мёртвым? А вот то, что она сама всё же выжила, его обрадовало. Хотя ни к одной из своих жён он не испытывал такой уж страстной любви, всё же потерять кого-то из них ему совсем не хотелось. Правда, наверняка хворать Весница будет ещё долгонько, но всё же… Впрочем, пока он запретил себе думать о чём бы то ни было, касающемся младшей жены, чтобы ненароком не сглазить.
***
После дожиночных пиров Воеслав сумел, наконец, выбрать время, чтобы заняться тем, что давно влекло его – уединиться в святилище у Семирада и попробовать «поговорить» с Перуновым мечом. Все указания на это время боярам и челяди были даны, на межах с твердичами ничего особенного не происходило, а приезжающие в Велегостье купцы, считавшие своим долгом повидаться с князем, вполне могли подождать пару дней.
Потвора лучше, чем кто бы то ни было, понимала, какое непростое дело предстоит её мужу. Общение с Надвечным Миром даже для волхвов не проходило даром. Потому в те несколько дней, пока Воеслав готовился к этому, она всячески старалась поддерживать его.
В святилище Воеслав отправился с раннего утра. Пока ещё здесь не было ни купцов, ни ремесленников, которых в большом святилище хватало в любое время года, только младшие волхвы наводили порядок. Семирад проводил князя в одну из хоромин, где, собственно, и хранился Перунов меч.
– Вот, княже, здесь тебя никто не побеспокоит.
Он открыл один из сундуков, достал меч в простых, обтянутых тёмной кожей ножнах, подал князю. Воеслав бережно принял меч, вытянул из ножен. И всё, что окружало его, словно растворилось. Семирад понимающе кивнул и вышел, затворив дверь хоромины.
Воеслав, не глядя, опустился прямо на пол возле очага. Меч лежал у него на коленях. Одна рука князя легла на перекрестье, украшенное Перуновым знаком, другая касалась прохладного металла лезвия. Потом, прикрыв глаза, он расслабился и позволил сознанию скользнуть по лучу, каким казался сейчас клинок.
Словно река подхватила его, унося в прошлое. Он видел тех, кому прежде доводилось брать этот меч в руки. Отец. Дед. Прадед – ещё молодой, полный сил – Воеслав чувствовал, да и знал точно, что смотрит в глаза самому себе… Дальше… Дальше… Лица и имена тех, о ком до нынешнего времени дошли лишь рассказы, зачастую обрывочные. Не раз и не два эти лица озаряло сияние Перунова знака. Не раз и не два звучало его собственное имя – в тех прежних жизнях он так же принимал княжескую власть от предшественников, иногда – отца, иногда – старшего брата, не оставившего потомства. И дважды за всё время – не угодные богам князья, из чьих рук меч вырывался, со звоном падая на камни… и сразу вслед за тем – другие, которых называло вече. Память меча сохранила всё.
И вот, наконец, то, с чего всё начиналось. Меч в руках высокого воина, словно окутанного ореолом силы. В голосе звучат отзвуки громовых раскатов, когда он произносит:
– Прими меч сей, Воеслав сын Добыслава, внук Буреслава, правнук Войнара, потомок Дажьбога! Сила Прави да будет с тобой.
И – тот, кому он вручает меч. И снова взгляд в глаза себе самому. И лица побратимов – тех, самых первых, кто, как и он сам, получал меч Прави из рук самого Перуна. Воеслав почти не удивился, узнав тех, с кем судьба свела его и в нынешней жизни.
Потом были битвы, то с врагами, которых во все века хватало их краям, то с порождениями Нави. И время, когда годы тяжким гнётом легли на плечи. Тогда меч и был оставлен здесь, в святилище, чтобы сила Прави могла хранить всю землю войнаричей.
И снова путь через века и поколения – назад, в нынешнее время…
Воеслав не смог бы ответить, было ли увиденное им только памятью меча или же пробудилась и его собственная память о тех, прежних жизнях, так же накрепко сплетённых с силой Перунова знака и служением Прави. Волны памяти медленно колебались, сплетая новое знание. Воеслав пока не знал, зачем оно нужно ему. Но одно понял и принял без вопросов и сомнений: по меньшей мере, через поколение или два среди войнарических князей были отмеченные Перуновым знаком. Почему именно здесь, в этих землях такие воины появлялись так часто, – он не знал, и на этот вопрос Перунов меч ответа дать не мог.
Когда он, наконец, вышел из хоромины, оказалось, что над Велегостьем давно уже стоит ночь. Темноту разгонял лишь свет костра на площадке святилища перед жертвенником.
– Ну что, княже, узнал что хотел? – вопросительно взглянул на него Семирад. Ни у него, ни у стоявшего рядом Буреяра сна не было ни в одном глазу.
– Даже больше, чем ждал, – Воеслав потёр ладонями лицо, усмехнулся. – Чует моё сердце, поутру меня даже известие о врагах под стенами не поднимет…
Волхвы переглянулись. Буреяр уже знал, что оберег войнарического княжества очень не прост. Ясно было и то, что князю, отмеченному Перуновым знаком, меч отзовётся. Но и то, что после этого Воеславу потребуется серьёзный отдых, тоже не вызывало сомнений.
Семирад улыбнулся в бороду:
– Ступай отдыхать, княже, тебе это нужно сейчас. А завтра на ясную голову обдумаешь что увидел.
– Твоя правда, волхве, – откликнулся Воеслав.
– Гриди твои с полудня, почитай, ждут, – заметил Буреяр.
Воеслав улыбнулся. Что гриди наверняка весь день ждали его возле святилища, время от времени сменяя друг друга, было ясно. Он лишь порадовался, что с самого начала отговорил Ратшу ждать его с конями – чувствовал, что сесть в седло сейчас не хватит сил.
Распрощавшись с волхвами, он вышел из святилища. Подумать ему было о чём. А ещё очень хотелось поделиться этим знанием с побратимами.
Глава 6
Милозора с любопытством оглядывалась. Светлояр она покинула впервые, а потому ей интересно было всё. Прощаться с матерью и Ярмилой, с которой она успела подружиться, было грустно, но она утешала себя тем, что уезжает не так уж и далеко.
С таким же любопытством смотрел по сторонам и Неждан. Он упросил отца, чтобы ему позволили тоже поехать вместе с Милозорой. Мать ахала, всплёскивала руками, пыталась отговаривать своего младшенького, однако отец махнул рукой: Неждану шёл двенадцатый год, будущим летом ему предстояло пройти Посвящение, и удерживать его дома бесконечно не имело смысла. Всё равно не нынче – так через год-другой будет уезжать в то же полюдье, поначалу с отцом или братом, а после и самостоятельно. Потому князь просто наказал Молнеславу повнимательней приглядывать за Нежданом, а ему самому – беспрекословно слушаться и старшего брата, и воеводу Торстейна. Северянин ничуть не возражал против присутствия в отряде юного княжича, ему это казалось совершенно естественным.
Звонкие сосновые боры сменялись то дубравами, то прозрачными, будто светившимися берёзовыми рощицами. Дальше, в низинах, спускавшихся к берегу Болотеи, потянулись хмурые ельники. А потом снова начались сосняки. По холмам доцветал вереск, кое-где покрывавший землю сплошным ковром, на который берёзки нет-нет да и роняли золотые капли опадающих листьев.
Дорога между Светлояром и Быстренцом была наезженная – по ней, если случалось, ездили купцы из твердических земель, которым до вражды князей было дело ровно в той мере, в какой она мешала их торговым делам. Потому вдоль всего пути в переходе друг от друга стояли погостья и крепостицы, в которых купеческие обозы или княжеская дружина могли отдохнуть и провести ночь.
Ехали не торопясь. Пару раз Молнеслав позволил себе и своим спутникам отдохнуть в погостьях несколько дней: для Милозоры дальняя поездка всё же была утомительной, да и северяне больше привыкли к корабельным скамьям, чем к путешествиям верхом. Торстейн и его хирдманы, конечно, пытались не подавать виду, что им трудно, но Молнеслав предпочёл поберечь спутников. Спешить пока было некуда, до нудных дождей месяца листопада оставалось ещё достаточно времени, чтобы не только успешно доехать до Быстренца, но и устроиться, и как следует оглядеться там.
Впрочем, и ревун не всегда радовал солнечными днями, случалось, что с полудня и до вечера приходилось ехать под мелким моросящим дождём, после которого напитавшаяся влагой земля раскисала, кони начинали оскальзываться, а повозки – вязнуть в колеях. Тогда, добравшись до очередного погостья, с особенным удовольствием отправлялись в тепло и, случалось, проводили на месте и следующий день, дожидаясь, пока дорога подсохнет.
С предпоследней перед Быстренцом стоянки Молнеслав отправил вперёд гонца. Потому, когда два дня спустя впереди показались могучие быстренецкие валы и стены, путники могли не беспокоиться, что явятся как снег на голову.
В самом деле, воевода Крепихват уже ждал их. Едва взглянув на него, Торстейн сразу почувствовал, что в молодости это был могучий воин. Даже сейчас, когда годы согнули его спину и выбелили волосы, он выделялся среди своих гридей, хотя многие были заметно выше ростом и сияли свежевычищенным оружием и доспехами. Крепихват среди них казался кряжистым старым дубом в окружении молодых ясеней. Светлые глаза смотрели из-под густых бровей внимательно и зорко.
Весело приветствовав гостей, воевода кликнул челядь. Вскоре все приехавшие были устроены, а на поварне вовсю готовились к пиру.
Наутро, когда гости отдохнули, Крепихват повёл своего преемника осматривать крепость. Молнеслав пошёл с ними, хотя он-то Быстренец и без того знал неплохо. Однако чем-то заняться всё равно было нужно, и осмотр укреплений стал не худшим из возможных дел. Неугомонный Неждан, разумеется, увязался с ними.
Быстренец поставлен был так, что проехать от брода в земли раденичей минуя его не получилось бы. Стены его прорезали всего двое ворот: Полевые смотрели в сторону долины и темневшего в отдалении соснового бора, Речные – в сторону брода, откуда поднималась к ним наезженная дорога. Одиночка, конечно, мог попытаться пройти краем берега вверх или вниз по реке и взобраться на береговой откос, но и это было непросто. Ближе к дороге берег плавно перерастал в крутой и высокий крепостной вал, а дальше в нескольких сотнях шагов от брода начинались обрывы, и под ними вода медленно кружилась над глубокими омутами.
– Случись что, эту крепость так просто не возьмёшь, – удовлетворённо заметил Торстейн.
– Твоя правда, – Крепихват улыбнулся. – В прежние времена твердичи раз пробовали, да не солоно хлебавши ушли. При прадеде твоём, княжич, то было, – он взглянул на Молнеслава. – Воевода тогдашний приказал пару телег к Речным воротам притащить да набить их всем, что гореть может. Поставили их в проёме рядком, а потом ворота отворили, в телеги факелы кинули да и вытолкнули прямо на спуск. Кто в воду спрыгнуть успел – уцелел, остальных кого телеги сшибли да подавили, кого обожгло крепко. А телеги посреди брода так и застряли. Ну, твердичи пробовали либо обойти их, либо столкнуть, а только тут со стен брод, ежели что, чуть не весь простреливается. Сколько-то много людей они потеряли, потом, видать, поняли, что толку не добьются, и ушли восвояси.
Здешние гриди нового воеводу и пришедшее с ним пополнение из трёх десятков его хирдманов приняли сразу. Не зря их с конца лета готовили к этому и княжич, и Крепихват. Старый воевода метил, уйдя на покой, остаться всё же здесь, в Быстренце. Что ни говори, а здесь он прожил б?льшую часть жизни, привык. Вот разве что перебрался из терема воеводского двора в дом к старшей дочери. Торстейн его желанию остаться обрадовался: поддержка гридей значила много, но здешнему воеводе предстояло ещё иметь дело с окрестными родами, собирая дань, разбирая тяжбы… А значит, помощь Крепихвата, по крайней мере в первые годы, могла оказаться совсем не лишней.
На самом деле кое-кто из местных поначалу был настроен к новому воеводе совсем не дружески. Всё-таки северянин – чужак, да ещё молод совсем – моложе княжича… Но жена – раденическая княжна, дружеское расположение её брата, а ещё то, что на языке росавичей Торстейн говорил достаточно свободно, немало помогло ему. Потому вскоре даже противники из числа быстренецких бояр привыкли к нему и стали считать за своего. Ремесленному люду и купцам и вовсе важнее было, что и при новом воеводе для них ничего особо не меняется. Оставалось лишь познакомить Торстейна со старейшинами ближних займищ, но для этого у них впереди была вся зима.
***
Глядя из оконца на озеро, чародей напряжённо думал. В своей способности убедить князя снарядить полки на раденичей он нисколько не сомневался. Однако была одна сложность, забывать о которой уж точно не стоило: Перунов знак, которым отмечен был раденический княжич. Да и его побратимы, тоже носящие знак, коли что, в стороне не останутся. Значит, требовалось как-то рассорить княжича с его побратимами… Задача не из лёгких, да по-иному едва ли получится…
