Ярмила не возражала, волхвы, которые должны были помогать на обряде, тоже одобрили такую отсрочку. Потому на следующий день по возвращении был назначен пир.
Признаться, Молнеслав был несколько удивлён, когда увидел среди домочадцев свою сестрёнку. Ещё по зиме за Милозорой должен был приехать её жених, с которым княжну обручили ещё года три назад. Однако княгиня, вздыхая, рассказала, что вместо жениха приехали люди от его отца и рассказали, что свадьбы не будет. Не повезло парню – на кабаньем лову его конь оступился на какой-то колдобине, всадник упал, да так неудачно, что разъярённый секач порвал его прежде, чем остальные ловцы подоспели на помощь. Потому теперь Милозоре предстояло подыскивать другого жениха, но не сразу – повременить, чтобы дух погибшего не огневался, что-де скоро позабыла. На самом деле сама княжна даже и не особенно расстроилась из-за этого. Жениха своего наречённого она никогда не видела, а потому единственное, что её огорчало – что у всех подружек-ровесниц уже есть мужья, а у кого и дети, а она всё в девках сидит. Не недоросточек ведь – осьмнадцатый год идёт! Но, видно, так уж ей Макошь напряла.
Выслушав эту невесёлую повесть, Молнеслав только головой покачал. Вот ведь как бывает – вроде всё складывается, а потом глядишь – ничего и не вышло.
Впрочем, даже такие не слишком весёлые новости не означали, что жизнь остановилась. Наоборот – на княжьем дворе с удвоенной энергией принялись готовиться к имянаречению. К боярам с утра отправляли отроков, чтобы звать на пир.
Занимаясь поутру обычными утренними упражнениями со своими гридями, Молнеслав посматривал на женившихся прошлой зимой Твердяту и Громобоя. Оба были веселы – значит, жёны их в положенный срок родили и, видать, благополучно. Позже и впрямь оказалось, что у обоих родились сыновья. Разве что женился первым Твердята, а вот с ребёнком Зоряна его жену всё же опередила… хоть и всего на три денька. Но им-то до имянаречения оставалась ещё пара седмиц.
– Подрастут – как раз твоему товарищи будут, – смеялся Твердята.
– Ну а что, в самый раз! – так же весело откликнулся Молнеслав.
В самом деле, основу ближней дружины княжеских сыновей часто составляли их ровесники – сыновья отцовских гридей. Молнеслав не был исключением. То же ждёт его сына, и никто этому не удивится, потому что – с чего удивляться очевидному?
Вечером был пир, как водится, богатый и весёлый. Волхвы в один голос заявили, что в этом ребёнке вернулся в мир прапрадед Молнеслава, а потому мальчика нарекли Грядиславом. Впрочем, до Посвящения он будет, как водится, носить другое, детское имя, которое уже предстояло выбрать для него родителям.
За всеми этими заботами Молнеслав и Громобой не забывали и о своём побратиме.
– Как-то у него там дела? – хмурясь, говорил княжич.
– Купцы, что с полуночи через войнаричей шли, сказывали – не больно-то там ладно. Вроде как старший братец его всё же шею свернул – к твердичам сунулся.
– Ну? – Молнеслав вскинул бровь. – Не иначе, думал так до нас добраться?
– А кто его знает, чего он думал, – откликнулся Громобой. – Только твердичам, видать, это не глянулось.
– Видно, так… Что ж, будем ждать вестей – всё едино ничего иного нам не остаётся.
В самом деле, пока они не могли ни точнее узнать, что происходит у войнаричей, ни как-то изменить это. Оставалось только ждать. Тем более, оба достаточно знали Воеслава, чтобы догадываться: помощи он едва ли попросит.
Дитя родилось, когда дружина полюдья остановилась на ночлег в одном из погостий. Жена здешнего боярина, сама мать четверых детей, оказалась толковой и расторопной и сама проводила Потвору в баню [1]
Теперь у Потворы и Рябинки, и без того успевших подружиться, появилась ещё одна общая тема для разговоров. А Воеслав невольно поторапливал спутников, чтобы жена и сын поскорее оказались в своём доме.
До Велегостья добрались за седмицу до Медвежьего велика-дня, под вечер. Воротники приветствовали княжича спокойно, а это значило, что за время полюдья ничего стоящего внимания здесь не случилось.
Пока вереница саней втягивалась в ворота княжьего двора, Воеслав успел завернуть к себе. Потвору он, как полагалось бы после свадьбы, перенёс через порог на руках вместе с ребёнком. Конечно, в Еловце он уже делал это, но теперь она становилась хозяйкой и здесь, в его велегостицком тереме, а потому не лишним было повторить обряд. Чтобы батюшка-домовой сразу признал её и дитя.
Оглядев сбежавшуюся челядь, Воеслав негромко произнёс:
– Это ваша хозяйка, моя жена.
Ничего больше он говорить не стал, челядь его в лишних указаниях не нуждалась, а потому Воеслав отправился на княжий двор. Нужно было проследить за разгрузкой привезённой дани (не всё же доверять тиуну), да заодно узнать поточнее, что там нового. Всё же при всех старых неладах он беспокоился об отце. Хотя в груден, когда они уезжали, князь вроде почти воспрянул… не считая того, что продолжал горевать из-за гибели Буеслава.
К немалому его облегчению, князь был вполне здоров. Сына он встретил куда приветливей, чем когда-либо прежде, расспросил, что нового в их землях, где что слышно. Воеслав рассказывал сдержанно, но всё же достаточно подробно, и князь слушал его не без интереса. Впрочем, ничего особо интересного в войнарическом княжестве в эту зиму не произошло. Разве что про соседей их купцы поговаривали, что зарадичи со sjomann сговариваются о свадьбе, но кого с кем – купцы не знали. Хоть о таких делах стараются не говорить, особенно чужим, да ведь шила в мешке не утаишь, нет-нет да и проговорится кто-то из челяди.
Услышав об этом, князь Властислав покачал головой:
– Интересно, кого ж там кому сватают?
Воеслав усмехнулся:
– Ну, про это я всё же поболее купцов ведаю. Рагнар туда ещё прошлой зимой приехал по невесту, виделись мы. А зарадический князь верняком, чтоб обмен равный был, сестру его для своего сына высватать попытается.
– И то дело, – одобрительно кивнул князь.
Он тоже отлично знал, как заключаются подобные браки, и не удивился бы, если такое сватовство изрядно затянется. Потому что обе стороны будут выторговывать себе самые выгодные условия, потом пойдёт подробное обсуждение приданого и всего прочего… Так может и не один год пройти.
Остальные новости были не столь интересными, и через некоторое время князь отпустил сына отдыхать.
Вернувшись к себе, Воеслав с удовольствием убедился, что Потвора уже успела поладить с его ключницей и в доме всё в полном порядке: баня натоплена, с поварни доносятся аппетитные запахи жарящегося мяса, похлёбок и, кажется, какой-то выпечки, а в гриднице уже расставляют столы. Собирать пир Воеслав, понятно, не собирался, но и ему самому, и дружине с дороги совсем не лишним было как следует поесть.
С велегостицкими боярами он повидался на следующий день. Понятно, не со всеми – многие по-прежнему не жаловали его и старались пореже встречаться. Однако и тех, кто готов был с ним говорить, хватало, чтобы расспросить обо всём, что за зиму произошло здесь, в Велегостье. Новостей особых, правда, не было, зима прошла спокойно.
У боярина Вершеня княжич застал и своего кормильца. Судя по всему, они как раз обсуждали предстоящую свадьбу. Появлению Воеслава оба обрадовались. Вершень хлопнул себя по колену:
– Вовремя ты, княжич!
Хотя между ними давно уже был твёрдый уговор и о свадьбе, и о приданом невесты, и обо всём остальном, но обойти такой важный обряд, как сватовство, было совершенно невозможно. А значит, требовалось решить, кто же будет сватом – по обычаю, это не мог быть отец или брат жениха. Потому оба согласились, что лучше всего просить княжича взять эту заботу на себя. И именно в этот момент он и появился.
Выслушав их, Воеслав усмехнулся:
– Быть по сему!
Уговорились, что сватовство произойдёт уже завтра, чтобы вслед за тем, не откладывая, совершить и все остальные обряды и сыграть свадьбу. Дарушка, как в семье боярина называли меньшую дочь, ещё с осени ждала этого, и приданое, и дары для будущей родни у неё были давно готовы. Меды и пиво на обоих дворах только и ждали, когда попадут на столы. Так что препятствий для скорой свадьбы не было никаких.
После говорили о делах в Велегостье, о прошедшем полюдье. Вершень расспрашивал, как здоровье княгини Хедвиги, как молодая жена самого Воеслава. Узнав, что Потвора приехала вместе с ним, а княгиня решила остаться в Еловце, он кивнул:
– Может, так для неё и лучше. Там ведь всяко спокойнее.
– До поры до времени, – нахмурившись, возразил Воеслав. – С раденичами сейчас пока мирно, а вот твердичи не срядились бы на нас походом.
– Это верно, – не без досады откликнулся Вояр. – И надо ж было нашим к ним сунуться! Ну, осенью да зимой походами никто не ходит, да ведь весна скоро – как бы и впрямь не собрались к нам. Дескать, вы прошлый год межи нарушили…
– Да ведь и раденичи то же сказать могут, – покачал головой Вершень, – к ним-то и вовсе два лета кряду ходили. Вот тогда нам и вовсе веселье будет…
– С раденичами дело иное, – твёрдо проговорил Воеслав, – с той стороны нам стеречься сейчас нечего.
Впрочем, объяснять причины такой своей уверенности он не стал и просто перевёл разговор на что-то более приятное.
Громобой неторопливо шёл по улице Кузнечного конца. Время от времени он навещал сестрёнку и её мужа. Весь этот год они так и жили у Кияна и его жены. Горята неплохо поладил с кузнецом, тот был очень доволен подручным и даже слышать не хотел о том, чтобы они отселились. А его хозяйка не шутя воспринимала Синичку как дочь. Женщины вместе возились по хозяйству, нянчились с маленькой дочуркой Горяты и Синички. Кияниха, выдав дочь замуж, заскучала было – целый день одной в опустевшей избе и впрямь невесело, и теперь чувствовала себя едва ли не помолодевшей. Собственная дочь разве только изредка забегала проведать родителей, у неё хватало своих забот по хозяйству.
Когда Громобой вошёл в избу, хозяин со всеми домочадцами сидел за столом, заканчивая обед.
– Хлеб да соль! – весело приветствовал их гридь.
– И тебе поздорову! – откликнулся Киян. – Садись с нами!
– Благодарствую, да я уже дома отобедал.
Подождав, когда хозяева закончат трапезу, Громобой рассказал о нынешнем полюдье. В Журавце дружина полюдья обычно проводила три дня. Однако на сей раз Молнеслав задержался там на целую седмицу, и Громобой успел съездить навестить родичей, а заодно немало узнал о местных делах.
После того, что было летом, в тех местах многое изменилось. Теперь, когда недобрые чары не нависали больше над округой, во многих займищах люди хватались за голову, вспоминая, что творили начиная с прошлой зимы и до самого Перунова дня. Вот и Мшаники едва ли не стоном стонали, вспоминая, что сами же наделали и из-за чего Горяте вместе с женой пришлось покинуть дом.
– Теперь уж, как отец твой сказал, и в голову никому не придёт то, что они тогда заявили. Рады будут, коли вернётесь.
Горята переглянулся с женой. Синичка смотрела тревожно-вопросительно, однако никоим образом не собиралась влиять на решение мужа. Наклонив голову, он обдумывал услышанное. Киян и его жена помалкивали, хотя им, по правде говоря, очень хотелось вмешаться. Наконец Горята вскинулся и решительно проговорил:
– Нечего нам взад-вперёд мотаться. Вроде уж пообвыкли здесь, чего ж заново всё рушить?
Громобой всё это время оставался невозмутим и сейчас лишь спокойно улыбнулся:
– Примерно так я твоему отцу и сказал. Дескать, нашли вы свою дорогу – по ней вам и идти, назад не повернёте.
Киян был искренне обрадован таким поворотом дела. Ему совсем не хотелось снова искать подручного, а до той поры работать, по сути, вполсилы. Да Горята и Синичка, за год полностью освоившись в большом городе, пожалуй, уже и не смогли бы жить как прежде. Громобой отлично понимал их. Побывав на родном займище, где провёл двадцать лет своей жизни, он вдруг почувствовал, что ему тесно здесь. Теперь, когда перед ним раскрылись другие края, просторы Яви и, после обучения в святилище, глубины Прави и немножко – Нави, вернуться к прежней жизни он уже не сумел бы.
На самом деле эти полтора года, проведённые в дружине, изменили его, как оказалось, гораздо сильнее, чем он сам мог предположить. Во всяком случае, приехав в этот раз на займище Липняков, общаясь с родичами, он уже не чувствовал себя там своим. Да и большинство родичей смотрели на него как-то странно – вроде бы давно знакомый парень, почитай, всю жизнь среди них прожил, а вроде бы и не совсем… и поди знай, что он теперь такое!.. Собственно, и Синичка первое время после переезда в Светлояр посматривала на него почти так же – за те полгода, что они не виделись, оба изменились настолько, что брат казался ей чужим. Только через некоторое время их отношения стали почти прежними. А вопрос «что он теперь такое» до обучения в Перуновом святилище он и сам какое-то время задавал себе не раз, пока не разобрался в себе по-настоящему. Но эти боязливо-настороженные взгляды родичей не слишком радовали, так что Громобой не стал задерживаться на займище надолго. Да в этом и не было надобности. Впрочем, когда он засобирался в обратный путь, мать, как водится, расплакалась. Не обошлось и без подарков, которые и она, и Мшаники, к которым он завернул на обратном пути, передали для Горяты и Синички.
Отдавая сестре подарки родичей, Громобой усмехнулся:
– Не бойся, чужих чар на них нет.
Синичка невольно рассмеялась в ответ.
Громобой не стал рассказывать им, что повидался ещё и со Стогодом. Для них это не имело никакого значения. А он убедился, что никаких новых чар в окрестностях Журавца за полгода не появилось. И это радовало.
Велемысл был в ярости. Уже год, с тех пор, как княжич побывал у зарадичей, дела чародея шли наперекосяк. Уж как хорошо было задумано с кольцом чар вокруг Журавца! Рано или поздно заветный талисман наверняка откликнулся бы… Но чары оказались разрушены. И теперь нужно было придумывать что-то другое, чтобы заставить талисман проявиться.
Чародей задумался. Хотя науз, судя по всему, утратил силу, но и Перунова знака на челе у Воеслава он не видел. А значит, хотя бы одной своей цели он всё же добился: избавился от одного из Перуновых воинов в непосредственной близости от себя. Но, похоже, раденический княжич где-то нашёл того, кто мог заменить его… или, скорее, сам Перун кого-то послал. Потому что уничтожить те чары Перуновы воины могли только втроём.
Впрочем, всё это было бы ещё полбеды, если бы княжич не нашёл себе жену-ведунью. Поговаривали, что она чуть ли не наполовину берегиня, и Велемысл догадывался, что её сила может оказаться помехой для него. Наверняка эта женщина, как и княжич, будет противницей его затеям. Пока она жила в Еловце, чародея это не слишком тревожило, но теперь Воеслав привёз её сюда.
Признаться, Молнеслав был несколько удивлён, когда увидел среди домочадцев свою сестрёнку. Ещё по зиме за Милозорой должен был приехать её жених, с которым княжну обручили ещё года три назад. Однако княгиня, вздыхая, рассказала, что вместо жениха приехали люди от его отца и рассказали, что свадьбы не будет. Не повезло парню – на кабаньем лову его конь оступился на какой-то колдобине, всадник упал, да так неудачно, что разъярённый секач порвал его прежде, чем остальные ловцы подоспели на помощь. Потому теперь Милозоре предстояло подыскивать другого жениха, но не сразу – повременить, чтобы дух погибшего не огневался, что-де скоро позабыла. На самом деле сама княжна даже и не особенно расстроилась из-за этого. Жениха своего наречённого она никогда не видела, а потому единственное, что её огорчало – что у всех подружек-ровесниц уже есть мужья, а у кого и дети, а она всё в девках сидит. Не недоросточек ведь – осьмнадцатый год идёт! Но, видно, так уж ей Макошь напряла.
Выслушав эту невесёлую повесть, Молнеслав только головой покачал. Вот ведь как бывает – вроде всё складывается, а потом глядишь – ничего и не вышло.
Впрочем, даже такие не слишком весёлые новости не означали, что жизнь остановилась. Наоборот – на княжьем дворе с удвоенной энергией принялись готовиться к имянаречению. К боярам с утра отправляли отроков, чтобы звать на пир.
Занимаясь поутру обычными утренними упражнениями со своими гридями, Молнеслав посматривал на женившихся прошлой зимой Твердяту и Громобоя. Оба были веселы – значит, жёны их в положенный срок родили и, видать, благополучно. Позже и впрямь оказалось, что у обоих родились сыновья. Разве что женился первым Твердята, а вот с ребёнком Зоряна его жену всё же опередила… хоть и всего на три денька. Но им-то до имянаречения оставалась ещё пара седмиц.
– Подрастут – как раз твоему товарищи будут, – смеялся Твердята.
– Ну а что, в самый раз! – так же весело откликнулся Молнеслав.
В самом деле, основу ближней дружины княжеских сыновей часто составляли их ровесники – сыновья отцовских гридей. Молнеслав не был исключением. То же ждёт его сына, и никто этому не удивится, потому что – с чего удивляться очевидному?
Вечером был пир, как водится, богатый и весёлый. Волхвы в один голос заявили, что в этом ребёнке вернулся в мир прапрадед Молнеслава, а потому мальчика нарекли Грядиславом. Впрочем, до Посвящения он будет, как водится, носить другое, детское имя, которое уже предстояло выбрать для него родителям.
За всеми этими заботами Молнеслав и Громобой не забывали и о своём побратиме.
– Как-то у него там дела? – хмурясь, говорил княжич.
– Купцы, что с полуночи через войнаричей шли, сказывали – не больно-то там ладно. Вроде как старший братец его всё же шею свернул – к твердичам сунулся.
– Ну? – Молнеслав вскинул бровь. – Не иначе, думал так до нас добраться?
– А кто его знает, чего он думал, – откликнулся Громобой. – Только твердичам, видать, это не глянулось.
– Видно, так… Что ж, будем ждать вестей – всё едино ничего иного нам не остаётся.
В самом деле, пока они не могли ни точнее узнать, что происходит у войнаричей, ни как-то изменить это. Оставалось только ждать. Тем более, оба достаточно знали Воеслава, чтобы догадываться: помощи он едва ли попросит.
***
Дитя родилось, когда дружина полюдья остановилась на ночлег в одном из погостий. Жена здешнего боярина, сама мать четверых детей, оказалась толковой и расторопной и сама проводила Потвору в баню [1]
Закрыть
. Спешно найденная гридями бабка подоспела как раз вовремя, чтобы принять младенца и совершить все должные обряды. Из-за этого пришлось задержаться в погостье на пару дней, однако никто не жаловался.В большинстве случаев рожать женщина уходила именно в баню – считалось, что в постройках, связанных с водой, грань Той Стороны ближе, а значит, и душе новорожденного там проще будет перейти в Явь. К тому же рождение приоткрывает границы миров, а значит, не должно совершаться в жилом помещении.
Теперь у Потворы и Рябинки, и без того успевших подружиться, появилась ещё одна общая тема для разговоров. А Воеслав невольно поторапливал спутников, чтобы жена и сын поскорее оказались в своём доме.
До Велегостья добрались за седмицу до Медвежьего велика-дня, под вечер. Воротники приветствовали княжича спокойно, а это значило, что за время полюдья ничего стоящего внимания здесь не случилось.
Пока вереница саней втягивалась в ворота княжьего двора, Воеслав успел завернуть к себе. Потвору он, как полагалось бы после свадьбы, перенёс через порог на руках вместе с ребёнком. Конечно, в Еловце он уже делал это, но теперь она становилась хозяйкой и здесь, в его велегостицком тереме, а потому не лишним было повторить обряд. Чтобы батюшка-домовой сразу признал её и дитя.
Оглядев сбежавшуюся челядь, Воеслав негромко произнёс:
– Это ваша хозяйка, моя жена.
Ничего больше он говорить не стал, челядь его в лишних указаниях не нуждалась, а потому Воеслав отправился на княжий двор. Нужно было проследить за разгрузкой привезённой дани (не всё же доверять тиуну), да заодно узнать поточнее, что там нового. Всё же при всех старых неладах он беспокоился об отце. Хотя в груден, когда они уезжали, князь вроде почти воспрянул… не считая того, что продолжал горевать из-за гибели Буеслава.
К немалому его облегчению, князь был вполне здоров. Сына он встретил куда приветливей, чем когда-либо прежде, расспросил, что нового в их землях, где что слышно. Воеслав рассказывал сдержанно, но всё же достаточно подробно, и князь слушал его не без интереса. Впрочем, ничего особо интересного в войнарическом княжестве в эту зиму не произошло. Разве что про соседей их купцы поговаривали, что зарадичи со sjomann сговариваются о свадьбе, но кого с кем – купцы не знали. Хоть о таких делах стараются не говорить, особенно чужим, да ведь шила в мешке не утаишь, нет-нет да и проговорится кто-то из челяди.
Услышав об этом, князь Властислав покачал головой:
– Интересно, кого ж там кому сватают?
Воеслав усмехнулся:
– Ну, про это я всё же поболее купцов ведаю. Рагнар туда ещё прошлой зимой приехал по невесту, виделись мы. А зарадический князь верняком, чтоб обмен равный был, сестру его для своего сына высватать попытается.
– И то дело, – одобрительно кивнул князь.
Он тоже отлично знал, как заключаются подобные браки, и не удивился бы, если такое сватовство изрядно затянется. Потому что обе стороны будут выторговывать себе самые выгодные условия, потом пойдёт подробное обсуждение приданого и всего прочего… Так может и не один год пройти.
Остальные новости были не столь интересными, и через некоторое время князь отпустил сына отдыхать.
Вернувшись к себе, Воеслав с удовольствием убедился, что Потвора уже успела поладить с его ключницей и в доме всё в полном порядке: баня натоплена, с поварни доносятся аппетитные запахи жарящегося мяса, похлёбок и, кажется, какой-то выпечки, а в гриднице уже расставляют столы. Собирать пир Воеслав, понятно, не собирался, но и ему самому, и дружине с дороги совсем не лишним было как следует поесть.
С велегостицкими боярами он повидался на следующий день. Понятно, не со всеми – многие по-прежнему не жаловали его и старались пореже встречаться. Однако и тех, кто готов был с ним говорить, хватало, чтобы расспросить обо всём, что за зиму произошло здесь, в Велегостье. Новостей особых, правда, не было, зима прошла спокойно.
У боярина Вершеня княжич застал и своего кормильца. Судя по всему, они как раз обсуждали предстоящую свадьбу. Появлению Воеслава оба обрадовались. Вершень хлопнул себя по колену:
– Вовремя ты, княжич!
Хотя между ними давно уже был твёрдый уговор и о свадьбе, и о приданом невесты, и обо всём остальном, но обойти такой важный обряд, как сватовство, было совершенно невозможно. А значит, требовалось решить, кто же будет сватом – по обычаю, это не мог быть отец или брат жениха. Потому оба согласились, что лучше всего просить княжича взять эту заботу на себя. И именно в этот момент он и появился.
Выслушав их, Воеслав усмехнулся:
– Быть по сему!
Уговорились, что сватовство произойдёт уже завтра, чтобы вслед за тем, не откладывая, совершить и все остальные обряды и сыграть свадьбу. Дарушка, как в семье боярина называли меньшую дочь, ещё с осени ждала этого, и приданое, и дары для будущей родни у неё были давно готовы. Меды и пиво на обоих дворах только и ждали, когда попадут на столы. Так что препятствий для скорой свадьбы не было никаких.
После говорили о делах в Велегостье, о прошедшем полюдье. Вершень расспрашивал, как здоровье княгини Хедвиги, как молодая жена самого Воеслава. Узнав, что Потвора приехала вместе с ним, а княгиня решила остаться в Еловце, он кивнул:
– Может, так для неё и лучше. Там ведь всяко спокойнее.
– До поры до времени, – нахмурившись, возразил Воеслав. – С раденичами сейчас пока мирно, а вот твердичи не срядились бы на нас походом.
– Это верно, – не без досады откликнулся Вояр. – И надо ж было нашим к ним сунуться! Ну, осенью да зимой походами никто не ходит, да ведь весна скоро – как бы и впрямь не собрались к нам. Дескать, вы прошлый год межи нарушили…
– Да ведь и раденичи то же сказать могут, – покачал головой Вершень, – к ним-то и вовсе два лета кряду ходили. Вот тогда нам и вовсе веселье будет…
– С раденичами дело иное, – твёрдо проговорил Воеслав, – с той стороны нам стеречься сейчас нечего.
Впрочем, объяснять причины такой своей уверенности он не стал и просто перевёл разговор на что-то более приятное.
Глава 23
Громобой неторопливо шёл по улице Кузнечного конца. Время от времени он навещал сестрёнку и её мужа. Весь этот год они так и жили у Кияна и его жены. Горята неплохо поладил с кузнецом, тот был очень доволен подручным и даже слышать не хотел о том, чтобы они отселились. А его хозяйка не шутя воспринимала Синичку как дочь. Женщины вместе возились по хозяйству, нянчились с маленькой дочуркой Горяты и Синички. Кияниха, выдав дочь замуж, заскучала было – целый день одной в опустевшей избе и впрямь невесело, и теперь чувствовала себя едва ли не помолодевшей. Собственная дочь разве только изредка забегала проведать родителей, у неё хватало своих забот по хозяйству.
Когда Громобой вошёл в избу, хозяин со всеми домочадцами сидел за столом, заканчивая обед.
– Хлеб да соль! – весело приветствовал их гридь.
– И тебе поздорову! – откликнулся Киян. – Садись с нами!
– Благодарствую, да я уже дома отобедал.
Подождав, когда хозяева закончат трапезу, Громобой рассказал о нынешнем полюдье. В Журавце дружина полюдья обычно проводила три дня. Однако на сей раз Молнеслав задержался там на целую седмицу, и Громобой успел съездить навестить родичей, а заодно немало узнал о местных делах.
После того, что было летом, в тех местах многое изменилось. Теперь, когда недобрые чары не нависали больше над округой, во многих займищах люди хватались за голову, вспоминая, что творили начиная с прошлой зимы и до самого Перунова дня. Вот и Мшаники едва ли не стоном стонали, вспоминая, что сами же наделали и из-за чего Горяте вместе с женой пришлось покинуть дом.
– Теперь уж, как отец твой сказал, и в голову никому не придёт то, что они тогда заявили. Рады будут, коли вернётесь.
Горята переглянулся с женой. Синичка смотрела тревожно-вопросительно, однако никоим образом не собиралась влиять на решение мужа. Наклонив голову, он обдумывал услышанное. Киян и его жена помалкивали, хотя им, по правде говоря, очень хотелось вмешаться. Наконец Горята вскинулся и решительно проговорил:
– Нечего нам взад-вперёд мотаться. Вроде уж пообвыкли здесь, чего ж заново всё рушить?
Громобой всё это время оставался невозмутим и сейчас лишь спокойно улыбнулся:
– Примерно так я твоему отцу и сказал. Дескать, нашли вы свою дорогу – по ней вам и идти, назад не повернёте.
Киян был искренне обрадован таким поворотом дела. Ему совсем не хотелось снова искать подручного, а до той поры работать, по сути, вполсилы. Да Горята и Синичка, за год полностью освоившись в большом городе, пожалуй, уже и не смогли бы жить как прежде. Громобой отлично понимал их. Побывав на родном займище, где провёл двадцать лет своей жизни, он вдруг почувствовал, что ему тесно здесь. Теперь, когда перед ним раскрылись другие края, просторы Яви и, после обучения в святилище, глубины Прави и немножко – Нави, вернуться к прежней жизни он уже не сумел бы.
На самом деле эти полтора года, проведённые в дружине, изменили его, как оказалось, гораздо сильнее, чем он сам мог предположить. Во всяком случае, приехав в этот раз на займище Липняков, общаясь с родичами, он уже не чувствовал себя там своим. Да и большинство родичей смотрели на него как-то странно – вроде бы давно знакомый парень, почитай, всю жизнь среди них прожил, а вроде бы и не совсем… и поди знай, что он теперь такое!.. Собственно, и Синичка первое время после переезда в Светлояр посматривала на него почти так же – за те полгода, что они не виделись, оба изменились настолько, что брат казался ей чужим. Только через некоторое время их отношения стали почти прежними. А вопрос «что он теперь такое» до обучения в Перуновом святилище он и сам какое-то время задавал себе не раз, пока не разобрался в себе по-настоящему. Но эти боязливо-настороженные взгляды родичей не слишком радовали, так что Громобой не стал задерживаться на займище надолго. Да в этом и не было надобности. Впрочем, когда он засобирался в обратный путь, мать, как водится, расплакалась. Не обошлось и без подарков, которые и она, и Мшаники, к которым он завернул на обратном пути, передали для Горяты и Синички.
Отдавая сестре подарки родичей, Громобой усмехнулся:
– Не бойся, чужих чар на них нет.
Синичка невольно рассмеялась в ответ.
Громобой не стал рассказывать им, что повидался ещё и со Стогодом. Для них это не имело никакого значения. А он убедился, что никаких новых чар в окрестностях Журавца за полгода не появилось. И это радовало.
***
Велемысл был в ярости. Уже год, с тех пор, как княжич побывал у зарадичей, дела чародея шли наперекосяк. Уж как хорошо было задумано с кольцом чар вокруг Журавца! Рано или поздно заветный талисман наверняка откликнулся бы… Но чары оказались разрушены. И теперь нужно было придумывать что-то другое, чтобы заставить талисман проявиться.
Чародей задумался. Хотя науз, судя по всему, утратил силу, но и Перунова знака на челе у Воеслава он не видел. А значит, хотя бы одной своей цели он всё же добился: избавился от одного из Перуновых воинов в непосредственной близости от себя. Но, похоже, раденический княжич где-то нашёл того, кто мог заменить его… или, скорее, сам Перун кого-то послал. Потому что уничтожить те чары Перуновы воины могли только втроём.
Впрочем, всё это было бы ещё полбеды, если бы княжич не нашёл себе жену-ведунью. Поговаривали, что она чуть ли не наполовину берегиня, и Велемысл догадывался, что её сила может оказаться помехой для него. Наверняка эта женщина, как и княжич, будет противницей его затеям. Пока она жила в Еловце, чародея это не слишком тревожило, но теперь Воеслав привёз её сюда.
