Да и для всех я поехал родичей проведать, так что сейчас мне не в Еловец, а вниз по Быстрице ехать надо, до устья Берёзни. Да всё одно задерживаться не стану – у брода бы с ними не встретиться...
– Есть на Быстрице ещё один брод, – Яромир задумался. – Если на Берёзню, так для тебя и вовсе лучше его нет... Ладно, тебе всё едино отдых нужен – всю ночь, небось, в пути был. Поутру поедешь, провожатого я дам – самому тебе тот брод не найти.
Преждан увёл Огнеца в малый дружинный дом, где обосновались «соколы», а посадник отправил отрока, чтобы собрать на совет своих воевод.
Остаток дня Огнец провёл с «соколами». Гриди обрадовались ему, несмотря даже на то, с чем он приехал. Все знали, что битвы в этих местах стоит ждать когда угодно, если не войнаричи – так твердичи могут нагрянуть. Потому Огнеца по большей части расспрашивали, как они добрались до своих.
Ближе к вечеру в дружинный дом заглянул Молнеслав. Предстоящее противостояние с Буеславом хоть и занимало его, но всё же не настолько, чтобы забыть о других делах. И спрашивал он больше о том, как дела у Воеслава, как прошла его встреча с князем и о прочих подобных вещах. Узнав, что чародеи со времени возвращения Воеслава в Велегостье и до его отъезда в Еловец не пытались даже приблизиться к нему, но вроде бы вели себя спокойно и сдержанно, Молнеслав переглянулся с Громобоем. Ясно было, что эти их недруги (а во враждебности чародеев ни тот, ни другой ни мгновения не сомневались) просто выжидают чего-то. А вот то, что сейчас Воеслав в Еловце, всего-то в полутора днях конного пути от Журавца, оба приняли не без удовольствия.
Наутро, когда Огнец собрался выезжать, Молнеслав передал ему письмо. Гридю не требовалось пояснений. Приняв свиток, заботливо завёрнутый в кусок кожи, он спрятал его в сумку и вскочил в седло.
Проводник, которого дал ему посадник, знал здешние места как свои пять пальцев. И уже к закату они добрались до брода. Остановившись на берегу, проводник показал:
– Смотри, парень, вон там устье Берёзни, с полверсты, поди, отсюда будет. А брод здесь – вон, где заплески песчаные. И на том берегу – видишь, где большая ива? Вот рядом с ней и выберешься. Тут хоть и широко, да зато и глубина всего ничего. Сейчас-то, под конец травеня, может, по колено коню или чуть выше.
– Благо тебе буди, что довёл! – улыбнулся Огнец.
– Попутник в помощь! – откликнулся тот.
Спуститься по пологому берегу и перебраться на другую сторону оказалось несложно. За старой ивой обнаружилась тропинка, надёжно укрытая зеленью. Судя по тому, что ни человеческих, ни лошадиных следов на ней видно не было, пользовались ей по большей части лесные звери – спускаясь к реке на водопой.
До темноты ещё оставалось некоторое время, и Огнец направил коня по тропинке. Ночевать прямо на берегу Быстрицы он не хотел. Через некоторое время деревья расступились, и впереди показалась луговина, по которой змеилась серебристой лентой Берёзня. Здесь, на опушке, он и заночевал. Отсюда до займища Комаричей оставался всего день пути.
Стоя на берегу своей любимой заводи под кустом калины, девушка вглядывалась в воду. Уже не в первый раз с того дня, как узнала, что встреченным в лесу незнакомцем был сам княжич Воеслав, она обращалась к чарам, чтобы увидеть его. Зимой оконцем в ту даль, где был княжич, становилась чаша с водой, а сейчас вновь освобождённая ото льда речка.
В оконце чистой воды вновь, как в тот первый раз, появилось крыльцо терема. Над ним вовсю гремела гроза, но стоявший на крыльце княжич с явным удовольствием смотрел в небо, на тёмные тучи, то и дело освещавшиеся сполохами молний.
Со вздохом девушка повела рукой, позволяя видению угаснуть, и присела на камень здесь же, на берегу. Она сама не знала, что заставляет её раз за разом вызывать в воде облик княжича. Неужели дело только в том, что он единственный ничуть не испугался, когда она рассказала о своих родителях? Или же это сама Лада вложила в её сердце это влечение? Потвора вновь вздохнула. Что толку вспоминать ту встречу и мечтать о новой? Женится он всё равно не на ней – разве пара ему девчонка, выросшая в лесу?
– Да уж не влюбилась ли ты, Потворушка? – шепнул чей-то голос, тихий и одновременно звонкий, как весенняя капель.
Девушка не оглядывалась, знала – говорившую с ней до Ярилина дня увидеть не удастся. Хоть берегини давно уже на земле, но раньше Ярилы Сильного незримы для людей. И слышать их могут разве что ведуны да те, кто рождением своим связан с Той Стороной. А до Ярилы оставалось ещё дней десять. Потому она лишь так же тихо откликнулась:
– Сама не знаю… Не пара ведь я ему, да и девиц вокруг него столько – небось, давно уж про меня позабыл… Да вот тянет что-то…
– Макошь-матушка нити ваши совьёт – так и судьбы сойдутся, – в голосе берегини прозвучал негромкий смех.
– Не на беду бы только, – покачала головой Потвора.
– Как там у вас, людей, говорят? Судьба придёт – и за печкой найдёт? – берегиня уже открыто смеялась, и девушка невольно улыбнулась в ответ.
Слова берегини не слишком убедили её. Однако при одной мысли о Воеславе на душе становилось тепло.
Зимой, вызывая в чаше образ княжича, она видела его то в пути, среди заснеженных лесов, то в каких-то домах – видимо, там он проводил ночи или пережидал непогоду. Потом был какой-то бой, но подробностей чаша показать не могла. Однако после того, заглядывая вновь в воду, Потвора видела, что он как-то изменился, черты его словно прояснились. Но сейчас она лишь знала, что у Воеслава всё хорошо. Встретятся ли они вновь и какой будет эта встреча – юная ведунья не знала.
Огнец вернулся в Еловец в самом конце травеня, проведя вдали от Еловца дней десять. Передав коня челяди, он собирался идти в горницы к княжичу. Однако Воеслав уже сам вышел на крыльцо – Огнеца он ожидал. Впрочем, на дворе, на виду у многих, расспрашивал он гридя лишь о том, как прошла поездка и как дела у его родичей. Лишь позже, вместе с Огнецом поднявшись в горницу, повернулся к нему и требовательно взглянул в глаза:
– А вот теперь садись и рассказывай!
Сам он тоже сел на лавку, опершись локтями о колени и не спуская взгляда с Огнеца. Тот, устроившись напротив княжича, немного помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил. Прежде всего, о том, как его встретили в Журавце, что говорили. Передал письмо от Молнеслава. Однако разворачивать свиток Воеслав пока не стал, отложил на край стола. Выслушав, как Огнеца проводили до дальнего брода, княжич невесело усмехнулся:
– Вовремя тебя туда увели. Как раз Буеслав со своими к той поре до переправы добрались.
– Чем там дело-то обернулось? – вопросительно взглянул на него Огнец.
– А сам как мыслишь? – взгляд Воеслава сделался откровенно насмешливым. – Побили их раденичи и в реку сбросили. Уж сколько там полегло, сколько потом потонуло – про то не ведаю. Сюда Буеслав не возвращался, и куда с уцелевшими двинулся – неведомо… Ладно, давай дальше.
Огнец рассказывал, как добрался до родного займища, как родовичи обрадовались и ему, и вестям о Заренце, а сам внимательно наблюдал за княжичем. Собственно, о том, что две из трёх ночей на займище во время недавнего полюдья Воеслав провёл с его сестрёнкой, он прекрасно знал – сам же слышал, как Рябинка говорила об этом с матерью. Потому и не удивился, когда Воеслав коротко спросил:
– Сестрёнка как?
– Дитя ждёт, – так же коротко откликнулся Огнец. Потом улыбнулся. – Сказала, что нынешним летом всех женихов прочь погонит.
– Ну-ну, – непонятно усмехнулся княжич.
Ещё немного порасспрашивав, он отпустил Огнеца отдыхать. И лишь когда дверь за гридем закрылась, взял со стола письмо Молнеслава.
Письмо было коротким. Раденический княжич предупреждал о чужой ворожбе, неожиданно давшей о себе знать в окрестностях Журавца. Пока они ничего не могли с этим поделать – всех троих ждало Перуново святилище, и лишь после этого можно было попытаться разобраться, в чём дело. Воеслав нахмурился. Что-то подсказывало, что здесь не обошлось без Велемысла, но зачем ему это понадобилось?.. Впрочем, Молнеслав был прав: прежде нужно научиться всему, что смогут дать им в святилище.
Отложив письмо, Воеслав задумался. Чем раньше они доберутся до Перунова святилища, тем лучше. Однако он всё же собирался повременить несколько дней. Из памяти не шли слова встреченной прошлым летом девушки: «Коли до будущего кресеня не забудешь меня – приезжай. Тогда и поговорим». А до наступления кресеня оставалось всего ничего.
Буеслав сам не смог бы ответить, чего в нём сейчас больше – ярости, недоумения или чего-то ещё. Начиналось всё вполне удачно. Даже несмотря на отказ Воеслава дать людей – боярин Благовид, кормилец Буеслава, отправившийся в поход вместе с ним, развёл руками: и не придерёшься, вправду ведь порубежье.
До брода через Быстрицу добрались на второй день после выхода из Еловца. Будь в войске только всадники, быстрее бы получилось, а с пешими приходилось двигаться не так чтобы очень скоро. Сотник Пружайла, которому князь поручил сопровождать и по мере возможности оберегать Буеслава, вместе с Благовидом пытался убедить княжича переправиться где-нибудь подальше от брода. Конечно, пришлось бы потратить какое-то время на то, чтобы сколотить плоты, да зато и переправились бы, что называется, посуху. Оба подозревали, что полая вешняя вода ещё не до конца сошла, а значит – пешие ратники вымокнут хорошо если не по пояс. Однако Буеслав упёрся:
– Я не уж, чтоб по кустам ползать! Пойдём через брод!
Пришлось делать так, как он сказал.
Переходя вброд через Быстрицу, ратники вполголоса ругались. Глубина на середине брода сейчас была не так чтобы очень маленькая, а вода откровенно ледяная, так что промокшие значительно выше колен ноги застыли. Понятно, что радости это никому не добавило. Как и то, что ждало их на раденическом берегу.
Сначала навстречу вышел немаленький отряд из сторожевой крепостицы, что стояла невдалеке от брода. Те, кто уже переправился, торопливо строили ратников в боевой порядок. Княжичу и кормилец, и старшие из гридей его собственной дружины не позволили переправляться в числе первых, потому он мог лишь наблюдать за происходящим.
Руководство ратниками взял на себя сотник Пружайла. Со склона за рекой княжич не слышал, о чём он говорил с воеводой отряда, вставшего перед ними, зато отлично видел, как раденичи в первом ряду сомкнули щиты, а стоявшие позади них наклонили копья. И, едва войнарический отряд попытался двинуться вперёд, со стен крепостицы и из перелеска, что темнел поодаль по-над берегом, полетели стрелы. Гриди Буеслава мгновенно вскинули щиты, оберегая его. Предосторожность, впрочем, была излишней – ни одна стрела не полетела в сторону реки. Стрелки прицельно били только по изготовившимся к бою ратникам. Стрелы по большей части отскакивали от шлемов или застревали в щитах, но всё же среди войнаричей уже были и раненые, и убитые.
Когда обе рати сблизились, стрельба сначала со стороны перелеска, а потом и со стен сошла на нет. Никто из стрелков не желал попасть в своих. Войнаричи приободрились было, но радовались они рано. Потому что на них вдруг ударили с двух сторон раденические отряды, до сего времени остававшиеся в засаде – один из перелеска, второй из-за крепостицы, но с другой стороны.
Видевший всё это Буеслав рванулся было туда, но его коня тотчас ухватили под уздцы разом несколько рук. Один из десятников хмуро проронил:
– Охолонись, княжич! Им ты не поможешь, только голову сложишь попусту… А с тех, кто жив останется, князь после головы снимет – что не уберегли…
При взгляде на мрачные лица стоявших рядом гридей было ясно, что его просто скрутят, если попытается упорствовать и рваться в бой. Потому Буеславу осталось только наблюдать за происходящим со стороны да стискивать зубы в бессильной ярости.
Между тем раденичи, зажав с трёх сторон, теснили их дружину назад к броду. Благовид вдруг охнул, увидев, что левое крыло слишком сильно растянувшегося строя выходит к реке в стороне от брода. Здесь берега сближались, и Быстрица, недаром получившая своё название, закручивала водовороты, нарыв омутов под берегом. И именно туда многие и рисковали попасть. Сами ратники в пылу боя этого не замечали.
Лишь некоторое время спустя, когда уцелевшие кое-как добрались на свой берег, княжич сумел достаточно справиться с собой, чтобы вновь взять командование на себя. Потрёпанная дружина вернулась к месту прежней стоянки. Разложили костры, заново устроили постели из веток и лапника. Те, кто хоть сколько-то понимал в лекарском деле, перевязывали раненых.
Приготовили ужин, однако Буеслав даже не обратил на это внимания. Он сидел, уставившись в никуда, и только руки, то и дело сжимавшиеся в кулаки, выдавали, что он вовсе не окаменел, как могло показаться со стороны.
Благовид даже не пытался заговорить с ним. Однако княжич вдруг сам вскинул голову:
– Почему?! Почему братец мой может, а я нет? Что я, хуже его?!
Ярость в его голосе Благовида вовсе не удивила. Он нарочито спокойно заговорил:
– Братец твой что ни год – в походах. Да ещё науз ему чародеи княжьи сделали. Понятно, ему всё это легче даётся.
– Почему он смог к раденичам перейти, хотя людей у него меньше было? Сувор же говорил…
– Сувор ещё иное говорил. Они открыто на брод не лезли, переправлялись так, как я тебе советовал. Потому и смогли почти до Журавца дойти. А так мы и людей потеряли, и дела не сделали. Да ещё… – он помолчал. – Сдаётся мне, после прошлого лета раденичи на наш берег людей засылают – наблюдать. Так, небось, и про нас прознали, и что на брод пойдём. Потому и ждали нас там.
– Иному и быть нечему, – подал голос Пружайла. – А мы теперь, коли и попытаемся где в другом месте на ту сторону перебраться, нас и там встретят.
– Значит, переберёмся там, где они вовсе не ждут, – жёстко бросил Буеслав. – Через твердичей пройдём, а там уже и на Быстрицу выйдем – к верховьям поближе.
Оба собеседника воззрились на него так, словно у княжича вдруг выросли рога или ещё что-то подобное. Пружайла охнул:
– Да ты что, княжич! Да куда ж нам к твердичам лезть – себе на погибель? И так вон сколько народу потеряли!
В самом деле, погибших и утонувших на обратной переправе в войнарическом войске набралось несколько десятков. Ещё десятка два продолжать поход отказались после гибели боярича, который их вёл. Так что после первой же битвы от трёх сотен у Буеслава осталось меньше двух с половиной.
Однако убедить княжича им так и не удалось. Решили, как только раненые способны будут продолжать поход, идти вверх по Елице и искать подходящее место для переправы. Выждать это время в Еловце у Воеслава княжич отказался наотрез: он не желал встречаться с братом после столь бесславной переправы.
За окнами едва светало, когда Воеслав поднялся. Тихо, не потревожив даже отроков, спавших в верхних сенях возле его горницы (княжич чуть заметно усмехнулся: хороша стража!), он спустился вниз и вышел на двор. Заспанные конюхи, предупреждённые накануне, тотчас вывели ему осёдланного жеребца. Ни они, ни воротная стража, тоже едва продиравшая глаза, не удивились, что он куда-то едет один.
– Есть на Быстрице ещё один брод, – Яромир задумался. – Если на Берёзню, так для тебя и вовсе лучше его нет... Ладно, тебе всё едино отдых нужен – всю ночь, небось, в пути был. Поутру поедешь, провожатого я дам – самому тебе тот брод не найти.
Преждан увёл Огнеца в малый дружинный дом, где обосновались «соколы», а посадник отправил отрока, чтобы собрать на совет своих воевод.
***
Остаток дня Огнец провёл с «соколами». Гриди обрадовались ему, несмотря даже на то, с чем он приехал. Все знали, что битвы в этих местах стоит ждать когда угодно, если не войнаричи – так твердичи могут нагрянуть. Потому Огнеца по большей части расспрашивали, как они добрались до своих.
Ближе к вечеру в дружинный дом заглянул Молнеслав. Предстоящее противостояние с Буеславом хоть и занимало его, но всё же не настолько, чтобы забыть о других делах. И спрашивал он больше о том, как дела у Воеслава, как прошла его встреча с князем и о прочих подобных вещах. Узнав, что чародеи со времени возвращения Воеслава в Велегостье и до его отъезда в Еловец не пытались даже приблизиться к нему, но вроде бы вели себя спокойно и сдержанно, Молнеслав переглянулся с Громобоем. Ясно было, что эти их недруги (а во враждебности чародеев ни тот, ни другой ни мгновения не сомневались) просто выжидают чего-то. А вот то, что сейчас Воеслав в Еловце, всего-то в полутора днях конного пути от Журавца, оба приняли не без удовольствия.
Наутро, когда Огнец собрался выезжать, Молнеслав передал ему письмо. Гридю не требовалось пояснений. Приняв свиток, заботливо завёрнутый в кусок кожи, он спрятал его в сумку и вскочил в седло.
Проводник, которого дал ему посадник, знал здешние места как свои пять пальцев. И уже к закату они добрались до брода. Остановившись на берегу, проводник показал:
– Смотри, парень, вон там устье Берёзни, с полверсты, поди, отсюда будет. А брод здесь – вон, где заплески песчаные. И на том берегу – видишь, где большая ива? Вот рядом с ней и выберешься. Тут хоть и широко, да зато и глубина всего ничего. Сейчас-то, под конец травеня, может, по колено коню или чуть выше.
– Благо тебе буди, что довёл! – улыбнулся Огнец.
– Попутник в помощь! – откликнулся тот.
Спуститься по пологому берегу и перебраться на другую сторону оказалось несложно. За старой ивой обнаружилась тропинка, надёжно укрытая зеленью. Судя по тому, что ни человеческих, ни лошадиных следов на ней видно не было, пользовались ей по большей части лесные звери – спускаясь к реке на водопой.
До темноты ещё оставалось некоторое время, и Огнец направил коня по тропинке. Ночевать прямо на берегу Быстрицы он не хотел. Через некоторое время деревья расступились, и впереди показалась луговина, по которой змеилась серебристой лентой Берёзня. Здесь, на опушке, он и заночевал. Отсюда до займища Комаричей оставался всего день пути.
***
Стоя на берегу своей любимой заводи под кустом калины, девушка вглядывалась в воду. Уже не в первый раз с того дня, как узнала, что встреченным в лесу незнакомцем был сам княжич Воеслав, она обращалась к чарам, чтобы увидеть его. Зимой оконцем в ту даль, где был княжич, становилась чаша с водой, а сейчас вновь освобождённая ото льда речка.
В оконце чистой воды вновь, как в тот первый раз, появилось крыльцо терема. Над ним вовсю гремела гроза, но стоявший на крыльце княжич с явным удовольствием смотрел в небо, на тёмные тучи, то и дело освещавшиеся сполохами молний.
Со вздохом девушка повела рукой, позволяя видению угаснуть, и присела на камень здесь же, на берегу. Она сама не знала, что заставляет её раз за разом вызывать в воде облик княжича. Неужели дело только в том, что он единственный ничуть не испугался, когда она рассказала о своих родителях? Или же это сама Лада вложила в её сердце это влечение? Потвора вновь вздохнула. Что толку вспоминать ту встречу и мечтать о новой? Женится он всё равно не на ней – разве пара ему девчонка, выросшая в лесу?
– Да уж не влюбилась ли ты, Потворушка? – шепнул чей-то голос, тихий и одновременно звонкий, как весенняя капель.
Девушка не оглядывалась, знала – говорившую с ней до Ярилина дня увидеть не удастся. Хоть берегини давно уже на земле, но раньше Ярилы Сильного незримы для людей. И слышать их могут разве что ведуны да те, кто рождением своим связан с Той Стороной. А до Ярилы оставалось ещё дней десять. Потому она лишь так же тихо откликнулась:
– Сама не знаю… Не пара ведь я ему, да и девиц вокруг него столько – небось, давно уж про меня позабыл… Да вот тянет что-то…
– Макошь-матушка нити ваши совьёт – так и судьбы сойдутся, – в голосе берегини прозвучал негромкий смех.
– Не на беду бы только, – покачала головой Потвора.
– Как там у вас, людей, говорят? Судьба придёт – и за печкой найдёт? – берегиня уже открыто смеялась, и девушка невольно улыбнулась в ответ.
Слова берегини не слишком убедили её. Однако при одной мысли о Воеславе на душе становилось тепло.
Зимой, вызывая в чаше образ княжича, она видела его то в пути, среди заснеженных лесов, то в каких-то домах – видимо, там он проводил ночи или пережидал непогоду. Потом был какой-то бой, но подробностей чаша показать не могла. Однако после того, заглядывая вновь в воду, Потвора видела, что он как-то изменился, черты его словно прояснились. Но сейчас она лишь знала, что у Воеслава всё хорошо. Встретятся ли они вновь и какой будет эта встреча – юная ведунья не знала.
***
Огнец вернулся в Еловец в самом конце травеня, проведя вдали от Еловца дней десять. Передав коня челяди, он собирался идти в горницы к княжичу. Однако Воеслав уже сам вышел на крыльцо – Огнеца он ожидал. Впрочем, на дворе, на виду у многих, расспрашивал он гридя лишь о том, как прошла поездка и как дела у его родичей. Лишь позже, вместе с Огнецом поднявшись в горницу, повернулся к нему и требовательно взглянул в глаза:
– А вот теперь садись и рассказывай!
Сам он тоже сел на лавку, опершись локтями о колени и не спуская взгляда с Огнеца. Тот, устроившись напротив княжича, немного помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил. Прежде всего, о том, как его встретили в Журавце, что говорили. Передал письмо от Молнеслава. Однако разворачивать свиток Воеслав пока не стал, отложил на край стола. Выслушав, как Огнеца проводили до дальнего брода, княжич невесело усмехнулся:
– Вовремя тебя туда увели. Как раз Буеслав со своими к той поре до переправы добрались.
– Чем там дело-то обернулось? – вопросительно взглянул на него Огнец.
– А сам как мыслишь? – взгляд Воеслава сделался откровенно насмешливым. – Побили их раденичи и в реку сбросили. Уж сколько там полегло, сколько потом потонуло – про то не ведаю. Сюда Буеслав не возвращался, и куда с уцелевшими двинулся – неведомо… Ладно, давай дальше.
Огнец рассказывал, как добрался до родного займища, как родовичи обрадовались и ему, и вестям о Заренце, а сам внимательно наблюдал за княжичем. Собственно, о том, что две из трёх ночей на займище во время недавнего полюдья Воеслав провёл с его сестрёнкой, он прекрасно знал – сам же слышал, как Рябинка говорила об этом с матерью. Потому и не удивился, когда Воеслав коротко спросил:
– Сестрёнка как?
– Дитя ждёт, – так же коротко откликнулся Огнец. Потом улыбнулся. – Сказала, что нынешним летом всех женихов прочь погонит.
– Ну-ну, – непонятно усмехнулся княжич.
Ещё немного порасспрашивав, он отпустил Огнеца отдыхать. И лишь когда дверь за гридем закрылась, взял со стола письмо Молнеслава.
Письмо было коротким. Раденический княжич предупреждал о чужой ворожбе, неожиданно давшей о себе знать в окрестностях Журавца. Пока они ничего не могли с этим поделать – всех троих ждало Перуново святилище, и лишь после этого можно было попытаться разобраться, в чём дело. Воеслав нахмурился. Что-то подсказывало, что здесь не обошлось без Велемысла, но зачем ему это понадобилось?.. Впрочем, Молнеслав был прав: прежде нужно научиться всему, что смогут дать им в святилище.
Отложив письмо, Воеслав задумался. Чем раньше они доберутся до Перунова святилища, тем лучше. Однако он всё же собирался повременить несколько дней. Из памяти не шли слова встреченной прошлым летом девушки: «Коли до будущего кресеня не забудешь меня – приезжай. Тогда и поговорим». А до наступления кресеня оставалось всего ничего.
Глава 16
Буеслав сам не смог бы ответить, чего в нём сейчас больше – ярости, недоумения или чего-то ещё. Начиналось всё вполне удачно. Даже несмотря на отказ Воеслава дать людей – боярин Благовид, кормилец Буеслава, отправившийся в поход вместе с ним, развёл руками: и не придерёшься, вправду ведь порубежье.
До брода через Быстрицу добрались на второй день после выхода из Еловца. Будь в войске только всадники, быстрее бы получилось, а с пешими приходилось двигаться не так чтобы очень скоро. Сотник Пружайла, которому князь поручил сопровождать и по мере возможности оберегать Буеслава, вместе с Благовидом пытался убедить княжича переправиться где-нибудь подальше от брода. Конечно, пришлось бы потратить какое-то время на то, чтобы сколотить плоты, да зато и переправились бы, что называется, посуху. Оба подозревали, что полая вешняя вода ещё не до конца сошла, а значит – пешие ратники вымокнут хорошо если не по пояс. Однако Буеслав упёрся:
– Я не уж, чтоб по кустам ползать! Пойдём через брод!
Пришлось делать так, как он сказал.
Переходя вброд через Быстрицу, ратники вполголоса ругались. Глубина на середине брода сейчас была не так чтобы очень маленькая, а вода откровенно ледяная, так что промокшие значительно выше колен ноги застыли. Понятно, что радости это никому не добавило. Как и то, что ждало их на раденическом берегу.
Сначала навстречу вышел немаленький отряд из сторожевой крепостицы, что стояла невдалеке от брода. Те, кто уже переправился, торопливо строили ратников в боевой порядок. Княжичу и кормилец, и старшие из гридей его собственной дружины не позволили переправляться в числе первых, потому он мог лишь наблюдать за происходящим.
Руководство ратниками взял на себя сотник Пружайла. Со склона за рекой княжич не слышал, о чём он говорил с воеводой отряда, вставшего перед ними, зато отлично видел, как раденичи в первом ряду сомкнули щиты, а стоявшие позади них наклонили копья. И, едва войнарический отряд попытался двинуться вперёд, со стен крепостицы и из перелеска, что темнел поодаль по-над берегом, полетели стрелы. Гриди Буеслава мгновенно вскинули щиты, оберегая его. Предосторожность, впрочем, была излишней – ни одна стрела не полетела в сторону реки. Стрелки прицельно били только по изготовившимся к бою ратникам. Стрелы по большей части отскакивали от шлемов или застревали в щитах, но всё же среди войнаричей уже были и раненые, и убитые.
Когда обе рати сблизились, стрельба сначала со стороны перелеска, а потом и со стен сошла на нет. Никто из стрелков не желал попасть в своих. Войнаричи приободрились было, но радовались они рано. Потому что на них вдруг ударили с двух сторон раденические отряды, до сего времени остававшиеся в засаде – один из перелеска, второй из-за крепостицы, но с другой стороны.
Видевший всё это Буеслав рванулся было туда, но его коня тотчас ухватили под уздцы разом несколько рук. Один из десятников хмуро проронил:
– Охолонись, княжич! Им ты не поможешь, только голову сложишь попусту… А с тех, кто жив останется, князь после головы снимет – что не уберегли…
При взгляде на мрачные лица стоявших рядом гридей было ясно, что его просто скрутят, если попытается упорствовать и рваться в бой. Потому Буеславу осталось только наблюдать за происходящим со стороны да стискивать зубы в бессильной ярости.
Между тем раденичи, зажав с трёх сторон, теснили их дружину назад к броду. Благовид вдруг охнул, увидев, что левое крыло слишком сильно растянувшегося строя выходит к реке в стороне от брода. Здесь берега сближались, и Быстрица, недаром получившая своё название, закручивала водовороты, нарыв омутов под берегом. И именно туда многие и рисковали попасть. Сами ратники в пылу боя этого не замечали.
Лишь некоторое время спустя, когда уцелевшие кое-как добрались на свой берег, княжич сумел достаточно справиться с собой, чтобы вновь взять командование на себя. Потрёпанная дружина вернулась к месту прежней стоянки. Разложили костры, заново устроили постели из веток и лапника. Те, кто хоть сколько-то понимал в лекарском деле, перевязывали раненых.
Приготовили ужин, однако Буеслав даже не обратил на это внимания. Он сидел, уставившись в никуда, и только руки, то и дело сжимавшиеся в кулаки, выдавали, что он вовсе не окаменел, как могло показаться со стороны.
Благовид даже не пытался заговорить с ним. Однако княжич вдруг сам вскинул голову:
– Почему?! Почему братец мой может, а я нет? Что я, хуже его?!
Ярость в его голосе Благовида вовсе не удивила. Он нарочито спокойно заговорил:
– Братец твой что ни год – в походах. Да ещё науз ему чародеи княжьи сделали. Понятно, ему всё это легче даётся.
– Почему он смог к раденичам перейти, хотя людей у него меньше было? Сувор же говорил…
– Сувор ещё иное говорил. Они открыто на брод не лезли, переправлялись так, как я тебе советовал. Потому и смогли почти до Журавца дойти. А так мы и людей потеряли, и дела не сделали. Да ещё… – он помолчал. – Сдаётся мне, после прошлого лета раденичи на наш берег людей засылают – наблюдать. Так, небось, и про нас прознали, и что на брод пойдём. Потому и ждали нас там.
– Иному и быть нечему, – подал голос Пружайла. – А мы теперь, коли и попытаемся где в другом месте на ту сторону перебраться, нас и там встретят.
– Значит, переберёмся там, где они вовсе не ждут, – жёстко бросил Буеслав. – Через твердичей пройдём, а там уже и на Быстрицу выйдем – к верховьям поближе.
Оба собеседника воззрились на него так, словно у княжича вдруг выросли рога или ещё что-то подобное. Пружайла охнул:
– Да ты что, княжич! Да куда ж нам к твердичам лезть – себе на погибель? И так вон сколько народу потеряли!
В самом деле, погибших и утонувших на обратной переправе в войнарическом войске набралось несколько десятков. Ещё десятка два продолжать поход отказались после гибели боярича, который их вёл. Так что после первой же битвы от трёх сотен у Буеслава осталось меньше двух с половиной.
Однако убедить княжича им так и не удалось. Решили, как только раненые способны будут продолжать поход, идти вверх по Елице и искать подходящее место для переправы. Выждать это время в Еловце у Воеслава княжич отказался наотрез: он не желал встречаться с братом после столь бесславной переправы.
***
За окнами едва светало, когда Воеслав поднялся. Тихо, не потревожив даже отроков, спавших в верхних сенях возле его горницы (княжич чуть заметно усмехнулся: хороша стража!), он спустился вниз и вышел на двор. Заспанные конюхи, предупреждённые накануне, тотчас вывели ему осёдланного жеребца. Ни они, ни воротная стража, тоже едва продиравшая глаза, не удивились, что он куда-то едет один.
